С чистого листа

Прекрасная ночь облегчения не принесла. Рокэ пил, позволяя распутным девицам обвиваться вокруг него виноградной лозой, поглядывал на млеющего Марселя, который не сводил взгляда с кокетливой Софии, гадал, отчего так несчастен застывший в кресле мраморным изваянием капитан Джильди… Последний явно жалел, что не смог отказать Валме и позволил втянуть себя в данное непотребство. Рокэ лишь усмехался, чувствуя себя ничуть не лучше Луиджи. Правда, капитан мог угрюмо напиваться, отклоняя навязчивый интерес «пантерок». Ворон же подобного себе позволить не мог: репутация… Да и не для того он сюда пришел, чтобы изображать вселенскую скорбь, как бы ему этого не хотелось. Бесконечный треп захмелевших дур ни о чем, ответные, чуть прикрытые вежливостью колкости… Нестройное пение Марселя, хмурый взгляд Луиджи… Рокэ по очереди сжимал в объятиях страждущих его любви женщин: одну, другую, третью… не ища в себе нежности для них, не заботясь о том, что на смуглой коже Латоны наутро проступят темные следы от его пальцев. Он вбивался в податливые тела, но утолить свою жажду не мог ни одной из них, распаляясь и возбуждаясь лишь воспоминаниями о мучивших его снах, в которых он покрывал призывно улыбающегося Ричарда, оглаживая и лаская угловатое, мальчишеское еще тело. Вино лилось рекой, замутняя и сглаживая острое неудовлетворение происходящим. Ночь никак не заканчивалась. Лишь одна из «пантерок» выбыла из игры — толстушка Клелия, отрубившись прямо на ковре посреди соседней комнаты. Марсель разошелся не на шутку, опьяненный страстью чернооких пленниц; Луиджи тихо страдал, прикрыв лицо руками… Оставшиеся в гостиной продолжали терзать слух Рокэ распутной, пьяной болтовней… — Вы любили по-гайифски? — облизнула губки рыжая Ариадна, поедая глазами Ворона и ожидая от него откровения. Дура! — О да, — невесело усмехнулся маршал, — хорош бы я был, если бы не вкусил любви по-имперски. В наше время это просто неприлично. Мне было девятнадцать… Зачем он это говорит? Может, для того, чтобы неожиданно остро и неприлично трезво глянувший не него Марсель не увидел больше, чем нужно? Скрывать свои чувства не сложно, если с пошловатой улыбкой на губах удовлетворять любопытство не в меру распущенных офицеров вражеского разбитого тобой флота. Он болтает, почти честно вспоминая юношескую глупость, пусть слушают… Девицы в восторге, Луиджи морщится, Марсель хохочет. Хорошо. Ночь, пропитанная винными парами и запахом похоти, медленно, подобно ползущей по склону улитке, уступает место зарождающемуся рассвету. Рокэ не спится. Дом давит на него духотой. А в приоткрытые окна веет свежим, морским воздухом. Алва поднялся и вышел на увитую плющом террасу. Вышел и вслушался. В предрассветной тишине послышался гулкий стук копыт. Любопытно… Рокэ шагнул навстречу приближающемуся звуку и оказался у ворот. Остановился и замер. Медленно, чудовищно медленно, позволяя разглядеть себя в мельчайших подробностях, к нему приближался всадник. Знакомый силуэт отчетливо прорисовывался на фоне слегка посветлевшего неба. Ошибиться было невозможно. Рокэ узнал Сону и сидящего в седле Ричарда. В лицо ударил холодный, пронизывающий чуть ли не до костей ветер, так и норовивший сорвать с Алвы простыню, в которую маршал был обернут. Ветер бесновался, гнал прочь, но отчего-то он совсем не касался замершего напротив Алвы юного оруженосца. На голове Дикона не шелохнулась ни одна прядь. — Эр Рокэ, — выдохнул мальчишка, глядя на маршала полными нежности глазами, — наконец-то я нашел вас. Теперь все будет хорошо. Идемте скорее со мной. Рокэ зачарованно смотрел, как его личное наваждение протянуло руку, на которой темнело фамильное кольцо Дома Скал. Как так? Ведь оно у Рокэ, в дорожном сундуке, спрятанное в небольшой, вделанный в дерево, тайник… Впрочем, какая теперь разница? — Ричард… — сорвалось с губ Рокэ. А в голове заторможено проплыла мысль: «Ты ведь Ричард, мальчик мой, я вижу…» — Идемте, монсеньор, — Окделл, не Рикардо, улыбался точно так, как делал это всякий раз, приходя к Рокэ во снах. Обещающе, влекущее, зовуще… — Мне нужно кое-что сказать вам. — Дик… — Алва сделал шаг, сокращая расстояние до воплотившейся наконец в жизнь безумной мечты. Казалось, стоит лишь протянуть руку, и можно будет коснуться теплой руки своего мальчишки. Ричард… Сделать шаг и стащить юношу с Соны, прижать к себе, коснуться мягких, податливых губ. Рокэ сделал еще шаг, за ним другой, шалея от захватившего его безоглядного счастья… Вдруг под ноги ему кинулся громадный, сверкающий зелеными глазами котяра и зло зашипел на всадника. Сона всхрапнула и поднялась на дыбы. Лицо Ричарда исказилось, стало оплывать и меняться, а фигура съеживаться. Не успел Ворон опомниться, как перед ним, оседлав безликую пегую кобылу, зло кричала на все еще шипящего кота безобразная, одетая в кружева девочка. Разрубленный Змей! Рокэ отшатнулся. Сердце маршала сковал ледяной холод. Маленькая наездница зло фыркнула на Алву: — А ведь ты почти поверил! Сильно мой король запал тебе в душу! — Пошла прочь! — процедил сквозь зубы Рокэ, передергивая плечами от отвращения и подхватывая на руки взъерошенного кота. — Я еще вернусь, — криво усмехнулся чудовищный ребенок, — когда тоска окончательно выпьет твою душу, тогда ты пойдешь за мной, побежишь, поползешь на коленях, не слушая голоса разума, будешь с упоением целовать его руки, однажды поднесшие тебе яд! Рокэ уже не слушал. Прижимая к себе кота, удивительно теплого и живого среди сковавшего округу холода, он быстро, не оборачиваясь, шел к дому, с ужасом понимая, что уродливая бестия права. Если так пойдет и дальше, он не сможет найти в себе силы отличить явь от морока: уже не смог. И если бы не появившийся так во время зеленоглазый комок шерсти, неизвестно, чем бы все закончилось. Сил терпеть все это больше не было. Он должен найти возможность, чтобы повидать живущего под присмотром Суавеса мальчишку, кем бы тот сейчас ни был, пусть это будет непросто, пусть его ждет разочарование — так даже лучше. Он должен увидеть Ричарда или Рикардо — не важно, иначе не выдержит и просто сойдет с ума.