Scrappy fragments

Стив смотрит на Зимнего и не может не замечать, как тот красив. Это болезненная красота, подчеркивающая тончайшие черты лица, заостряющая их. Он горит пламенем свечи – бледный, с яркими синими глазами, в блеске которых уже слишком много лихорадки. Зимний очень старается. Слушает музыку – старую, современную, ищет в ней ответы на самые сложные свои вопросы, надеется, что ритм напомнит ему, как поменять траекторию движения, поломать или сделать плавнее. Как выжечь из себя смертоносную резкость, как снова научиться танцевать. Стив иногда наблюдает за ним – когда он сидит на полу гостиной, разложив вокруг себя книги, и пытается вспомнить, знакомы ли ему какие-нибудь названия. Когда он долго выбирает себе фильм, а затем садится на диван и смотрит, стараясь не отвлекаться. Когда он заваривает чай и предлагает Стиву – тихо, практически вкрадчиво, с какой-то чуть ли не надеждой. Над всем, что делает Зимний, царит какая-то обреченность. Он все чаще приходит и пытается поговорить. О незначительных вещах, о недавних наблюдениях, и боится спросить то, что тревожит его больше всего. Почему ничего не выходит? Почему он не может жить, как нормальный человек? Зимний чувствует эту обреченность и не знает, куда от нее деться. Все чаще не заканчивает начатые дела. Все чаще сидит в одиночестве и бездумно смотрит в пустоту. Потому что понимает. Больше всего Стиву хотелось бы помочь. Подойти, обнять, успокоить и пообещать, что все будет хорошо. Но они оба знают, что не будет. Мертвец живет с ним под одной крышей. Он умер когда-то, уже очень-очень давно. Сорвался с проклятого поезда – по вине Стива или по своей собственной, или по вине тех, кто потом пытался его воскресить, кто теперь уже разберет. Его пересобрали, заставили двигаться, придали грацию, изящество, силу. Влезли в голову, изменили сознание. Но только не оживили. И теперь он понимает: как бы он ни старался, что бы ни делал – он мертв, и у его истории не будет счастливого конца.