Scrappy fragments

Ночами он долго не может уснуть. Уставшими, воспаленными глазами смотрит в растрескавшийся потолок, пытается дотянуть до промозглого утра. Боится снов со жгучими кошмарами, ждет их, потому что в них – ключи, подсказки, иногда практически готовые ответы. Засыпает в тягучем страхе. В самый-самый темный час, в полночь сознания. Замирает в секунде покоя на границе между реальностью и грезами. Когда появляется поезд. У поезда плохая память, он заставляет все оставить в прошлом – пьянящие летние ночи, смех и тихие разговоры, стирает образ Стива, которой и так вечно раздваивается и ускользает. Он спит и слышит стук его колес на самом краю сна, одинокий и далекий голос. Поезд зовет, уходит, пропадает под пологом ночи, грустно выдыхает дым из труб – этот вздох ужасен… как множество вздохов множества людей, умирающих, не желающих умирать и уже ушедших. Он просыпается, хватает пожелтевшую бумагу и карандаш. Рисует, рисует долго, бездумно, исступленно и механически. Рисует поезд, потому что в его снах с поезда все начинается, хоть он и появляется, чтобы забрать воспоминания. Пытается зарисовать человека-на-мосту – Стива – и каждый раз не может. Он помнит его, руки – сила и мощь, белая кость, оплетенная тугими мышцами под загорелой кожей. У Стива из его воспоминаний совершенно другие руки – тонкие, хрупкие, руки художника и музыканта, в них нет силы, только плавное изящество. Рисовать его очень трудно. Ухватиться, не потерять – как будто его образ только на бумаге и обретает смысл. Выстроить скользкие воспоминания в памяти так сложно, их обрывки приходят во сне, а после – исчезают следами ног на песке, волны смывают их, ветер разглаживает. И он рисует, чтобы не забыть. Рисует двух мальчишек, лежащих на зеленой траве, совсем не похожих друг на друга – ни ростом, ни характером. Они лежат, голова к голове, болтают обо всем на свете, почти счастливые, вполне довольные собой. Что это за сны? Мечты человека по имени Баки. Его собственные мечты. Его воспоминания ваяло безумие, а теперь верно брало свое. Он рисует кресло. Он видит людей вокруг себя, они говорят, но боль настолько оглушительна, что остается только читать по губам. Воля этих людей, пропускающих через него багровые волны агонии, выталкивает воспоминания, стирает их, переделывает его самого, пересоздает заново. Он пытается кричать, но никто не слышит, как ни надрывайся, как ни перекрикивай грохот в ушах, пока наживую отдирают сознание. Свет вокруг него становится ослепительно красным. «Я умру! Умру!» – думает он. Но кресло не убивает, только вопит электричество, принося боль, вновь и вновь терзая тело. Сквозь красное марево он видит Стива – тот подходит к нему, протягивает сильную руку, как будто хочет коснуться. Он должен остановиться, разве Стив не видит его агонию? Разве он не видит, как кресло прожигает его, а на кафельный пол с ногтей стекает боль? Стиву плевать, боли он не боится и не видит перед собой человека, с которого живьем отодрали личность. Его настойчивое прикосновение глушит ощущения, успокаивает, остужает, дарит прохладу. – Тише, тише, – шепчут теплые губы, утыкаются в висок, задевая соленые капли пота, отгоняют обступивших кресло людей. Стив проводит ладонью меж его судорожно сведенных лопаток, тело расслабляется, он тянется к этим рукам, трется о них горящей кожей, шершавой от пронизывающих всполохов электричества. Когда Стив целует его, вдруг накатывает ощущение жутковатого восторга, хочется смеяться и плакать одновременно. Он просыпается со сладостью на губах, кровь словно подернулась ржавчиной, во рту – горячее дыхание Стива и привкус ночной сырости. Внизу живота тугим клубком затягивается возбуждение. Он не может понять, чьи яркие сны видит, чьи жаркие фантазии освобождают его от кошмаров. Он снова рисует. Сильные руки и требовательные губы. Во сне он прижимает Стива к кровати. Она натужно скрипит под тяжестью двух мужских тел, Стив тихо стонет, и стон этот сулит все и сразу, вырывает его из вязкого настоящего, возвращает в прошлое, больше ему не принадлежащее. Ладонь замирает на ключицах Стива – металл на тонкой коже – мешает дышать, чуть сдвинь руку, призрак дыхания останется на ней. Он чувствует, как стучит сердце Стива, четко и ритмично. Как часы. Единственные во всем мире, которые в унисон с сердцем Баки, отсчитывают время далекого прошлого. Их прошлого. Он любит такие сны, шальные и дразнящие, в которых нет боли. Которые дадут о себе знать под утро. Ему все равно, он мечтает вспомнить вкус Стива, но даже не знает, возможно ли это. Во сне он ложится рядом со Стивом, и тот обнимает. Чтобы согреть и успокоить, и самому почувствовать – Баки рядом с ним и нуждается в нем. Он рисует то, что принимает за память, хотя и не может почувствовать грань между воспоминаниями и мечтами. Мечтами человека по имени Баки. Его собственными мечтами. Он рисует исступленно и механически, потому что не хочет потерять эти образы, не хочет снова забыть. И он надеется. Тихо, в самой глубине души, не признаваясь в этом себе самому, он надеется, что однажды эти рисунки приведут Стива к нему.