История спасения

Стефан еще примерно около часа провел с Карлом на кухне. Они допили бутылку и детально обсудили все мельчайшие подробности своего преступного плана. Слуга выглядел вполне уверенно, чего нельзя было сказать об офицере. — Ну, смотри, Карл! — говорил Стефан. — На великий грех я иду! Я, конечно, хорошо знаю своего брата и вполне могу предсказать, как он будет вести себя в той или иной ситуации, но, ты сам понимаешь, что любой человек может ошибаться. Ведь чужая душа — потемки. Вдруг он взбесится и прикажет разом расстрелять всех своих слуг, в том числе и Ребекку! Равиль никогда мне этого не простит! У тебя точно получится договориться с какой-либо служанкой на его вилле? Выходит, что в наш заговор будут вовлечены другие люди! Смогут ли они держать язык за зубами? Карл заверил, имеются надежды на положительный исход их авантюры. По его словам, в лагере существовала достаточно многочисленная группа из сильных узников, мужчин и женщин, которые достаточно веско влияли на все события, здесь происходящие. Под их влиянием тот или иной человек мог быть подставлен, казнен или же, наоборот, спасен. Для Стефана это была не новость. Он отлично знал, что часть узников активно сотрудничали с гитлеровцами, а другие, наоборот, составляли им оппозицию. Он, под рюмочку, поинтересовался, на какой же стороне находился сам Карл. Тот скупо улыбнулся. — Скажу вам честно, господин офицер, с того момента, как я попал в это место, мне приходилось держать нейтралитет, и я старался действовать по совести, но, позже, все же склонился сотрудничать с действующим режимом. Поэтому для меня ваша воля — закон. — Но я ведь не олицетворяю собой весь режим именно таким, каков он есть, — усмехнулся Стефан. — Да и то, что мы задумали, мягко говоря, является преступной провокацией. — Это так, — охотно кивнул Карл, — однако, находясь на службе в качестве вашего личного слуги, я обязан выполнять именно ваши распоряжения, какими бы они ни были. — Да уж, хорошая отмазка для твоей совести, — оценил Краузе. — Ладно. Тогда действуем, как и договорились. И ждем результата! Все следующие две недели нервы Стефана были оголены до предела. А вдруг он грубо промахнулся в своих расчетах? Ведь тиф являлся смертельным заболеванием. Инкубационный период длился от десяти до четырнадцати дней, потом у человека поднималась температура до сорока градусов, которая сопровождалась бредом и сыпью на теле. Заразиться было очень легко — через укусы обычных вшей, перешедших с тела больного человека на здоровое. Большинство узников неминуемо погибали, главным образом потому, что их никто не лечил. Их просто отправляли в «медицинский» барак, где они находились без всякой помощи, в условиях полной антисанитарии, без еды и какого-либо элементарного ухода. Медиками в том бараке были те же заключенные, кто-то из них, может, и сочувствовал несчастным, но у них, чтобы помочь им, не было ни сил, ни ресурсов. Зато имелось определенное и однозначное распоряжение. Если человек в течение недели не шел на поправку, ему полагалось делать смертельную инъекцию. Еще теплые трупы, накопившиеся за ночь, сваливали у барака в общую кучу, а утром их загружали в грузовик, чтобы отвезти в крематорий. Но, конечно, все равно некоторые узники получали необходимое лечение. Это происходило, если за кого-то из них ходатайствовал офицер, или же он пользовался среди заключенных авторитетом. Карл рассказал, что сам переболел тифом, когда находился здесь в первые месяцы. Ему делали уколы антибиотиков, и после он очень быстро пошел на поправку. Также он утверждал, что знал молоденькую девочку, которая выжила, правда благодаря тому, что в бараке одной из врачей была ее мать. Но это, конечно, единичные случаи. В основном все заболевшие были обречены. Иными словами, Стефан просто не находил себе места в ожидании желанных вестей, а также нервничал об их последствиях. С Равилем в эти дни он держался корректно, старался ничем не раздражать несчастного парня и не обижать его. Равиль понимал, что что-то творится за его спиной, то, о чем он не знал, поэтому изнывал от неизвестности. Как он ни расспрашивал Карла или Стефана, те оба упорно молчали. По вечерам парень сам стал ластиться к немцу, ложился ближе, гладил по плечам, тонкими пальцами перебирал волоски на его торсе. Стефану были, конечно, приятны подобные знаки внимания, но он отлично понимал, что парнем движет отнюдь не симпатия, а элементарная корысть. В один прекрасный день он не выдержал и высказал это Равилю. — Я знаю, что ты меня ненавидишь! — вспылил он. — Веди себя естественно, как обычно. Мне не нужны твои фальшивые ласки и поцелуи. Одной задницы вполне достаточно! — Вот зря ты так, — расстроено бросил ему Равиль. — Я совсем не считаю тебя пропавшим человеком, у которого нет души, и который не достоин любви. Напрасно ты меня отталкиваешь. — Я не отталкиваю, — отмахнулся Стефан, — но и неискренность тоже не люблю. Они слегка поцапались. И все же Стефан чувствовал, что отношение Равиля к нему стало несколько теплее. Может, поверил, наконец, что в обществе немца ему ничто не угрожало, и что Краузе действительно хотел вытащить их всех, в том числе и Ребекку, из этого ада? И опять на Стефана накатывала очередная волна ужаса. А вдруг все пойдет не так как они задумали, и девушка погибнет? Ведь тогда окажется виноват именно он! Мужчина гнал от себя панические мысли, продолжал ходить на службу и заниматься своими повседневными, ставшими обычными для него делами, а именно — каждый день уничтожать тысячи невинных людей. Стефан знал, что все равно не сможет жить после всего этого. Он не понимал, как другие офицеры, типа Отто Штерна, переносят окружающий их кошмар, как будто не позволяя себе задумываться о жуткой сущности происходящего. Однако он заметил, что многие из них, особенно те, кто попал в лагерь после госпиталя, в первую же неделю пребывания подавали рапорт перевести их служить в другое место, даже если им вновь окажется восточный фронт. На такие заявления было положено отвечать отказом. Ведь кто-то должен был и здесь находиться. Многие офицеры после начинали безудержно пить, практически в открытую употребляя алкоголь прямо с обеденного времени. Стефан и сам заметил, что гораздо чаще, чем раньше, стал прикладываться к бутылке. Но, как и некоторым остальным, ему было уже наплевать на все, в том числе и на свое здоровье. Иногда он задумывался о том, чтобы убить себя, свести в могилу, лишь бы скорее покончить с позорной жизнью, которую ему навязали. На этом свете его держали только Равиль и желание подарить парню будущее. Как разумеется, держал еще и Данко. Яркий, словно лучик света, пацаненок запал офицеру в самое сердце, и Стефан с огромным удовольствием играл с ним, добывал для него новые игрушки и книжки, какие-то одежки, читал ему и с обожанием смотрел на его пухлые щечки с очаровательными ямочками. Ему хотелось верить, что этот мальчик лет через двадцать, став зрелым мужчиной, собравшись в кругу своей большой семьи, вдруг случайно вспомнит имя офицера Стефана Краузе, который просто так, мимоходом, повинуясь своей неожиданной прихоти, спас ему жизнь. И это было не тщеславие, а просто придавало хоть какой-то смысл его убогому, беспросветно-серому существованию в том месте, где он каждому несчастному за колючей проволокой приходился убийцей и врагом. По ночам офицер часто не спал, а лежал, широко распахнув глаза, и бездумно смотрел в потолок. Одиночество настолько угнетало его, что просто не было сил жить. Одиночество с самой колыбели. Мать его хотела дочку, а родился он — полное разочарование. Из-за этого ей пришлось пойти на третью беременность, опять терпеть разрывающую, адскую боль, рожая дитя, а желанная девочка вскоре умерла. После смерти дочери их мать так и не пришла в себя, полностью замкнувшись и отгородившись от семьи. Отец успешно делал военную карьеру и сохранял для приличия видимость благополучного брака. Стефан с малых лет был предоставлен сам себе и оказался во власти старшего брата, который бесконечно избивал его, третировал и в дальнейшем склонил к сексуальной связи. А потом — потеря единственного любимого человека. Получалось, он предал своего Мойшу дважды. Впервые — когда был так неосторожен, позволив Гансу прознать про их связь. И во второй раз, когда малодушно согласился истреблять еврейский народ, согласно идеологии, которую ему навязали и в которую не веровал. А вдруг Мойша погиб именно здесь? Когда и в какой он сгорел печи? Кто росчерком своего пера послал его туда? Эти мысли не давали Стефану покоя ни днем, ни ночью, порой он был готов выть и грызть подушку. Центром его существования в это время стал Равиль. И нужно было как угодно, любыми путями спасти для него Ребекку. — Стефан!!! Офицер резко открыл глаза. Очевидно, его организм не выдержал, и он все же провалился в тяжелый сон. — Стефан, — горячо шептал ему в ухо Равиль. — Там подъехала машина, она сигналит. Вас, наверно, срочно вызывают! — Да, да… Мужчина вскочил с постели, не забыв при этом чмокнуть юношу в шею, быстро умылся ледяной водой. Равиль тоже встал, помог ему облачиться в форму и застегнуть все пуговицы. Сердце у офицера билось, как сумасшедшее. Итак, свершилось! Либо это конец всему, либо начало всего! Он выбежал за ворота своего дома. У автомобиля его поджидал взволнованный Маркус Ротманс. — Господин офицер! — возбужденно проговорил он. — Произошло большое несчастье. Как я узнал, наш уважаемый господин комендант вдруг тяжело заболел среди ночи. Менгеле перевез его к себе в больницу. Стефан огромным, нечеловеческим усилием воли начисто стер с лица победоносную улыбку, мгновенно сменив ее на приличествующую случаю застывшую скорбную маску. — Ты шутишь?! — озабоченно вскричал он, тщательно следя за тоном, чтобы не выдать свою радость, ведь нужно было помнить о сидевшем в машине водителе, навострившем свои уши. — Что с моим братом?! — Не могу знать, господин офицер! Но я уже звонил в госпиталь. Господина коменданта содержат в строжайшем карантине, и все посещения строго запрещены! — Ты, зараза, звонил в госпиталь, но не позвонил прежде всего мне?! — в деланной ярости набросился на него Стефан. — Тупой негодяй! — Простите… — Но у него, надеюсь, не это… Как же называется… Подскажи мне! Не тиф ли это случайно? — Не могу знать, — ошарашенно заморгал глазами Маркус. — Доктор Менгеле мне не докладывает. Лучше вам самому поинтересоваться у него, как обстоят дела. Но я точно знаю, что с этого момента вы, господин Краузе, исполняете все обязанности коменданта лагеря. Нам сейчас предстоит провести утреннее совещание. Я надеюсь, что мы справимся. — В машину! — гаркнул на него Стефан. Когда они отъехали от дома, Краузе, который сел на переднем сиденье рядом с водителем, нарочито небрежно повернул голову назад, в сторону своего секретаря и негромко полюбопытствовал: — Маркус. А ты не знаешь, что творится у господина коменданта на вилле? Где его слуги? Он, в предчувствии, что заболевает, их случайно не расстрелял?