История спасения

Равилю очень сильно повезло, что офицер Штерн оказался настолько пьян и не понял смысла произнесенной парнем фразы. До немца просто не дошла суть намека на то, каким образом его будет благодарить Стефан, и он зацепился за последнее предложение. — Так ты у меня ничего не просил? А я и не для тебя это делаю, — хохотнул он. — Мне вообще плевать на тебя, еврей. Пошел вон! Равиль, испытав огромное облегчение, собрался было уже рвануть из гостиной в выделенную ему комнату для слуг, где он обитал сейчас в одиночестве, так как Штерн принципиально не держал при себе никакую прислугу. Ему вполне хватало общества Луизы и адъютантов, которые делили с ним досуг, пили, составляли компанию в развлечениях и, если было нужно, таскали его, пьяного и сраного, по всему лагерю. Юноша уже находился у дверей, как, услышав странные звуки, обернулся и замер. Он увидел, что Отто, поднявшись с дивана, вдруг покраснел, схватился руками за горло и начал хрипеть и падать. В момент в воспоминаниях Равиля возник образ покойного коменданта Райха, который вел себя точно так же, а после упал и неожиданно умер. Да что же это такое, что за проклятие?! Неужели и этот фашист сейчас подохнет у него на глазах? Не трудно догадаться, кого обвинят в смерти Штерна и что за этим последует! Тем временем Отто, продолжая хрипеть и подозрительно булькать, начал валиться на пол. Охвативший парня ужас сковал тело, его будто на миг парализовало, но потом он совладал с собой и бросился к злосчастному помирающему немцу. — Что с вами, господин офицер? Он схватил Штерна за торс, поддерживая и стараясь не дать ему упасть. Тем временем, господина офицера вырвало прямо на ковер, и после этого он глубоко задышал, видно, что ему сразу стало легче. — Отведи меня в спальню, — слабым голосом попросил он юношу. Равиль так разозлился, что был готов его убить. Вот же пьяный придурок, как напугал! Он помог офицеру добраться до кровати и лечь, убедился, что фриц вырубился, хоть дрова на нем коли, а потом окликнул Луизу, которая гуляла во дворе виллы со своей дочкой. Они вместе замыли ковер и прибрали бардак, который Штерн устроил в гостиной. — Я подумал было, что он умирает, — жалобно бормотал парень, оправдываясь перед Луизой. — Вот был бы номер, если бы он на моих глазах испустил дух уже второй по счету комендант Биркенау! Кошмар, после этого просто так бы меня не убили. Шкуру бы содрали. Я, наверно, уже весь седой… Луиза посмеивалась, сказав, что Отто уже не впервые напивался до мертвецкого состояния и падал там, где стоял, засыпая прямо на грязном полу. — Совесть их мучает, вот они и пьют, как свиньи, — пояснила она. А Равиль продолжал изнывать в безызвестности. Просыпаясь каждое утро, он с тоской смотрел в окно в ожидании Стефана. Наконец, он не выдержал и решился обратиться к Штерну с вопросом: — Господин офицер, извините меня, но не знаете ли вы, когда же приедет господин Краузе? — Соскучился? — пошловато усмехнулся Отто. — Он здесь уже, я имею в виду, в Освенциме. Приехал сегодня утром. Так что готовься, примчится с минуты на минуту. Закончилась моя спокойная жизнь. Принесла нелегкая седого дьявола. Тебя увидит, какой ты стал тощий, и все, мне крышка. Равиль от этого такого долгожданного и в то же время неожиданного известия охнул и отступил. Отто Штерн, нервно одергивая на себе китель, прошествовал мимо, и юноша тут же опрометью бросился в ванную комнату для слуг. Там он нерешительно приблизился к зеркалу. Зрелище было печальное. Он оставался ужасающе худ, правда, лицо его несколько посвежело, и глаза не выглядели столь запавшими, да и чувствовал он себя уже значительно лучше и бодрее. Но все равно внешность его была, как он считал, безнадежно испорчена. Он оторвал взгляд от зеркала и некоторое время огорченно разглядывал свои ладони, трогал огрубевшую кожу. Ссадины и мозоли уже почти зажили, но в целом кожа рук, конечно, была обезображена. Удрученный, полный томительных и дурных предчувствий, он тщательно умылся, потом старательно отгладил свой серый костюм слуги, который постирал вчера на ночь, снял пижаму и переоделся. Чтобы преодолеть волнение и скоротать время томительного ожидания, он решил заняться полезными домашними делами и принялся в помощь Луизе чистить картошку. Весь день он ходил сам не свой, маялся и шатался, словно неприкаянный, из угла в угол. Чем бы он не занимался: мыл полы, топил камин, драил кастрюли, развешивал белье, колол поленья — перед глазами у него был один лишь образ его светлоглазого офицера. Какого чуда ждал Равиль? Ему самому это было непонятно. Ведь Стефан все время, что был в Берлине, считал его мертвым, а значит, мысленно с ним давно уже попрощался. По иронии судьбы, адъютант Отто Штерна сообщил своему офицеру, что после скоропостижной смерти коменданта Райха всех слуг, находящихся у него в доме, расстреляли, о чем сам Штерн и сообщил по телефону, когда созванивался с Краузе. Вскоре стемнело. Нервы Равиля к этому времени накалились до предела. Он сидел на своей кровати в полной темноте, вжавшись в угол. Душа его рыдала. Что-то подсказывало ему, что если он сегодня не увидит своего офицера, то они не встретятся более никогда. Напряженно вслушивался он в лагерную ночную тишину, чутко улавливая каждый звук, будь то лай собак или же рев мотора мотоцикла патрульных, проезжающих мимо комендантской виллы. Казалось, что он даже на какое-то время задремал, прислонившись спиной к холодной стене. От внезапного шума он распахнул глаза, зрачки его расширились, и он весь напрягся. Во дворе виллы взвыла собака, громко хлопнула входная дверь. Стефан! Равиль сразу же узнал его голос. Душа рванулась к нему, хоть беги навстречу, одновременно вдруг все существо его охватил такой страх, что захотелось спрятаться. Тяжелые шаги. Дверь распахнулась. Стефан стоял в проеме, освещенный светом. В темной комнате он не мог увидеть Равиля, который, натянув одеяло чуть не до бровей, продолжал зябко в него кутаться. — Равиль! — тихо окликнул Стефан. — Стефан! В момент Равиль выбрался из-под одеяла и через секунду, слетев со своей жесткой койки, уже повис у офицера на шее. Они судорожно сжали друг друга в объятиях, Стефан впился в его рот жестким поцелуем, от которого юноша чуть не задохнулся. — Пацан мой ненаглядный, — шептал ему в ухо мужчина. — Ты жив! А мне сказали, что ты умер… Ты не представляешь, что со мной было… Какой же ты худой! Потрепала тебя жизнь. Прости меня! — Не жизнь, смерть меня потрепала, — с горечью, голосом, дрожащим от волнения и избытка чувств, отозвался Равиль. Он пытался отстраниться, так как стеснялся своей худобы, но Стефан не отпускал, продолжая прижимать к себе. — Я все уже знаю, Маркус мне рассказал. Молодец, парень, он разыскал и вытащил тебя. Я о таком счастье даже и мечтать не мог! Равиль с наслаждением вдыхал запах этого мужчины, смесь шнапса, табачного дыма, его одеколона, и льнул к нему всем своим отощавшим и исстрадавшимся телом. — Никогда больше тебя не оставлю, — в душевном порыве пообещал ему немец. — Сколько же ты перенес! — Не больше, чем все остальные, — пробормотал Равиль и тут же мысленно обругал себя, что даже сейчас не смог сдержать язык, а затем спросил, — Господин офицер, вы не знаете, где моя сестра? Что с ней? Стефан приподнял пальцами его за подбородок, вновь властно поцеловал в губы и ответил, немного помедлив: — С ней все в порядке, она так и работает в блоке «Канада» в Освенциме. Ты ее скоро увидишь. — А что же будет со мной? — выпалил Равиль. — Что вы насчет меня теперь решите? В душе у Стефана невольно неприятно засаднило от того, что парень не сказал ему ни одного теплого слова, что ждал, что верил, а при встрече сразу завел разговор о своей сестре и о себе самом. Он немного напрягся, в тишине повисла пауза, но Равиль так доверчиво прижимался головой к его плечу и дрожал в объятиях, что все же он вымолвил, правда, немного помедлив из-за нахлынувшей досады: — Я полагаю, милый, что ты мне еще пригодишься. Ведь так? Он провел ладонью по бедру парня. Равиля вдруг оставили силы, и он беззвучно и безутешно разрыдался. Стефан усадил его на кровать, а сам встал на колени и взял узкие ладони юноши в свои сильные и горячие руки. Они так все еще и находились в полутьме, свет шел лишь через приоткрытую дверь из коридора. — А что с твоими руками? — негодующе вскричал Стефан, почувствовав, как огрубела на них кожа. Он быстро поднялся с пола, шагнул к стене и включил свет. Наконец, они увидели друг друга. Стефан тоже изменился за месяц их разлуки, похудел, лицо его осунулось и как бы постарело, более четко проступили мимические морщины возле губ и на лбу, и вообще он выглядел безмерно уставшим. Но все это было ерундой по сравнению с теми переменами, которые за это время произошли с Равилем. Парень быстро отвернулся от офицера и спрятал ладони за спину. — Покажи руки! — потребовал Стефан дрожащим от негодования голосом. Равиль поднялся с кровати, с вызовом взглянул ему в лицо и протянул руки ладонями вверх. Тот долго и огорченно рассматривал их, попутно чертыхаясь и проклиная всю эту жизнь. — Бедненький, — бормотал он, — ну ничего, ты совсем молодой парень, тебе расти и расти, кожа еще десять раз поменяется и примерно через год от всех этих шрамов не останется и следа. — Я столько не проживу, — ответил Равиль. После бурной встречи на него нахлынула апатия, он расстроился и как-то даже обессилел. Стефан это заметил и прижался губами к его виску. — Сегодня я переночую здесь, а завтра мы уедем, — пообещал он. — У меня произошли перемены в жизни, я получил другую должность. А теперь отдыхай, дорогой, а я пойду поболтаю с Отто. Мне есть что сказать ему, негодяю. — Он не виноват и не обязан был, — сказал Равиль. — Нет, обязан! — резко отозвался Стефан. — Я тоже помогал ему в некоторых личных делах и прикрывал не один раз его задницу. Обязан! — Я слышал, его дезинформировали… — Ничего не знаю, он мог бы не полениться и перепроверить, а, в результате его безалаберности, ты прошел через весь этот ад. Я знаю, что здесь страдают десятки тысяч людей, не слепой. Но для меня более всего важен именно ты. Я чуть с ума не сошел, когда по приезде в Берлин получил весть о твоей смерти. А тут еще и мама умерла. И я стоял на похоронах рядом с ее гробом, а думал о тебе. Я спал с женой, и даже тогда думал о тебе, Равиль. Я не могу ни при каких обстоятельствах представить тебя мертвым. И душа моя все это время была не на месте, металась, я не мог поверить в твою смерть, не мог принять ее и смириться, и мне было так плохо, как будто свет померк и весь смысл моей жизни пропал. Вот что ты сделал со мной! Ладно, потом поговорим об этом. Сейчас отдыхай. Но Равиль не давал ему уйти, вцепившись немцу в плечи и обвивая его торс. Ему казалось, что все это нереальный сон, и Стефан, едва промелькнув в его жизни светлым лучом, снова исчезнет за грозной и черной тучей, принесенной злым ветром из крематория. — Не уходи, не оставляй меня! — шептал Равиль влажными от слез губами. Он вновь испуганно затрясся, цепляясь за его рукав, словно за последнюю соломинку. — Я здесь, и я люблю тебя. Приду к тебе ночью, если ты не против, — пытался успокоить его Стефан. — Я не против, — тут же быстро согласился Равиль и вновь потянулся к нему губами в поисках поцелуя. — Я буду ждать. — Да не жди, ложись… — Нет, Стеф, я все равно не усну. А можно, я буду подслушивать ваш разговор со Штерном? — Можно, — тихо рассмеялся мужчина, — только сделай так, чтобы он этого не заметил. Он ласково потрепал юношу по голове, опять горячо чмокнул и вышел. Равиль счастливо перевел дух и вновь забрался к себе под одеяло. Он даже снова всплакнул, настолько вдруг его охватило чувство облегчения. Все вроде бы складывалось удачно, просто даже не верилось. Завтра он увидит Ребекку, и Стефан обещал увезти его отсюда. Куда? Равилю было абсолютно все равно. Он готов был на что угодно, лишь бы оставаться рядом с ним, настолько соскучился и исстрадался по нему за все эти дни, наполненные ужасом и болью. Обещание мужчины прийти к нему ночью глубоко его взволновало. Он уже отвык от ласк и всего остального, что дарила ему близость офицера, и не представлял, как это все теперь произойдет и сможет ли он выдержать натиск пьяного Стефана. Он сам не знал, жаждал ли он объятий своего немца или же больше боялся их. Сон не шел, и он в самом деле прокрался в коридор, ведущий в гостиную, и пристроился на маленьком диванчике. Отсюда отлично была слышна беседа Краузе и Штерна. Разумеется, мужчины говорили на повышенных тонах. — Когда я уезжал, — распалялся Стефан, — я попросил тебя оказать мне лишь одну услугу, а именно: присмотреть за Равилем. И что получилось? Ты стал комендантом Биркенау, здесь теперь вся власть в твоих руках, а парень мой в это время махал лопатой, словно каторжный, а потом и вовсе угодил на мушку к моему сумасшедшему брату! Как это понимать, Отто? — Да не знаю, — мямлил тот в оправдание, — так получилось, Стеф! Мне поступила неточная информация… — И что же?! — орал в ответ Краузе. — Ты не мог перепроверить данные, чтобы точно убедиться?! — Признаться, мне подобное даже в голову не пришло, — пожал плечами Отто, — убили и убили. Здесь, знаешь ли, это не редкость. Меня подобный расклад почему-то совершенно не удивил. Райх сдох, слуг его расстреляли. Я лишь через пять дней после его смерти приехал в Биркенау и вступил в должность коменданта, и, уж извини, мне не пришло в голову бросаться искать твоего Вальда! Я был уверен, что он мертв! — Будь ты проклят, — злобно бормотал Стефан в ответ. — Тебя самого бы на несколько деньков без воды и еды поместить в тот барак смертников, чтобы ты хорошенько там просрался и прочувствовал, что это такое! — Как будто ты знаешь, что это такое! — запальчиво парировал Штерн. — Да, представь, я знаю!!! — заорал в ответ Стефан. — Я знаю, что значит быть абсолютно беспомощным и подыхать без глотка воды и еды! Понял это, навсегда запомнил, когда меня завалило в штабе, и я, истекая кровью, провел три дня, придавленный балкой, из-под которой не мог выбраться, и непременно сдох бы, не спаси меня одна русская девочка. — Который раз я слышу от тебя эту историю, и всегда возникают какие-то новые подробности. Раньше ты вроде говорил, что сам выбрался… Ну, все, хватит, Краузе. Твой еврей жив и здоров. Давай лучше выпьем, и расскажи мне, что же там в штабе говорят о дальнейшем ходе войны и о победе великого Рейха? Когда же это произойдет? — Когда рак на горе свистнет, — ожесточенно ответил Стефан. — Зачем спрашиваешь, если и сам все отлично знаешь? После этого разговор офицеров вошел в серьезное и спокойное русло. Чутко подслушивающий Равиль узнал из него некоторые интересные, но, увы, не предвещающие ничего хорошего, факты. По словам Стефана, вторжение советских войск в Польшу ожидалось примерно в середине зимы, на это же время был запланирован и так называемый «марш смерти»*. Всех узников из концлагерей, которые на тот момент будут в состоянии идти, зимой, в морозы, пешком погонят на запад, а оставшихся, больных и немощных, умертвят или же просто здесь бросят. — Так что сейчас, — говорил Стефан, — когда приток евреев из Европы резко сократился, уже нет смысла особенно заниматься их уничтожением. Они и так умрут по ходу марша. — Почему всех выживших людей не оставить в лагере, а самим отступить? — задал Отто риторический вопрос. — Ты меня спрашиваешь? — усмехнулся Стефан. — Придется поступать так, как предписывает инструкция. — И ты всерьез считаешь, что все кончено? — упавшим голосом спросил Штерн. — Не я так считаю, Штерн, а ситуация такова. Кстати, надеюсь, нас никто из посторонних не слышит, а то мы так разорались… — Нет, в доме только твой еврей и моя женщина. С тех пор, как она появилась, я стал отправлять своих адъютантов ночевать в казарму. Луиза такая красавица у меня. Хочешь покажу? Штерн пьяно икнул. — Сбесился? — оборвал его Стефан. — Ты посмотри на часы, давно уже ночь, она спит. Отто не без сожаления согласился с этим доводом, хотя ему, конечно же, не терпелось похвастаться своей красавицей немкой, которая вынуждена была стать его любовницей. — Я так в нее влюбился, — пьяно заныл он, — каков бы ни был исход войны, я с ней ни за что не расстанусь, увезу ее отсюда. Мы обязательно поженимся. Кстати, как там твоя Анхен? Твой расчет оправдался? Ребенок будет? — Еще не известно, — нервно ответил Стефан. — А так вроде все хорошо. Ее, вместе с сестрой, я устроил жить в нашем фамильном доме в пригороде Берлина. Жаль, моя мама умерла. Не старая ведь еще женщина, чуть больше шестидесяти лет, жить бы и жить. Зато отец мой — железный молоток. На похоронах будто бы даже взбодрился, такой элегантный в траурном костюме. Еще бы — вдовец, завидный жених теперь! Знаешь, ненавижу всех без исключения мужчин из своего семейства, и отца, и брата. Если у меня и будет ребенок, то хочу девочку, и назову ее Мария. — Мери — отличное имя, — одобрил Отто. — Я тоже надеюсь на ребенка и еще на то, что Луизе после войны помогут мои родственники… Офицеры замолчали, и каждый из них обреченно думал о неизбежной близости смерти. Потом Отто спросил о назначении Стефана на новую должность. Тот рассказал, что, узнав о гибели своего любимого юноши, два раза подавал в штаб рапорт с просьбой отправить его на восточный фронт, и оба раза получал отказы, на этой почве он рассорился с отцом и, наконец, принял назначение на строительство всем известного химического завода в Польше, а именно: как представитель Рейха курировать производственный процесс. — По мне, так лучше строить завод, чем жечь людей в печах, — признался Стефан, которому данное назначение принесло значительное облегчение на душе. — Вот только я не понимаю, за каким чертом продолжать вкладывать средства в это предприятие, если через несколько месяцев мы планируем отступление! — Жизнь непредсказуема, — флегматично ответил Отто. Мужчины еще долго обсуждали военные события, перемалывали все услышанные сплетни. Когда разговор пьяных офицеров стал совершенно бессмысленным и превратился в пересказ баек и анекдотов, Равиль тихонько вернулся к себе в комнату. Он не знал, что же ему делать: ложиться ли в кровать или ждать Стефана, да и спать уже захотелось, так как время было предутреннее. Ему все же удалось задремать полулежа на кровати, но все равно он прислушивался к каждому звуку. Услышав знакомые тяжелые шаги, он встрепенулся и приподнялся на кровати. В комнату ввалился Стефан, естественно пьянющий. — Еле уложил этого спившегося придурка, — громогласно оповестил он, а потом ухватил юношу за локоть и поволок в спальню, которую приготовила для него Луиза. — А разве здесь можно? — шептал Равиль, правда, не особенно сопротивляясь. — Вдруг кто-нибудь заметит? Ничего не скажут? — Наплевать, — заявил офицер и швырнул парня на кровать. Равиль поначалу стеснялся при нем раздеться, но почти сразу понял, что Стефану все равно, какой он теперь комплекции, — настолько офицер оказался пьян. Мужчина сорвал с себя форму, пытался повесить ее на спинку стула, но вся одежда упала с нее на пол. На спинке каким-то чудом остался висеть лишь один его носок. Стефан со стоном навалился на Равиля, подмяв его под себя, бесцеремонно облапал с головы до ног. Было больновато, но юноша терпел, шепотом уговаривая своего любовника вести себя потише, но на того ничего не действовало. Негодуя, какой же Равиль стал худой, офицер сжал рукой его член, пошарил ладонью по промежности, а потом вдруг без всякой подготовки вкрутил парню в задницу сразу три сухих и жестких пальца. Равиль едва не взвыл во весь голос и рванулся. — Тихо, тихо, — горячо шептал ему Стефан в ухо, — потерпи, милый мой, сейчас… С трудом сдерживая стоны и задыхаясь от слез, Равиль крутил бедрами, стараясь избавиться от шершавых и грубых пальцев, которые во всю орудовали у него в анусе. Пьяному Стефану показалось, что вся эта возня — проявление страсти со стороны Равиля, и он беспорядочно целовал и покусывал лицо и шею парня, а потом вдруг затих. Равиль тоже замер, хорошо, что удалось вытолкнуть из себя пальцы. Офицер Стефан Краузе уснул, придавив, как он любил, Равиля всем телом к кровати. Парень дождался, пока тот начал похрапывать, а потом набрался сил и аккуратно перевалил немца на спину, освободившись от его тяжести. На улице уже светало, и просыпающийся лагерь смерти оглашали крики немцев и лай овчарок. Спать оставалось совсем недолго, но Равиль все же позволил себе забыться, прикорнув на плече своего врага, чудом ставшего ему родным и любимым человеком.