История спасения

Проснувшись утром, офицер Краузе даже сначала не понял, где это он находился, и лишь через некоторое время на него нашло озарение, что он в Биркенау, на вилле своего друга Отто Штерна, который после смерти злосчастного Райха теперь занимал должность коменданта этого лагеря. Равиля рядышком не было, очевидно, юноша встал значительно раньше. Некоторое время Стефан лежал, пытаясь вспомнить, что вчера происходило. Во рту у офицера сильно пересохло и был омерзительный привкус. Нестерпимо хотелось пить. Стефан, со стоном приподнявшись, увидел рядом с собой на тумбочке графин, приготовленный заботливым Равилем. Мужчина жадно присосался к горлышку и выпил примерно половину содержимого, оказавшегося водой с лимонным привкусом. Как раз именно то, что надо с похмелья. В окошко светило скупое октябрьское солнце. Немец поднялся с кровати и отодвинул штору. Во дворе он увидел Равиля, который, кидая мячик, играл с маленькой дочкой Луизы. Некоторое время Стефан наблюдал за ними, с болью в душе замечая, как же изменился, осунулся и исхудал его друг, одежда висела на нем мешком. Через пару минут Стефан постучал по стеклу костяшками пальцев, привлекая к себе его внимание. От неожиданного звука Равиль вздрогнул всем телом и испуганно обернулся, метнув в сторону окна затравленный взгляд. У Стефана сердце кровью облилось, никогда он не видел его таким забитым. Они встретились взглядом, и Равиль неожиданно просиял, глаза его лучились счастьем, а лицо осветила улыбка. Стефан быстро влез в штаны и поспешил на крыльцо, ему навстречу. Приоткрыв дверь, зябко вздрагивая, он вышел на ступеньки. Тут же к нему подбежал Равиль. — Замерзнешь, — с нежной улыбкой сказал юноша, с обожанием разглядывая худощавый и подтянутый торс мужчины. Стефан взял парня за руки и тяжко вздохнул, почувствовав мозолистую кожу его рук. — Да наплевать, что замерзну, — отозвался он и добавил, заметив встревоженный взгляд юноши. — Ничего, заживут твои ладошки. Зато теперь ты хоть чем-то отличаешься от девицы! Равиль в ответ звонко расхохотался, удивившись при этом сам себе; он уже и забыл, что значит смеяться, и ему было чудно слышать собственный смех. Он с восторгом поглощал глазами своего офицера, который вопреки всему не забыл его и приехал за ним. Парень робко сделал шаг, придвинувшись ближе, и прижался к нему своим плечом. — Люблю, — шепнул ему Стефан. — Не сомневайся во мне. Скажи только: я вчера напился, как свинья, и, кажется, пытался сотворить с тобой что-то дурное?.. Мне так неудобно… Равиль хихикнул и собирался было ответить что-то колкое, но в этот момент дверь открылась и на крыльцо выбежала Луиза, которая из кухонного окна увидела, что ее дочка играет одна. Равиль и Стефан тут же отпрянули друг от друга, прервав свою задушевную беседу. — А где Отто? — обратился к ней Краузе. — Уже давно на службе. Что будете на завтрак, господин офицер? — Ничего, милая, не суетись, мы сейчас уезжаем. Равиль, собирайся. Юноша печально усмехнулся. Собирать, собственно говоря, ему было нечего, все было на нем, кроме пижамы из грубой ткани, домашних тапок и суконного полотенца. Он завернул все эти свои скудные пожитки в газетный лист и вновь вышел во двор в ожидании своего офицера. Он вдруг так растрогался, на глаза опять навернулись слезы, счастье наплывало какими-то волнами, и каждая последующая была сильнее предыдущей; неожиданно он стал задыхаться от нахлынувшего в его душу облегчения. Все кончено, жуткие страдания позади. Он победил смерть, и не один раз. Они опять со Стефаном, и разлучит их теперь только смерть, потому что он не собирался больше ни на миг задерживаться в этом ужасном мире, полном боли, страданий и чудовищных убийств, вновь и вновь испытывая судьбу. Теперь до самого конца, до последнего момента своей жизни, он собирался быть счастливым и любить этого немца, такого безумного в своем великодушии, сделавшего ему столько хорошего. Вскоре во дворе появился Стефан в полном офицерском облачении, несколько помятый после вчерашней пьянки, но все равно вполне солидный. У ворот виллы их уже поджидала служебная машина, в которую они и сели. Поехали они не в сторону Освенцима, а в противоположную, на выезд из Биркенау. Равиль удивился, с интересом поглядывал в окно, но при водителе и адъютанте офицера предпочитал помалкивать. Путь их, как он вскоре понял, лежал в городок, в который они раньше ездили за покупками. Может, и сейчас господину Краузе пришло в голову пройтись по магазинам? Но все оказалось иначе, Равиля ожидал большой сюрприз. Как выяснилось, раз офицер Краузе теперь занимал должность главного военного инженера и должен был заниматься строительством химического завода, жить им предстояло в городке по соседству, где ему была выделена служебная квартира. Секретарь офицера Маркус Ротманс к приезду своего начальника добросовестно подготовил для него жилье, перевез туда все вещи из особняка, в котором Стефан ранее обитал в Освенциме. Квартира оказалась огромной и роскошной, она занимала весь второй этаж кирпичного дома и состояла из пяти просторных комнат. В гостиной на потолке висела хрустальная люстра, стояло пианино, перед камином, заставленном различными безделушками, располагались уютные и мягкие диваны, а стены украшали репродукции знаменитых картин. Совершенно очевидно, что бывший жилец был аккуратным человеком с неплохим вкусом. Но самое главное — их с большим нетерпением поджидали Карл, Эльза и… Ребекка!!! Равиль с воплем восторга бросился к ней и прижал девушку к себе, потом обнялся с плачущей Эльзой и пожал руку довольному, сияющему Карлу. Стефан вновь собрал под своей крышей почти всех своих слуг, за исключением Сары и Данко. В квартире все сияло чистотой, пахло свежестью, в камине весело потрескивали поленья, а с кухни доносился аромат свежей сдобы. Когда схлынули первые эмоции, и все немного успокоились, выразив свою безграничную благодарность Стефану, Эльза, разумеется, поинтересовалась судьбой своего любимого малыша, а так же Сары, которая должна была уже родить ребенка. — Все у них в порядке, они так и живут на ферме, — заявил Стефан, торжествующе улыбаясь. — Я заезжал к ним на несколько минут по пути, когда возвращался в Освенцим. По его словам, он решил не забирать с фермы Сару с новорожденным, и цыганенка. — Я посмотрел и решил, что им там будет лучше. Их капо справедливая и хозяйственная женщина. Я приплатил ей, чтобы она лояльно относилась к моим подопечным. А пацаненку нашему там будет действительно лучше. На ферме он весь день на свежем воздухе, бегает, играет, кормит животных и помогает Саре присматривать за младенцем. Он подробно рассказал, как испугалась молодая женщина, когда его увидела, прижала к своей груди маленький пищащий комочек. Сара родила мальчика и назвала его в честь офицера — Стефан. Ведь если бы не он, ее ребенок и не появился бы на свет. После недолгих уговоров еврейка позволила ему подержать своего сыночка. Говоря это, немец сиял довольной улыбкой, словно он действительно являлся отцом, такая в голосе Краузе звучала гордость. — В общем, дорогие, они там неплохо устроены и находятся в относительной безопасности, какая только может быть во время войны, ведь, сами понимаете, шальная бомба может свалиться куда угодно, в том числе и на крышу этого дома. Эльза, не плачь, раз в неделю мы будем ездить проведывать их и заодно покупать там свежие продукты. Услышав это, Эльза, безутешно всхлипывающая в платок по полюбившемуся ей цыганенку, немного успокоилась. А Равиль вскоре распаковал коробку со своими восхитительными вещами, подаренными ему ранее Стефаном — блокноты, книги, глобус, одежда, обувь, наручные часы и другие ценные для него мелочи. Он брал каждую вещь в руки, благоговейно ее рассматривал, гладил пальцами, словно приветствуя, и даже нюхал, а потом аккуратно размещал на выделенные для него полки в шкафу офицера. Жить он должен был, как и ранее — вместе со Стефаном, в этом плане ничего не изменилось. У Равиля было ощущение, что он попал в нереальный сон, дивную сказку. За окном слышались обычные звуки улицы, будто поблизости и не существовали лагеря. Лишь гортанная немецкая речь периодически напоминала, что идет война и городок оккупирован. В первый день Равиль сто раз с любопытством выглядывал за окошко из-за шторы, его так и тянуло на улицу, но сегодня было некогда. Когда офицер уехал на службу, весь день юноша провел со своей сестрой. Ребекка тоже похудела, но не так сильно, как он сам. Месячное отсутствие Стефана она выдержала стойко, но не без помощи Карла, который, будучи капо в одном из бараков, не забывал про девушку и регулярно снабжал ее дополнительным пайком — хлебом, сахарином и маргарином. Поэтому выглядела она вполне прилично. Равиль ничего не стал говорить сестре про свои «приключения» в Биркенау, а свою изможденную худобу объяснил ей тем, что переболел тифом и целый месяц провел в больнице. Бекка взволнованно раскудахталась, но поверила в эту байку. Равиль в полной мере чувствовал, что он дома, в своей семье, которую Бог даровал ему вместо другой, родной и навсегда потерянной. Конечно, он понимал, что это временно и скоро все изменится, ведь он слышал, как Стефан говорил про «марш смерти», запланированный фашистами на середину зимы, и от этих мыслей его пробирал озноб до самых костей, хотя он и сидел в теплом доме у жаркого камина. Однако он пока решил не думать про это. Ведь любой человек имеет право хоть на короткие мгновения счастья. А там — будь, что будет, но понятно, что любая смерть лучше, чем подобие жизни, которую влачили узники в придуманных чьим-то чудовищным разумом концлагерях. Равиль понимал, что практически сломлен. Никаких сил для борьбы за жизнь у него не осталось, ведь смерть так близко подобралась к нему, он в полной степени ощутил ее манящее вечным покоем дыхание, и даже был момент, когда он жаждал ее. И он уже не боялся. Лишь бы пристроить Ребекку так, чтобы у нее все было хорошо и выжила она, а сам он был готов умереть в любой момент, приняв небытие как избавление от страданий. Но была еще любовь, нежный, зародившийся в его душе, слабый росток, робко пробивающийся через черную трясину мерзости, жестокости и грязи. И именно это обретенное им чувство заставляло Равиля вновь улыбаться, и смотреть на мир сияющим взглядом, и вновь познавать его красоту. Вечером Стефан приехал, и они наконец остались наедине. В эти минуты откровения они много рассказали друг другу. Задыхаясь от рыданий, Равиль поведал ему про умершего в бараке смертников молодого паренька Адама, которому он безуспешно пытался помочь. Стефан внимательно слушал, поглаживая юношу по спине и утопая в его слезах, хоть сорочку потом выжимай, а когда парень закончил свой рассказ, качнул головой. — Да, Равиль. Это урок для тебя. Во-первых, не быть тебе врачом, и вообще не связывайся с медициной, а после войны постарайся заняться тем, что умеешь делать — какой-нибудь коммерцией. Знаешь, почему? Нет в тебе жесткости, чтобы нести за кого-то ответственность и принять свое поражение. Ведь медики ежедневно ухаживают за десятками людей, переживают за них, стараются помочь, но многие больные все равно чаще умирают, чем исцеляются… И второе. Если берешь кого-то под свое крыло, то умей трезво оценивать свои силы. Видишь ли, в жизни бывают моменты, когда тебе кажется, что ты у руля и так крепко стоишь на ногах, что даже можешь начать кого-то опекать. Это очень опасное и обманчивое ощущение, Равиль. Жизнь может поменяться в любой момент, тебя может настигнуть болезнь, банкротство, пожар или потоп, и ты в одночасье лишишься всего, что имеешь. А что будет с теми, которые на тебя понадеялись? Поэтому никогда нельзя брать на себя повышенных обязательств. Вот посмотри, что случилось с нами. Я взял всех вас в свой дом и дал себе слово сделать все возможное и невозможное, чтобы вы выжили, считая, что у меня достаточно для этого сил и средств. И что же вышло? Я получил приказ и вынужден был оставить вас и уехать в командировку. И за это время любой из вас мог погибнуть! Равиль тем временем перестал всхлипывать и глубоко задумался над словами своего друга. — И все равно, ты ведь сдержал свое слово, мы все живы. — Вам Бог помогал, не иначе, — согласился Стефан, удивив Равиля тем, что впервые в их беседах сам упомянул создателя. — Без его вмешательства ничего в этом мире не делается, — живо продолжил Равиль. — Ты это всерьез? — усмехнулся офицер. — Не будем дальше, пожалуй, развивать эту тему. Если бы он был, то не позволил бы твориться тому беспределу, который существует сейчас вокруг нас. А еще я хотел добавить следующее. Конечно, невыносимо жаль этого паренька, как и всех остальных людей, замученных при существующем режиме. Ты говоришь, что взялся помогать ему? Ну и чего же в результате добился? Ты отдал ему те бесценные несколько глотков воды, которые позволили бы тебе самому прожить на несколько часов дольше. А ему было уже не помочь, он умирал, даже глотать не мог, когда ты пытался его напоить. — Стефан, но он смотрел мне в глаза, держал меня за руку, дал мне консервную банку и просил пить! Как бы я смог отвернуться от него?! Равиль почти выкрикнул свою последнюю фразу, и в голосе его вновь закипели слезы. — Я считаю, что нужно иметь мужество иногда и отвернуться, а не поить почти мертвого человека драгоценными каплями влаги, от которых зависит собственная жизнь. Нельзя помочь человеку, если дело совсем безнадежное. Равиль опять горестно всхлипнул. — Ну ничего, — Стефан, с ласковой улыбкой, прикоснулся к его плечу. — Я думаю, придет день и в твоей жизни появится друг, который в какой-то степени заменит тебе этого юношу, и тогда он тебя утешит, как я нашел утешение в твоих объятиях, когда судьба навсегда развела меня с любимым человеком. Стефан говорил так проникновенно и уверенно, будто и в самом деле видел будущее Равиля, как тот, пережив весь этот ад, обзаведется семьей, обрастет друзьями, откроет собственное дело. — Ты считаешь, что я выживу? — робко спросил у него юноша. — Я в этом абсолютно уверен, — твердо ответил офицер. — Во-первых, ты уже выжил. Ну, а во-вторых, у меня есть определенный план по твоему спасению. Я сделаю все, чтобы ты и твоя сестра избежали «марша смерти», и даже примерно знаю как. Равиль посмотрел на него с некоторым сомнением, однако промолчал. В любом случае, конечно же, хотелось верить в самое лучшее. Офицер дарил ему главное — надежду, и парень был ему безмерно благодарен за это. После ужина, вечерних разговоров и ставшей традиционной игры в шахматы они ложились в постель и ласкались до умопомрачения, бесконечно прижимаясь, жарко целуясь, тела их переплетались, и они вновь и вновь пробовали слезы друг друга на вкус. Днем Равиль ходил истомленный любовью, от счастья просто не чувствовал под собой ног. Он летал, словно на крыльях, и внутри у него царила сладкая невесомость, от которой замирало и падало куда-то вниз его сердце. Иногда Равиль просто подолгу сидел, замерев без движения, без книги в руках, погрузившись в свой сказочный мир любви. И жил ожиданием, когда придет он и снова наполнит его до краев, словно сосуд, пьянящий нектаром. Стефан пригласил портного, который снял с Равиля мерки и сшил юноше гардероб — два домашних костюма, один полотняный, а другой из мягкой фланели; батистовую пижаму, брюки, несколько сорочек, шерстяное пальто и пару теплых и крепких ботинок. Стефан всегда обращал внимание на внешний вид своего друга и был готов разбиться в лепешку, лишь бы любимый парень был хорошо и добротно одет. Теперь Равиль получил возможность гулять на улице. Делать это можно было в утренние часы и в будние дни, когда в городе почти не было немецких солдат и офицеров, за исключением патрульных. Юноша надевал пальто, кепочку, обматывал вокруг шеи шарф, связанный для него Эльзой, и отправлялся на прогулку. Ему было очень приятно находиться в этих новых и таких хороших вещах, надежно защищающих его от осеннего пронизывающего ветра. В эти часы он почти забывал, что он узник концлагеря, если бы не две нашивки на его одежде. Одна свидетельствовала о расовой еврейской принадлежности, а на другой чернилами был написан его личный лагерный номер. Во внутреннем кармане он постоянно носил бумагу, заменяющую ему удостоверение личности, в которой говорилось, что он узник Биркенау и слуга офицера Краузе. Конечно, он боялся столкнуться с немцами, поэтому выбирал для своих прогулок не центральные дороги, а обходные пути. Однако встречи с солдатами были неизбежны, но, к счастью, те не обращали на него ни малейшего внимания. Они достаточно убивали на службе, а в город приезжали в отгулы весело провести время или по неотложным делам. Поэтому Равиля никто не трогал. Однажды все же его остановил патруль — два здоровых немца со злобной овчаркой на поводке. Надо сказать, что парень значительно струхнул, у него даже ноги подкосились от страха, и он почувствовал морозный холодок, словно смерть опять прикоснулась к его коже своими ледяными губами. Но ничего страшного не случилось, солдаты просто проверили его документы, этим и обошлось. В городе вместе с офицерами жили множество узников в качестве прислуги, а эти патрульные слишком дорожили своим теплым местом в тылу, поэтому вовсе не жаждали разъярить какую-нибудь высокопоставленную шишку и оказаться на передовой восточного фронта. Равиль любил проходить через парк, пинать ногами мерзлые листья, смотреть на хорошо одетых дамочек, укутанных в дорогие меха и выгуливающих своих маленьких декоративных собачек, или же на проходящих мимо пожилых нянь с колясками. Он заходил в булочную и покупал там ржаной хлеб, полюбившийся Стефану, пять рогаликов с маком и несколько пирожных. В булочной стоял такой одуряющий запах свежей сдобы, что, находясь там, он едва не падал в обморок, а цены на продукцию были столь высокими, что раньше на деньги, которые сейчас стоила одна булка, можно было накормить приличным обедом целую семью. Парень решил, что если случится чудо, и все произойдет так, как предсказывал Стефан, и он умудрится отсюда выбраться, то они с Ребеккой приложат все усилия, чтобы открыть свою пекарню и торговать хлебом. Это стало его мечтой. Он поделился ею с сестрой, и она поддержала идею. Нужно же на что-то надеяться, хотя строить какие-либо планы в их положении было, конечно же, смешно. Иногда он посещал местную комиссионную лавку, естественно как бы по делу, например, покупал там для Стефана ручки, тетради или еще какую-нибудь мелочь. На всякий случай, если опять остановит патруль и спросит, что он несет, юноша всегда брал у продавца товарный чек с обязательной припиской, что куплено это для офицера Краузе. Еще Равиль раз в три дня ходил в библиотеку. Сам он пользоваться услугами общественных учреждений не мог — не имел права, — но в нее записался Стефан, и Равиль брал книги на абонемент офицера, как будто бы для него, а на самом деле — себе. За дарованную ему Краузе возможность читать книги юноша был очень благодарен. Но как он мог отблагодарить? Любые слова не отражали его настоящих чувств, да он и стеснялся лишний раз откровенничать, хотя все чаще и чаще в их совместной постели шептал на ухо своему офицеру слова любви. Стефан тоже ходил одуревший от счастья. С его возвращением, характер Краузе сильно изменился. Словно грызущая, адская боль, которая жила в нем все эти месяцы, вдруг отпустила, и он, избавившись от демонов, впервые за долгое время дышал полной грудью. Умиротворенный, веселый, он прекратил скандалы и, несмотря на то, что частенько по выходным навещал своего друга Отто Штерна, стал гораздо меньше пить. То, что Равиль вопреки всему оказался жив, возродило к жизни его самого. Хорошему настроению офицера также способствовала смена должности. На новой работе он чувствовал себя гораздо более комфортно. Подписывать акты о поступлении мешков с цементом, составов с кирпичом и грузовиков с щебенкой ему нравилось больше, чем вести учет трупов безвинно замученных людей. К тому же, Стефан имел основания полагать, что труд его не так уж и бесполезен, как казалось. Пусть завод пока отстроен лишь частично, понятно, что ни красная армия, ни польское население в последствии не сровняют его с землей, и была вполне реальная надежда на то, что после войны предприятие постепенно введут в эксплуатацию и, настанет время, оно принесет пользу человечеству. С Равилем у них установилась восхитительная близость, они так душевно общались и оказывали друг другу такие интимные ласки, что Стефану порой хотелось кричать на весь свет о своей любви. А тут произошло еще одно счастливое событие — он получил письмо от жены с радостным известием. Анхен сообщала Стефану о своей беременности. Краузе был готов скакать до потолка, да, в общем-то, и скакал, потрясая над головой заветным исписанным листком бумаги. А вечером он писал ей в ответ: «Моя возлюбленная жена, драгоценная Анхен! Ты сделала меня счастливейшим в мире человеком. Береги себя, ведь в тебе вся моя жизнь. Если родится девочка, то обязательно назови ее Марией. Если же будет мальчик, то пусть он носит имя моего отца. Целую тебя, бесконечно верю тебе и люблю. Твой Стефан Краузе.» Равиль смотрел на это не без печали. Он ревновал, но одновременно испытывал мужскую солидарность, ведь ребенок — это в любом случае хорошо. Однако Стефан даже не заговаривал о том, что увидит и когда-либо возьмет на руки своего малыша, а значит, твердо верил в свою ближайшую гибель. — Ты решил умереть, — однажды с укором сказал Равиль Стефану, целуя его шею и ключицы. — А меня заставляешь жить… — Если будет нужно, то мы умрем вместе, Равиль, — прерывающимся голосом ответил ему Стефан, тая в объятиях любимого и задыхаясь от страсти. — Верь мне. Я больше тебя никогда не оставлю.