История спасения

Нахлынувший на Стефана адреналин счастья довольно быстро сошел на нет. И виной этому был не его дурной характер, вовсе нет. Просто с каждым днем офицер стал чувствовать себя все хуже и хуже. Боли в груди беспокоили его, еще когда он поехал в командировку в Берлин, но они были не сильными, и поначалу мужчина просто не обращал на них внимания. Да и последние события, связанные со смертью мамы и вестью о гибели Равиля, не дали ему серьезно задуматься о своем здоровье. Однако все же он показался в военном госпитале и проконсультировался у врача. Впрочем, визит оказался совершенно бесполезен. Доктор тщательно его прослушал и простукал и порекомендовал лечь на обследование, чтобы сдать все анализы. Стефан разозлился. В последнее время он вообще считал врачей абсолютно бесполезными людьми. Ведь большинство своих приятелей, которые ложились в больницу, вскоре после этого скоропостижно умирали. Но и в этом вопросе абсолютной справедливости не было. Вот, например, как известно, его родной брат Ганс пролежал в клинике около месяца с тифом и, вопреки ожиданиям, благополучно исцелился. О чем это могло говорить? Так что в связи с этим печальным фактом Стефан окончательно разочаровался в современной медицине. В общем, он решил ничего не предпринимать и пустил свою жизнь на самотек. Чему быть, как говорилось, того не миновать. Одно время ему даже показалось, что он стал чувствовать себя значительно лучше. Это было связано с возвращением в лагерь. Равиль, о счастье, оказался жив, да и остальные его слуги тоже, и он вновь мог помогать им. К тому же Анхен прислала весть о своей беременности, после чего он резко воспрянул духом. Однако воодушевленное состояние долго не продлилось. Краузе чувствовал, что изнутри его подтачивал невидимый червь и высасывал из него последние силы. С самого утра он поднимался с постели уставшим и разбитым, будто бы и вовсе не спал, а боли в груди усилились до такой степени, что он просыпался среди ночи. Но Стефан упорно никому ничего не говорил и категорически не хотел ни лечиться, ни обследоваться. Он даже в страшном сне представить себе не мог, что окопается в больнице, тогда как близился «марш смерти». Как бы он смог бросить своих слуг? Поэтому ни о какой госпитализации не могло быть и речи. Чтобы хоть как-то поддерживать в себе жизненный тонус, Стефан начал пить. Он приспособился делать это незаметно и, начиная с самого утра, маленькими глотками в течение всего дня выпивал не менее бутылки шнапса. Надо сказать, что это подействовало. Правда, из-за боли ему и по ночам приходилось подниматься, чтобы приложиться к дежурному графину, но это было лучше, чем лежать без сна и корчиться в муках, а потом еще и страдать целый день от слабости и недосыпа. Вскоре хорошее настроение к офицеру вернулось, и жизнь вошла в относительно нормальное русло. Он постоянно теперь ходил в легком подпитии, и его совершенно не беспокоило, что будет дальше. Мужчина старался об этом не думать. Главное было — перезимовать и пристроить своих слуг так, чтобы они не пострадали при эвакуации концлагеря. Офицер искренне надеялся, чтобы «марш смерти» отложили до весны, тогда всем узникам было бы легче его перенести. Декабрь сорок четвертого года в Польше выдался относительно теплым, снега почти не было, почти ежедневно стоял штиль, а температура воздуха редко падала ниже пяти градусов. Немцы словно окончательно посходили с ума: пили без всякой меры, гуляли, воровали кругом все, что только могли, при этом на службе сохраняя респектабельный, подтянутый и серьезный вид. О поражении Рейха никто вслух не говорил: данная тема находилась под запретом, но все про это только и думали. Этот щекотливый вопрос Стефан обсуждал только с Отто. По прибытии в Берлин Штерн собирался сменить документы, выехать за рубеж вместе с Луизой и зажить спокойно, как и все нормальные люди, но Краузе глубоко сомневался, что у того это получится. Пахло грандиозной чисткой, которую скорее всего должны были провести пришедшие коммунисты и мало вероятно, что кому-то посчастливилось бы ее миновать. Однако он не отговаривал Отто совершить попытку к бегству, потому что, по сути дела, для всех них это был единственный шанс к спасению. Для себя лично Краузе не строил абсолютно никаких планов. Центром его мира был один лишь Равиль, и если Стефан о чем и мечтал, то как вывезти из Германии Вальдов, а уж до себя ему и дела не было. Ампула с ядом, вшитая в лацкан пиджака, вселяла уверенность в завтрашнем дне. Попасть в плен к русским он точно не хотел, ужаснее участи нельзя было и представить. Он видел в России этих людей, с оголтелыми и зверскими лицами, страшных в своей жестокости. Уж лучше смерть, чем попасть в застенок к коммунистам и терпеть издевательства, пытки, а потом позорную казнь. Итак, для себя все решил и вздохнул с облегчением. Одновременно он благодарил судьбу за то, что она даровала ему такое незаслуженное счастье — жить в последние свои дни в кругу близких ему людей и что-то для них делать. Чего еще можно желать? Вскоре пришла еще одна радостная весть. Его брат, комендант концлагеря Освенцим Ганс Краузе, наконец получил направление на восточный фронт! Учитывая, что в войне фашистская Германия терпела поражение по всем позициям, Стефан предполагал, что данный «романтический вояж» окажется для его брата незабываемым и весьма колоритным. Иными словами, он искренне надеялся, что Ганс сдохнет где-нибудь в России, в сугробе, порванный голодными собаками, или же увязнет в трясине, захлебнувшись болотной жижей, что было еще более вероятно, ведь у Стефана сложилось впечатление, что Россия сплошняком состоит из болот, во всяком случае ни единой дороги он так и не увидел, приходилось все время месить сапогами жидкую грязь и трясину. Совсем неплохо было, если бы бывший комендант попал в плен, тогда, гад, на своей собственной шкуре понял, что такое мучить людей, морить их голодом, избивать и заставлять терпеть изнуряющую жажду. Вряд ли плененного Ганса обменяли на какого-нибудь русского генерала. У людей этой странной национальности были не приняты обмены. Раз попал в плен — значит, считался предателем, вот и все. Говорили, что сам Сталин совершенно равнодушно отнесся к тому, что захватили его собственного сына, отказался на кого-либо его менять, и бедный парень так и сгинул в одном из концлагерей. В общем, узнав о том, что Ганс уже сидит на чемоданах, Стефан впал в полную эйфорию и, прямо на рабочем месте посасывая шнапс, сидя за столом у себя в конторке близ химического завода за просмотром кучи счетов, накладных и других документов, принялся тихонько хихикать, напевая себе под нос и не скрывая улыбки, растекшейся по его лицу: — Айн-цвай, тетка Лина, во поле ничья, парня мало, дога полюбиля я… Во поле бяроза стояля, выпиля сто грамм и упаля… Здес птичка не поет, дяревя не клюет, строчит лишь по фашистам советский пулямет… Маркус Ротманс, насупившись, с подозрением и неодобрительно на него поглядывал. Но сказать ему было нечего. Он уже давно привык к заскокам своего офицера, равно как к резкой смене его настроения и беспробудному пьянству. Секретарь лишь безмолвно указывал Стефану пальцем на строчки и графы, в которых Краузе должен был поставить свою подпись. Стефан решил навестить своего братца в ближайший день, чтобы распрощаться с ним навсегда, и от этой мысли был готов пуститься в русскую народную плясовую. Уж на этот раз он был уверен, что Ганса ничто не спасет и граната противника попадет точно в нужную цель. Позже к нему в кабинет завалился Отто Штерн, красный, пьяный и злющий. Причиной его негодования было то, что теперь он был вынужден совмещать две должности сразу — и коменданта Биркенау, и Освенцима. — Сочувствую, — без особого интереса бросил ему Стефан, наливая другу выпить. — Ты должен был быть на моем месте! — орал на него Отто. — Так нет же, взял и уехал тогда вовремя в свою командировку! И теперь я вынужден нести ответственность за все, что происходило в этом гадючнике! — Судьба… — равнодушно пожал плечами Краузе. — Что ты переживаешь? Мы все умрем: и ты, и я… — Ну, знаешь! — вспылил Штерн. — Ты — как хочешь, а я лично подыхать не собираюсь! — Попутного ветра в горбатую спину, — на ломанном русском сказал ему Стефан. Отто ничего не понял и лишь растерянно заморгал глазами, а потом вопросительно взглянул на секретаря Ротманса. Тот украдкой сделал знак, что Краузе — невменяем, и его лучше лишний раз не трогать. Штерн понимающе качнул головой. — Да у тебя, я слышал, горе, господин Краузе. Брата твоего отправляют на верную гибель? — И не говори! — вскричал Стефан. — Наконец-то я буду спать спокойно, не переживая, как земля носит эту сволочь! Штерн от неожиданности вылупил глаза, стал опасливо пятиться к двери и поспешно выскользнул из кабинета. Стефан захихикал ему вслед. Он досидел положенные часы в конторе, а потом в хорошем настроении поспешил домой к своему Равилю. Юноша тем временем всерьез увлекся пекарнями и всем остальным, что было связано с производством хлеба. По этой теме он набрал в библиотеке кучу книг, но, поскольку рано или поздно их нужно было сдать, он завел две толстые тетради: одну для рецептов, а вторую для технологий — и без конца теперь мелким почерком писал конспекты. Он даже умудрился подружиться с хозяином местной булочной, и они частенько болтали. Равиль все выспрашивал у него, как организовать подобное дело, какое нужно оборудование и другие нюансы. Стефан полностью одобрил увлечение своего друга и от души радовался, видя Равиля занятым и счастливым. Глаза юноши сияли, и он постоянно улыбался. Парень поверил в свое будущее, и это подхлестывало мужчину идти и дальше с ним рука об руку, до самого конца пути. Офицер добыл и принес специально для него несколько больших кулей муки разных сортов и помола, и парень занялся практикой, экспериментируя с тестом собственного замеса. Вне зависимости от результата: подгорел ли хлеб или же по каким-то причинам не поднялся — все до последней крошки Равиль заворачивал в бумагу и брал с офицера клятвенное обещание, что тот отвезет эти куски на химический завод и раздаст узникам. Сам Стефан, конечно же, не собирался ничего раздавать. Он попробовал было спихнуть это дело на Маркуса, но тот категорически отказался под предлогом, что его разорвут узники, и Краузе перепоручил сию почетную обязанность одному своему адъютанту, самому верткому и расторопному. Солдат проворно высыпал хлеб близ работающих заключенных прямо на землю и ловко сматывался. Таким образом, наказ Равиля беспрекословно исполнялся, и совесть Стефана была чиста. Кроме того, он украл, будучи у кого-то в гостях, с книжной полки, толстенькую брошюру, под названием «Сто один рецепт изделий из муки». Равиль алчно вцепился в нее и теперь с ней практически не расставался. Отношения у них сейчас были достаточно нежные, и эти, такие непохожие, двое людей словно срослись в единое целое. Равиль, естественно, замечал, что его офицер ходил постоянно нетрезвый, и пенял ему за это, но Стефан шутливо отмахивался. Говорить о том, что боль в груди порой выматывала его так, что хотелось выть и лезть на стены, и в шнапсе находилось единственное для него спасение, он не собирался. Офицер упорно молчал про свою предполагаемую болезнь, ни словом не обмолвившись даже Равилю. Если среди ночи ему порой приходилось постанывать, то потом он просто объяснял, что ему снился дурной сон. А днем он, будучи всегда под градусом, чувствовал себя достаточно бодрым. — А почему господин Штерн не на фронте? — поинтересовался как-то Равиль у Стефана. — Извиняюсь, но с виду он выглядит вполне здоровым. — Мне он рассказывал, что будто бы страдает эпилепсией, — ответил мужчина, — но я не очень-то верю в его байку. Во всяком случае сам лично я не наблюдал у него ни одного приступа. Чем, на мой взгляд, на самом страдает наш Отто — так это хроническим алкоголизмом. — Ты тоже злоупотребляешь в последнее время, Стефан, — осторожно сказал ему Равиль. — Я не спрашиваю, в чем причина, но мне больно за тебя. — Все нормально, — отмахнулся Стефан и, пользуясь тем, что юноша прильнул к его плечу, игриво куснул Равиля за мочку уха, а затем поспешно перевел тему. — И что я в тебе нашел, скажи? Никогда в жизни мне не нравились молодые пацаны, ведь всегда я предпочитал иметь дело с ровесниками. Хотя… Стой, вру. Был случай в России. Мы оккупировали одну небольшую и совсем глухую деревушку, где поймали партизана, юношу лет шестнадцати. Поймали — это слабо сказано: бойня была жуткая, пацан каким-то непостижимым образом убил пятерых наших солдат и одного офицера, прежде чем нам удалось схватить и связать его. И даже тогда он продолжал жутко ругаться, проклинать нас и кусаться. Мне он сразу чем-то понравился. Избили, конечно, его до полусмерти, и мне так жалко было этого мальчишку. Я отговорил, чтобы не ломали ему кости, ведь казнить решили утром, и я сказал, что ему предстоит идти на казнь на своих ногах. Ну, а ночью я, такая фашистская сволочь, пришел к нему в сарай и пристал. Почти до самого утра с ним промучился, все уговаривал. И знаешь, чуть-чуть ему не хватило твердости. Честно говоря, даже если бы он не согласился, я бы все равно его отпустил. Но… сдался он, когда петухи запели и наши стали просыпаться. В итоге я сдержал слово, вывел его за околицу и отпустил, дал с собой хлеба и медикаменты. Запал он мне в душу, не знаю, почему… — Негодяй ты, — презрительно бросил ему Равиль, брезгливо нахмурившись. — Зачем мне рассказываешь эту гадость? То, что произошло, не делает тебе чести, хоть ты и отпустил этого партизана. — Да, я негодяй, — парировал Стефан, — но он тоже, согласись, не ангел. — Человек свою родину защищал! Наверно, не просто так взялся за оружие, тем более в таком юном возрасте, — продолжал возмущаться Равиль. — А тебя, Стеф, я не понимаю, в тебе словно живут два разных человека. Один добрый и великодушный, а второй — насильник и убийца. Я не лгу, что полюбил тебя, но совесть за мое чувство все равно мучает. — А меня, может, тоже совесть мучает, что я, устроив побег человеку, убившему шестерых наших воинов, предал этим поступком своих. А сколько он убивал до этого — кто знает? — Сидели бы дома, а не завоевывали мир, никто бы вас тогда не убивал, — с досадой высказал ему Равиль и отвернулся. — Ты вот сидел дома, мир не завоевывал, и, скажи, где теперь твоя семья и где ты сам? — легко парировал Стефан, наливая себе очередную рюмку. Равиль пораженно обернулся на него, было хотел что-то произнести в ответ, однако быстро передумал и выбежал из их спальни. Стефан услышал, как хлопнула дверь в комнату, где в одиночестве жил Карл. Мужчине стало горько и одиноко. Он понимал, что не прав, и жалел, что рассказал Равилю о спасенном им юном партизане. Черти по пьяни за язык дернули. Давно они уже не ссорились. Неожиданно на мужчину нахлынула такая дикая тоска. Что он делал? Ради чего жил? Почему вдруг вообразил, что у него кто-то есть и кто-то его любит? Анхен нужны были от него лишь статус и материальные блага, а Равиль надеялся с его помощью выжить, вот и все. Они все просто использовали его, каждый как мог. Мужчина допил остатки шнапса из бутылки, запил несколькими глотками воды и выключил светильник. Пора было укладываться спать. Сколько ночей ему осталось засыпать и просыпаться? Сто? Десять? Можно было закончить со всем этим прямо сейчас. Уснуть и больше не проснуться. Он лег под холодное одеяло, некоторое время вертелся в постели, стараясь пристроиться так, чтобы боль в груди беспокоила меньше, и сомкнул ресницы. Вскоре Стефан услышал, как приоткрылась дверь и в спальню проскользнул Равиль. — Стеф, ты спишь? — примирительно просил он. — Можно мне к тебе? — Ложись, — негромко ответил мужчина. — Не злись на меня, пожалуйста. Если бы я встретил тебя в другой обстановке и в другое время, кто знает, может, мы и могли быть счастливы… Равиль проворно забрался к нему под одеяло и прижался к горячему телу своего любовника. — Ничего, — горячо зашептал он в ответ. — Как вышло, так и вышло, Стефан, ничего уже не изменить. Слушай, а хочешь я исполню любое твое желание? Ну, не из области фантастики, а которое мне по силам? Хочешь? — Нет уж, — рассмеялся Стефан, — потому что ты опять скажешь, что я извращенец. Сам понимаешь, приличных желаний у меня быть не может. Я могу предложить тебе очередную мерзость. — Но ведь хоть какое-то есть для меня, наверняка же? — продолжал приставать Равиль, которому вдруг невероятно захотелось хоть чем-то порадовать офицера. — Да, есть, конечно же. — Ну скажи тогда! Хочешь, я действительно его исполню? Стефан продолжал довольно смеяться, а потом ущипнул Равиля за бок, правда, щипок из-за худобы юноши не особенно получился. — Да, хочу. Ну, слушай тогда. Давно эта мысль меня преследует, но чтобы ее осуществить, не находился достойный партнер. Ну, а тебе, я думаю, понравится. Я хочу, чтобы мы поехали в лес, зашли поглубже, где никого нет, ты разделся догола, а я привязал бы тебя к дереву, отодрал ремнем и оттрахал в задницу. Что на это скажешь? Как тебе мое желание?