История спасения

Ранним утром по дороге в направлении от системы концлагерей, в сторону леса, ехал автомобиль. За рулем его сидел офицер СС, он небрежно крутил баранку, периодически прикладываясь к фляге со спиртным. Рядом с ним на сиденье находился узник, молодой еврейский юноша, который с тоской поглядывал то за окно, то на сидящего рядом мужчину. — Я замерзну, Стеф, — тихо ныл Равиль, пытаясь разжалобить фашиста, — ведь на улице не месяц май… — Ничего, глотнешь шнапса, — живо отозвался Стефан. Видно было, что мужчина находился в отличном настроении. — Живодер, — продолжал стенать юноша. — Вот застанут тебя со спущенным штанами свои же и повесят на первой сосне. — На сосне не вешают, — важно, со знанием дела поправил его Стефан, — для этого дела более подходит молодое дерево с раскидистой кроной и толстыми упругими ветками. — Извини, я забыл, что ты специалист по данной теме, — Равиль нервно притоптывал башмаком по резиновому коврику. — Чем было тебе еще заниматься в России? — Замолчи, иначе я пропущу нужную развилку, а там вполне безопасное и безлюдное место, которое я давно уже присмотрел. — Вот горе-то какое будет, если пропустишь. Равиль печально вздохнул и с тоской уставился на Стефана в надежде, что офицер передумает. Сверкать среди зимы голым задом, терпеть порку, а потом еще и извращенный секс его ни капельки не прельщало. К тому же, ему категорически не нравилось, что немец с утра уже успел много выпить. Вот возьмет и спьяну или сдуру замучает его до смерти или просто убьет ради забавы. От этих мыслей леденило кровь. — Может, просто пристрелишь, без всего этого? — примирительно спросил юноша. — Тебе, наверно, в жизни и не хватает экстрима, а вот я после памятного для меня расстрела коммунистов, газовой камеры и барака смертников сыт им по горло. Так что, если действительно решил убить… — Приехали! — Стефан вывернул руль, сворачивая на нужную отворотку и остановил машину. — Равиль, прекрати истерику. Хотел бы я тебя убить, не стал бы тратить время, бензин и везти тебя в лес за пятнадцать километров! — Извини еще раз, но далеко не все твои поступки поддаются логике, Стефан. Я же не могу знать, что именно у тебя на уме! Они вышли из машины. Стефан протянул парню солдатскую флягу со спиртным, но тот оттолкнул руку. — Можно мне одно последнее желание? Дай тогда лучше сигарету! — попросил он. Стефан дал ему закурить, и они медленно пошли от обочины в глубь леса. Под офицерскими сапогами похрустывали веточки и мерзлые листья, нарушая абсолютную тишину. Равиль, спешивший за ним, с наслаждением вдыхал морозный, свежий воздух. Через хмурые тучки пробивались слабые солнечные лучики. Вдруг ему так захотелось любви, романтики, каких-то добрых слов, что на глазах от обиды закипели жгучие слезы. Они вышли к темной узенькой речке с быстрым течением. Равиль пристально вглядывался в ее мутную поверхность, словно это было последнее, что он видел в этой жизни. Стефан тем временем присел на поваленный ствол дерева и тоже закурил. Равиль стоял чуть поодаль и, повернувшись к нему, с вызовом спросил: — Все, пришли, как я понимаю? Мне раздеваться? Тот некоторое время молчал, хмуро глядя в сторону, а потом со вздохом ответил: — Присядь рядышком. Расслабься, ничего не будет. Ты мой друг, а не зверек, которого я держу для развлечения. Просто взял тебя сегодня в свой выходной день прокатиться на машине и прогуляться по лесу. Только надолго задержаться здесь нам не получится, мне надо к восьми часам быть в Освенциме. Ганс, братец мой, сегодня отбывает на фронт. Нужно успеть проводить и напоследок не забыть плюнуть в морду. А насчет порки и всего остального я пошутил. Вздох облегчения вырвался у Равиля и он сказал с досадой: — Я бы больше получил удовольствия от прогулки, если бы ты мне об этом сказал раньше, а так я всю ночь не спал! — Я уже много ночей не сплю, — отозвался Стефан. Равиль присел рядом с ним, прижался бедром к его бедру и доверчиво нырнул под руку к мужчине, словно под крыло, положив ему голову на плечо. — Что с тобой происходит? — с нежностью спросил он, поглаживая мужчину по колену. — Я же вижу, что ты сам не свой. Плохо ешь, плохо спишь, пьешь все время, куришь, как паровоз. Я знаю, что ты от меня что-то скрываешь. — Я жду одного человека, Равиль. Он скоро должен приехать, но неизвестно точно, когда именно, поэтому и нервничаю. Он должен забрать отсюда тебя и твою сестру тоже. И еще я попытаюсь уговорить его взять Сару с ребенком. Пожалуй, что это будет труднее всего… Равиль заметно сник и еще теснее прижался, обхватив обеими руками торс мужчины. Это известие сильно его взволновало, и он совсем не знал, как к нему отнестись. — А что это за человек, куда он нас повезет, и когда это будет? — попытался подробнее расспросить он, не скрывая своей растерянности. Вот так: живешь, живешь, и вдруг опять все должно поменяться! Безызвестность страшила. А еще больше резанула по сердцу близость грядущего расставания со Стефаном. Равиль понимал, что на этот раз чудес точно не будет и жизнь разведет их на веки вечные. Настроение окончательно упало, и он всхлипнул носом. — Это уже решено? — печально промолвил он. — Абсолютно, дорогой мой, — решительно кивнул Стефан. — «Марш смерти» уже на носу, а мне, кроме вас, нужно будет еще позаботиться о Карле, Эльзе и Данко. Пацаненок — моя самая главная головная боль. Ума не приложу, куда его девать. Постараюсь вывезти вглубь Германии и, может быть, удастся пристроить мальчика в какую-нибудь семью к сердобольным людям. Эльза говорила, что у нее есть родственники и она хотела бы оставить его при себе. В общем, не знаю, что у меня получится. — А мы? — Равиль вскинул на него голову. — Где и когда потом встретимся мы? — Я тоже об этом думал, — охотно ответил Стефан, — а потом пришел к выводу, что проще всего мне будет разыскать тебя после войны через любую еврейскую диаспору. — И ты точно сделаешь это? — Да, не сомневайся, мы обязательно встретимся еще. Если я буду жив, то найду тебя. Мне же очень интересно посетить твою пекарню и попробовать в ней хлеб. Почему-то Равиль в этом сильно сомневался. Вот и конец его счастью. Он прижался к мужчине еще крепче, и они в абсолютной лесной тишине наслаждались теплом друг друга, будто были совсем одни в целом мире, и нигде не гремели выстрелы, и не звучали крики умирающих и сходящих с ума от ужаса и горя людей. Будто не было войны. Стефан уткнулся ему носом в теплую макушку, прижимаясь губами. Равиль засунул ему руку между ног, и мужчина сжал ее бедрами, чувствуя, как юноша медленно и нежно водит пальцами по его промежности сквозь плотную ткань брюк. — Мне… почему-то так грустно, — жалобно произнес юноша. — Так тяжело… Я ведь уже не представляю своей жизни без тебя… — Ничего! — офицер взбодрился и поднялся на ноги. — Забудешь меня, как самый страшный и кошмарный сон. Парень отрицательно покачал головой, горько усмехнувшись. — Понимаю, ведь я жизнь тебе поломал, такое не забыть, — предположил Стефан. — Ты спас меня! — напомнил Равиль. Мужчина махнул рукой, мол, все это мелочь. Настало время возвращаться к машине. Назад Равиль тащился еще более печальный. Нужно радоваться бы, что Стефан пытался устроить его спасение, но ни ликования, ни душевного подъема он не испытывал, лишь только безмерную тоску и горький осадок на душе. Давно он ждал этот день. И вот он уже на подходе. — А что будешь делать ты, Стеф? — То же, что и все. Буду участвовать в эвакуации лагеря и поеду в сторону Берлина вместе с колонной, а потом попытаюсь смыться и где-нибудь спрятаться. Скорее всего, для этого придется покинуть Германию, — бросил Краузе через плечо, но голос его прозвучал как-то вяло и без особого энтузиазма. Внезапно он остановился и обернулся к юноше, пронзив его пристальным взглядом стальных глаз. — Мне не интересна жизнь без тебя, Равиль! — Ну почему? Ведь у тебя жена, скоро ребенок родится… — Для ребенка — позор иметь такого отца, как я, — ожесточенно отрезал Стефан. — Не хочу даже думать об этом. Вскоре они вышли к машине. И если бы кто посмотрел на них со стороны, то очень удивился бы. Они шли, взявшись за руки — высокий и плечистый мужчина, совершенно седой, в форме офицера СС, а рядом — изящный и совсем молодой юноша, ростом немного пониже, большеглазый и кучерявый, с еврейской нашивкой на пальто. А потом они еще долгое время стояли возле автомобиля, заглядывая друг другу в глаза, словно не могли насмотреться, и не находили слов, которые смогли бы выразить все чувства, всю важность встречи и всю силу их любви. Оба запинались и смущались. — Мы еще ведь не прощаемся?.. — пробормотал Равиль срывающимся голосом. — Сегодня — еще нет. Но может быть это произойдет уже завтра. Так что будь готов. — Я не могу в это поверить, — признался парень. — Просто я — твоя соломинка, за которую ты долгое время хватался. Но, боюсь, что у меня уже нет сил что-то для тебя сделать. Сломалась соломинка, Равиль… Стефан печально улыбнулся и распахнул перед ним дверцу, жестом приглашая сесть в салон. Они в полном молчании добрались до города, офицер высадил парня возле дома, где располагалась их квартира, а сам поспешил в Освенцим. Хотелось в последний раз взглянуть в глаза Гансу Краузе и сказать ему в напутствие пару ласковых. Очень хотелось. А потом, когда этот человек навсегда исчезнет из его жизни, наконец вздохнуть полной грудью и с облегчением. К вилле коменданта Освенцима Ганса Краузе он подкатил как раз вовремя. Тот уже при полном параде стоял на улице, а солдафоны таскали его пожитки и складывали в грузовик. — Ты даже мебель забираешь? — ехидно спросил у него Стефан, с ним поравнявшись. — Так она казенная! — А, хорошо, что ты приехал! — встрепенулся Ганс, выплевывая окурок. — Как раз надо с тобой переговорить. — Н-да? Удивительно. Или ты напоследок надеешься насрать мне в душу? — Стефан, ты сам знаешь, что все наши разногласия берут истоки в твоей распущенности. С детства ты был испорченным и развратным. Я пытался как мог влиять на тебя, чтобы выправить твою жизнь в нормальное русло, но, как ты сам знаешь, у меня, к сожалению, ничего из этого не получилось. — Какая досада. Спасибо за заботу, но лучше было бы, если б ты вместо этого занимался своей личной жизнью, а не ломал мою. — Да, кстати, о личной жизни, — мерзко прищурился Ганс. — А именно — о твоей жене. — Хоть одно слово о ней, и я дам тебе в морду при всем честном народе, — с угрозой в голосе предупредил Стефан. — Я ни единого раза не спал с твоей женой, — выдал Ганс. У Стефана даже рот приоткрылся от неожиданности. — Да неужели? По-твоему, она мне солгала, что ты избил и изнасиловал ее?! — яростно зашипел он, постепенно теряя над собой контроль. — Скорее всего, это так. Дело в том, дорогой брат, что фройляйн Анхен было все равно, за кого из нас двоих выйти замуж. В гонке за удачным браком участвовали и другие, в частности твой дружок Отто Штерн. Но поскольку фройляйн Анхен — лагерная потаскуха, ни он, ни я не повелись на ее уловки. Я представления не имею, с кем она была в ту ночь и кто ее избил. Я действительно приходил и стучал, но она не открыла. Я через дверь пытался уговорить ее отменить вашу свадьбу, даже предлагал деньги и хорошее место в тылу, но… она не согласилась. Так что, Стефан, твоя жена не может носить моего ребенка. Если тебе это на самом деле интересно, то спроси у своего собутыльника Отто Штерна. Уж он-то точно это знает. Слушая его, Стефан постепенно бледнел; он понимал, что нужно срочно уходить, иначе он не выдержит и сделает с братом напоследок что-то страшное. — Мне это совсем не интересно, — сквозь зубы выдавил из себя он. — Ты как был дураком, так и остался и в очередной раз опозорил семью, ввел в нее шлюху! — презрительно хмыкнул Ганс. И Стефан в этот момент вдруг почувствовал великое облегчение. Все. Ведь он взглянул на своего брата в последний раз. — Прощай, Ганс. Удачи. Желаю легкой смерти. Уж тут он покривил душой, так как желал ему исключительно тяжелой смерти, самой, которая только могла быть. Страшно, когда родные люди даже в расставании не находили прощения, но сейчас был именно подобный случай. Офицер резко отвернулся и зашагал прочь. — В Биркенау, к коменданту, — приказал он водителю, разместившись рядом с ним на переднем сиденье. Отто оказался дома; он занимался тем же, что и Ганс, а именно: собирал свои немногочисленные пожитки, чтобы занять виллу коменданта Освенцима. Оба его чемодана уже стояли во дворе, равно как и объемная сумка с вещами Луизы и ее ребенка. — Нет никакого покоя! — бормотал Штерн, нервно чертыхаясь и сплевывая на землю. — Гоняюсь из лагеря в лагерь, словно бездомный пес. Когда уже закончится это проклятие! — Уже совсем скоро, — флегматично ответил Стефан. Он смотрел на хмурого Отто и понимал, что ему, на самом деле, уже совсем не интересно, от кого беременна его жена, и нет ни малейшей охоты это выяснять. Сперва он вроде разозлился и загорелся, а потом остыл. Не все ли равно? Идет война. И если родится ребенок, он будет Краузе, и точка. Главное — дать жизни выжить, ведь именно в этом и состоит вся суть человеческого существования на земле. — Организую банкет сегодня. Приедешь? — поинтересовался Отто, уже шагая к машине. — Нет, — поморщившись, ответил Стефан. Выпить он мог и дома, а вот терпеть рядом с собой шумную компанию неприятных ему людей он не собирался и уже не был обязан, потому что на данный момент его приписали к заводу, и он был на нем единственным начальником из верхушки СС. — Послушай, Отто, — наконец спросил он. — Можно личный вопрос? А у тебя вообще есть дети, как ты считаешь? — Ха! — усмехнулся Штерн. — Если бы! Нет, и скорее всего, уже не будет. Не получается. Во всяком случае, ни одна дама мне не предъявляла претензию, а было у меня их не менее сотни. Да и ладно. Вон чудо мое бегает. И он указал кивком на дочку Луизы. — Да, кстати, едва не забыл тебе сказать! Шиндлер приехал, он уже звонил мне, разыскивал тебя и просил, чтобы ты зашел к нему, вроде у вас есть какое-то общее дело. Он остановился в городе, в гостинице. — Да? Стефан сразу же забыл и о всех бедах, и о «прощании» с братом, и о своем омерзительном настроении. От сердца отлегло. Итак, Оскар Шиндлер* не обманул, ведь не зря утверждал, что он — человек слова. Стефан познакомился с ним в Берлине, в одном из ресторанов. Шиндлер пил, плясал, пел, обнимался и фотографировался с немецкими офицерами. Поначалу Краузе держался от шумного и излишне компанейского балагура на почтительном отдалении, да и траур по матери ему не позволял весело проводить время, а в ресторан он зашел за самым элементарным — поужинать. Но потом получилось так, что Шиндлер к нему прилип, и они разговорились. Стефан узнал, что этот авантюрный фабрикант вознамерился открыть фабрику изделий из алюминия — посуды и полевых кухонь — и использовать на ней труд заключенных в концлагерь евреев. Так же Оскар недвусмысленно намекнул ему, что ставит своей целью спасение от уничтожения стольких евреев, скольких ему удастся заполучить к себе на производство, где он собирался организовать для своих рабочих нормальные условия труда и достойное питание. — А потом? — поинтересовался у него Краузе. Шиндлер сразу понял, что стояло за его вопросом, и дал точный ответ. — Просто оставлю всех их на фабрике, а сам смоюсь. Далее о них позаботятся коммунисты, а уж те — точно не убьют. Тут Стефана и озарил план. Он решил предложить Шиндлеру своих близнецов, а также организовать для него еще несколько десятков заключенных в дополнение к тем, что уже имелись. Странным, конечно, выглядело это пристрастие фабриканта именно к евреям, но, что поделать, ведь у каждого свои причуды. И вот он появился у них в городе. Стефан поспешно распрощался с Отто, пожелал ему удачи с новой должностью коменданта Освенцима и отбыл в город. Шиндлер ожидал в своем номере, уже за накрытым столом. Они встретились, словно давние друзья, даже обнялись и некоторое время вели светскую беседу. Оскар оказался живым и обаятельным человеком, не красавцем, но весьма симпатичным, с озорными глазами, авантюрным складом ума и, по мнению офицера, являлся не иначе как диссидентом. Они легко нашли общий язык и почувствовали друг к другу дружескую симпатию. Однако Оскар заметно приуныл, когда речь зашла о Саре и ее ребенке. Услышав о ней, он начал категорически отказываться, говоря, что у него на фабрике нет никаких условий для содержания младенцев. — Ну, а если бы одна из ваших работниц родила, что бы вы сделали? Выгнали бы на улицу? Отправили назад в Освенцим? — невинно поинтересовался у него Стефан. — Пришлось бы тогда организовать ясли, — подумав, ответил Оскар, попыхивая дорогой и ароматной сигарой. — Так и организуйте тогда! Понимаете, Шиндлер, я обязан ее спасти, а другого выхода, кроме как просить вас, у меня нет. Она не выдержит «марша смерти», умрет вместе с ребенком одна из первых. Есть же у вас сердце? Оскар долго отказывался, приводя различные доводы, но после совместно распитой бутылки наконец резко подобрел и согласился. Они расстались, и уже поздно ночью офицер отбыл домой. Стефан радовался, что пьян, иначе от мыслей о разлуке с Равилем у него не выдержал бы рассудок. Отъезд был назначен на раннее утро. Этой ночью они все не спали. Офицер послал своего адъютанта за Сарой на ферму, и вскоре та появилась вместе с младенцем, до крайности взволнованная, имея при себе саквояж и корзинку с продуктами. Эльза хозяйничала на кухне — тоже готовила провиант в дорогу, — а Карл помогал всем укладываться. Равиль оказался не способен собираться, он, словно тень, шатался за Стефаном по всей квартире, пытливо заглядывая ему в лицо, но немец упорно от него отворачивался. — Не трави душу! — наконец прикрикнул на него офицер. — Ведь все удачно складывается! На фабрике у Шиндлера вы все будете в полной безопасности! Это счастье, что он приехал и согласился вас забрать. Да, самое главное, едва не забыл. Те часы, что я тебе подарил… Сами они ничего не стоят, но у них корпус с секретом. В нем есть потайное отделение, там спрятаны пять бриллиантов. Этого тебе вполне хватит, чтобы начать после войны новую жизнь и открыть свое небольшое дело. Смотри береги их. — Ох, — расчувствовавшись, простонал Равиль, будучи не в силах выразить эмоции. — Спасибо! Ты… Я так… Стефан, неужели мы больше не увидимся?! Это был крик души. Он подбежал к мужчине и схватил его за руки. Они судорожно и яростно целовались, стоя у окна посреди разгрома, царившего в спальне, сжимая друг друга в объятиях до боли. А время летело неумолимо быстро. Еще час, потом еще, и нужно было уже ехать. Освенцим. Четыре часа тридцать минут утра. Стефан Краузе стоял на деревянном помосте недалеко от платформы и наблюдал за партией узников, которые постепенно заполняли два вагона: один — мужской, второй — женский. Дул пронизывающий, холодный ветер, от которого плохо защищала даже добротная шерстяная шинель. Рядом с ним находился Оскар Шиндлер и что-то рассказывал о своих планах на будущее, в частности о том, как хитроумно наладил производство кастрюль, которые после войны можно будет без труда сбыть на черном рынке, но офицер его не слушал. В веренице заключенных он искал одно-единственное лицо, поэтому скоро спустился с помоста и подошел к составу как можно ближе. С жадностью они с Равилем смотрели друг на друга. Видно было, что юноша полностью выбит из колеи, он сделал несколько шагов по направлению к немцу, но бдительный охранник оттеснил его в общий ряд. Стефан не выдержал и сам приблизился к нему. — Все будет хорошо, — сбивчивой скороговоркой пробормотал он. — Держись. Береги сестру. И обязательно открой свою пекарню! Я найду тебя, где бы ты ни был, и попробую твой хлеб. Тот лихорадочно кивал в ответ, и зеленоватые глаза юноши застилали слезы, которые мешали в последний раз увидеть такие дорогие черты любимого человека. — Ты тоже держись, — сказал Равиль, с трудом борясь со спазмами рыданий. — Ты спас, как и хотел. Я буду всегда за тебя молиться. Спасибо вам за все, господин офицер! Равиль одним из последних залез в вагон, и за ним с лязгом закрылась дверь, но юноша тут же пробрался и приник к крошечному оконцу. Офицер Краузе уже не мог разглядеть его лица, лишь блестящие и влажные глаза смотрели на него не отрываясь и не мигая. — Люблю… — прошептал ему Стефан. Он сомневался, что Равиль его мог услышать, но был уверен, что парень прочтет признание по губам. — Прощай… — растерянно добавил он не веря, что все это происходит наяву. Паровоз издал пронзительный гудок, от которого заложило уши, и воздух наполнился дымом и лязгом. Состав тронулся с места. Некоторое время Стефан шел вровень с вагоном, потом ускорил шаг, лишь бы не потерять этот взгляд, смотреть еще и еще, ведь пока он смотрел на Равиля — он жил. А потом… наступила тишина. Краузе свернул с платформы и бесцельно побрел в сторону бараков. Некоторое время он просто не понимал, куда идет, лишь потом стал осматриваться. Что ему теперь делать? Ах, да, можно пойти на виллу к Отто и напиться. Так он и решил поступить. Хорошо зная лагерь, он взял верный курс и, решив немного срезать, пошел по тропе между бараками. Он не взял сегодня с собой адъютантов, отдав предпочтение автомату, который свободно болтался у него на плече. Мысленно он призывал себя не горевать, а радоваться, ведь Равиль теперь находился в полной безопасности. Можно было действительно попытаться найти его после войны через несколько лет, когда в Европе все утрясется. А сам он пока мог вернуться к жене и ожидать рождения сына или дочки. А может быть, удастся как-нибудь вырваться и посетить фабрику Шиндлера, увидеть там Равиля? Стефан улыбнулся, представляя их неожиданную для юноши встречу. Прошло всего лишь несколько минут, как они расстались, а он уже планировал свидание! Офицер представил, как бы обрадовался Равиль его нежданному приезду, и заулыбался еще шире. Он остановился на углу одного из бараков, чтобы глотнуть из фляжки шнапса. Неожиданно на него надвинулась тень. Мощный удар отшвырнул его в сторону, и он еле устоял на ногах, ударившись спиной о стену барака. Одновременно с этим напавший сорвал с его плеча автомат. Стефан с трудом сфокусировал на нем взгляд. Долю секунды он растерянно всматривался в лицо, а потом узнал его. Это был тот самый узник, седой и сутулый мужчина, которого он однажды спас от смерти во время селекции Менгеле, перенаправив из колонны мертвых в колонну живых. И все вдруг ему стало ясно как день. Так вот почему он заметил этого узника и спас его! Ведь это была она, его смерть! Оборванный и грязный, заключенный стоял напротив, решительно сжимая в руках автомат, дуло которого было направлено на Стефана. — Так это ты! — усмехнулся Стефан. — Ну, и что же ты ждешь? Стреляй. Стреляй!!! Последние слова он крикнул и вскинул голову, устремив взгляд ввысь. Что надеялся найти он там, на небесах? Образ умершей матери? Святые лики ангелов? Божье милосердие? Он не знал. И прав был в предчувствии, что уже никогда не увидит Равиля. — Но все же я найду его и обязательно приеду, — пробормотал он сам себе. — Я же дал ему слово… — Сдохни, фашистская гнида! — с ненавистью прорычал узник. Это было не больно, и после оглушающей автоматной очереди грудь его словно взорвалась, и стало обжигающе горячо-горячо. Весь мир зашатался, а земля начала неуклонно приближаться. Стефан лег щекой во что-то липкое и теплое. Его охватила томящая усталость, и веки плотно сомкнулись сами собой. Где-то кричали люди, лаяли собаки, земля сотрясалась от приближающихся шагов. — Прости, Равиль, — прошептал офицер Краузе, чувствуя, как вместе с сочившейся из ран кровью безвозвратно уплывало сознание. — Простите все меня за то, что я был. КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ. ВТОРАЯ ЧАСТЬ — БОНУСНАЯ, НАПИСАННАЯ СПЕЦИАЛЬНО ДЛЯ ТЕХ ЧИТАТЕЛЕЙ, КТО НЕ МОЖЕТ СМИРИТЬСЯ С ГИБЕЛЬЮ ОФИЦЕРА И ХОТЕЛ БЫ УЗНАТЬ, КАК БЫ СЛОЖИЛАСЬ СУДЬБА ГЕРОЕВ В ПОСЛЕВОЕННОЕ ВРЕМЯ, ОСТАНЬСЯ КРАУЗЕ ЖИВ.