История спасения

— Тихо, тихо, — зашептал Стефан, бережно поднимая расчувствовавшегося Равиля с пола под локти. — Садись. Он поглаживал своего друга по коленям, с обожанием заглядывая ему в глаза. Их обоих тянуло друг другу магнитом, и они вновь, в эмоциональном порыве, крепко обнялись. — Не остыл, — почти простонал Стефан, ласково приглаживая темные вихры Равиля. — Но ты ведешь себя так, как будто бы не рад мне! Даже не оглянулся, когда я к тебе обратился! — пожаловался тот. — Да я рад! — искренне вскричал Стефан. — Просто ты пойми… Когда ждешь, ждешь очень долго и абсолютно без всякой надежды, а потом задуманное вдруг сбывается, то просто сил нет осознать и перенести свалившееся счастье. Я до сих пор не верю, что ты здесь, нашел меня, приехал и сидишь передо мной! — А ты забыл, что сам обещал меня найти?! — гневно, горячась перешел в наступление Равиль. — И верно, что все эти годы я сам тебя не искал. А знаешь, почему? Считал, что не имею права, думал, ты вернулся к жене и поставил на наших отношениях жирный крест. Ты мне постоянно снился, я умирал по тебе, но не смел искать. Кто я такой, сам подумай? Просто парень, на которого ты случайно обратил внимание, когда служил в лагере. Но потом ты женился и вычеркнул меня из своей жизни! И я, как мог, смирился с этим, хотя внутри все горело адским пламенем, и я задыхался от боли. А ты мне теперь говоришь, что ждал! Что же ты ждал, когда сам клялся приехать и попробовать хлеб из моей пекарни?! У Равиля окончательно сдали нервы, и он вдруг, как ребенок, залился слезами, выплескивая пережитые горе и отчаяние. Стефан при этом пристально смотрел ему в лицо без тени улыбки или насмешки. Потом он отвернулся и мрачно изрек: — Равиль, посмотри на меня, дорогой ты мой. Меня прошило насквозь автоматной очередью во время бунта узников, и после я целый год пролежал в госпитале прикованный к койке. Ты не представляешь, каких усилий стоило мне вновь подняться на ноги. И теперь, как видишь, мое тело изуродовано. Как я мог явиться к тебе в таком виде? Ты пойми меня тоже. Я тут спрятался от всего и от всех. А если бы я хотел вернуться к Анхен, то сразу бы это сделал. Но я никогда не собирался с ней жить. Такова ее плата за то, что решила носить мою фамилию и обосновалась в фамильном особняке Краузе, который теперь принадлежит ей по праву. А я вот пристроился пока здесь. Стефан не злился. Он выглядел расстроенным и беспомощно развел руками. Достав платок из кармана, Равиль обтер лицо. Ему стало стыдно. Война прошла, и все они попали в разные обстоятельства. Он должен был радоваться, что офицер оказался жив, а вовсе не упрекать его. Ведь Краузе в самом деле был тяжело ранен, потом долго болел, а его тело носило на себе следы полученного увечья. — Извини, — слабым голосом пробормотал парень. — Там, в корзинке, хлеб из моей пекарни и сыр… — Я сейчас поставлю чайник! Стефан тут же вскочил и захлопотал у плиты. Равиль уныло огляделся. Обстановка в сторожке была откровенно убогой, между тем здесь было чисто и даже уютно. Окинув взглядом искривленную фигуру мужчины, Равиль почувствовал, как сердце пронзила острая жалость… Однако он встряхнулся. Нельзя было показывать, что ему жаль офицера, тому бы это точно не понравилось. Стефан был одет в рабочие штаны и сорочку из холста. Куртку из грубого серого сукна он снял и повесил на спинку стула. Вскоре он поставил на стол две чашки с кипятком и заварку и присел за стол, пригласив Равиля. В душе парня тем временем произошел всплеск счастья, и он с обожанием уставился на мужчину, пожирая того глазами. Стефан посмеивался над ним, угостился привезенным хлебом и сыром, похвалил, сказал, что очень вкусно. — Ну, рассказывай, как же ты тут живешь? — горячо попросил Равиль. Сдержанно улыбаясь, Стефан неохотно и скупыми словами поведал ему свою историю. Он пролежал в военном госпитале около года, долго не мог ходить, истратил на лечение и сиделок все средства, какие у него были. Едва офицер встал на ноги, деньги закончились, и его выписали — иди на все четыре стороны. Тогда он сам обратился в эту частную клинику. Ее заведующий был психиатром, лечившим в свое время мать Стефана, которая после смерти дочери долго пребывала в тяжелой депрессии. Тот охотно принял младшего Краузе, ведь его семью знал очень давно. И вот уже пять лет Стефан жил при клинике. Сначала как пациент, а потом попросил себе службу, перебрался в сторожку и с тех пор следил за чистотой на участке, прочесывал грабельками лес, подметал дорожки, чинил изгороди и следил за высаженным на заднем дворе клиники молодым фруктовым садом. Работа была на свежем воздухе ему нравилась, равно как и уединение от всех и всего. Деньги, правда, платили небольшие, но это его устраивало, ведь тут кормили и предоставили отдельное жилье. — Впервые за долгие годы на душе у меня относительный мир и покой, и я живу в согласии с собой, — искренне признался он. — Никто ко мне не лезет. Еду я беру на кухне, стирку отношу в прачечную, а если хочу пообщаться или поиграть в шашки или шахматы, то отправляюсь в комнату отдыха к мужчинам. В клинике есть душ с горячей водой, добрые поварихи, библиотека. Рай, в общем. — Но погоди, — округлил глаза Равиль, — я ведь понимаю, что в заведении живут сумасшедшие! Как же ты с ними общаешься, в шахматы играешь? — Так и сам я не в себе, — повел здоровым плечом Стефан. — Здесь много людей, потерявших близких и побитых войной. Но это не означает, что они перестали быть людьми. У каждого из нас в голове свои тараканы. Лично я еще до Освенцима ощущал, что точно не в своем уме, часто себя неадекватно вел и чувствовал, что с ума сведет меня эта война. Вот теперь, когда все закончилось, пытаюсь понемногу прийти в себя. Но все равно я ужасаюсь своего чудовищного прошлого, боюсь, что меня узнают и покажут пальцем — это он уничтожил тысячи евреев в концлагере. Боюсь до такой степени, что хоть в землю зарывайся. Но смерть не берет меня, а небо не принимает. Еще, видимо, придется жить и мучиться. Вальд, выслушав его, с глубокой печалью осознал, что не получится у него, как он мечтал, забрать офицера Краузе к себе домой, окружить его там вниманием и заботой. Стефан не захочет отсюда уехать. Можно, пожалуй, даже пока и не поднимать этот вопрос. Они оба сейчас вели себя достаточно скованно и смущенно поглядывали друг на друга. Чтобы немного расшевелить и развеселить Равиля, Стефан принялся рассказывать историю о настоящем сумасшедшем, который обитал в стенах этой клиники. — Жил-был один преподаватель, ничем не примечательный и не очень одаренный. Читал лекции по бухгалтерии в женском колледже. И вот однажды он поскользнулся на лестнице и сильно ударился головой о ступеньку. Отлежался дома за несколько дней и вскоре вернулся на работу. Встал перед своими студентками за кафедру, вскинул руку и вдруг на чистейшем немецком принялся шпарить речь Гитлера, даже его же голосом, призывая всех срочно встать под ружье и идти завоевывать мир. Орал, говорят, аж с пеной у рта. Отправили его в психушку, где он заявил, что в него вселилась душа Адольфа Гитлера и теперь управляет всем его телом и сознанием, требует, чтобы он продолжил дело великого фюрера. Весь прикол в том, что до травмы это был тихий и добродушный человек, увлекался садоводством, возился с детишками, а у него их трое. А самое интересное, что его мама и жена в один голос утверждают, что до падения он не знал ни слова по-немецки! Вот, что хочешь, то и думай! Лично я считаю данный случай весьма странным и побаиваюсь этого человека. А он ведь порой навещает меня здесь, в сторожке, приходит узнать как живется истинным арийцам и убеждает меня вновь надеть офицерский мундир. А самое жуткое, что он откуда-то узнал мою настоящую фамилию! Ведь во всех документах я прохожу под вымышленным именем. А он меня называет — Краузе. Но он не немец, и я уверен, что нигде и никогда ранее с ним не пересекался. Наш профессор уже четыре года изучает этот феномен. Иногда наш фюрер ходит спокойный, а когда вдруг его охватывает бешеная жажда завоевывать мир, и он начинает бесноваться и, срывая глотку, толкать речи; его тогда хватают санитары и утаскивают в палату для буйных. Короче, если душа Гитлера действительно вселилась в бедолагу, то им обоим крупно не повезло… Равиль с удивлением выслушал историю и от души посмеялся над горе-фюрером. Да и было, признаться, над чем призадуматься. Чем черт не шутит, вдруг на самом деле существует переселение душ? Сначала он было развеселился, а потом вдруг не на шутку встревожился. — Так ты говоришь, что он приходит сюда? Стефан, а что если он увидит меня, признает во мне еврея, а у меня это написано на роже, и ринется уничтожать? Потребует засунуть меня в печку? — Ну, я еще пока что не разучился убивать! — коварно усмехнулся немец и успокаивающе погладил своего друга по руке. Равиль, услышав его слова, с восторгом ощутил исходящую от мужчины прежнюю силу. Его неимоверно тянуло к Стефану, как к своему, родному, первому. Так хотелось забраться к нему под крыло, прижаться и забыть обо всем на свете. Но они по-прежнему продолжали сидеть рядом за столом. Кровать была так близко. Парень метнул в ее сторону красноречивый взгляд и вздохнул, а потом бросил еще более страстный взгляд на своего мужчину. — Лучше расскажи, как ты устроился? — поспешно перевел тему Стефан. — Часы, которые я тебе подарил, пригодились? Ты сумел сохранить их? По твоему внешнему виду я вижу, что не бедствуешь, и это меня очень радует. И тут настал момент торжества. Равиль гордо приподнял рукав и продемонстрировал мужчине часы на запястье. Тот в изумлении приподнял седые брови. — Пригодились, — дрожащим от волнения голосом поведал Равиль. — Когда мы приехали на фабрику к Шиндлеру, там нам всем предложили сдать ценные вещи в камеру хранения, но я отказался, сказал, что эти часы не имеют цены. Ведь так оно и было: для меня они бесценны. Впрочем, Шиндлер человек честный, мне все равно бы их потом вернули. Но то, что они находились на моей руке, очень успокаивало. И все эти годы я чувствовал через них связь с тобой, Стефан. И потом Равиль, заметно стесняясь, тщательно выбирая слова, рассказал о своем нынешнем положении: о том, как волшебные камушки превратились в капитал, который помог постепенно наладить солидный бизнес; о своей найденной семье, замужестве Ребекки. С огромным трудом, через силу он выдавил из себя несколько слов о том, что пришлось жениться на Саре. — На фабрике она очень сдружилась с моей сестрой, — словно оправдываясь, сбивчиво бормотал он, отводя глаза в сторону. — Мы не могли оставить Сару одну. И, чтобы проживание под нашей крышей не компрометировало ее, мне пришлось на ней жениться… — Ах, вот как! — криво усмехнулся Стефан. — Значит, это все же твой щенок… Ты ей сделал тогда ребенка? А если не так, то почему же было не женить на ней вашего дедушку, раз того требовали приличия? — Да ты в своем уме? — вскричал Равиль, вспыхнув от возмущения. — И не смей называть этого ребенка щенком! Я принял его, как собственного сына. Ведь своих заводить я даже и не пытаюсь. Наш брак с Сарой остается формальным! Лицо офицера стало серьезным и сосредоточенным, и он понимающе кивнул. — Равиль, я тебе верю, просто слегка поддразниваю. Я знаю, что ребеночек нашей Сары не от тебя. Я так еще ранее предполагал, что вы в дальнейшем поженитесь, не знаю, почему. Наверно, просто вы много вместе испытали, живя со мной, негодяем, в одном доме, что вас тогда и сроднило… — Мы сразу с ней договорились, что никаких отношений между нами не будет, — твердо продолжал Равиль. — Ну, в смысле постели. Причем, именно она инициатор этого. Наверно, не может забыть пережитый в Освенциме кошмар, когда ее жизнь висела на волоске. От кого ребенок, я даже у нее не выспрашиваю, наверно, она и сама не знает. Но он очень хороший, тихий и спокойный мальчик. Он полюбился мне, в отличии от сыночка моей сестры и троюродного брата, который, если честно, меня порядком раздражает. Они замолчали, и каждый задумался о своем, и Равиля опять потянуло к офицеру с неимоверной силой. Но, раз уж они заговорили о своих семьях, он понимал, что обязан сообщить Стефану о письме Анхен и показать ему фотографию дочки, тем более, что для этого был вполне подходящий момент. — Я привез тебе… — начал было он, но Стефан прервал его властным жестом. — Ева — не от меня, — уверенно заявил он. — Ева? — поразился Равиль. — Ты даже знаешь, как ее зовут? — Да, знаю, у меня свои информаторы. Тут уж наступила очередь Стефана отворачиваться и прятать глаза. — Она — от Ганса. Анхен обвела меня вокруг пальца. Ганс, оказывается, не раз захаживал к ней в общежитие. Она спала с нами обоими одновременно. Я никогда не вернусь к ней, Равиль, хотя и осуждать тоже не могу. Не сомневаюсь, что я ей нравился больше, чем Ганс, но в настоящее время ей выгоднее быть женой пропавшего без вести офицера, чем офицера-инвалида. Как матери-одиночке, ей назначат солидное пособие. А если появлюсь я, то может возникнуть множество проблем. — У меня фотография девочки есть, — робко сообщил Равиль. — Давай сюда! Стефан решительно протянул ему ладонь. Ах, как бы хотел сейчас Равиль, чтобы вот этим жестом Стефан пригласил его в постель! У него даже все в паху вдруг свело так, что он едва не заскрипел зубами от вожделения и боли. Но, вместо этого, пришлось достать письмо и фотографию ребенка. Письмо мужчину не заинтересовало — даже не взглянув, он отложил его в сторону, — а вот снимок рассматривал долго, и взор его смягчился. — Она очень похожа на женщин из нашей семьи, — удовлетворенно кивнул он. — Ну, хорошо, что действительно оказалась Краузе, а не от покойного Отто Штерна. Ведь Анхен и на него вешалась тоже. А знаешь, почему я считаю, что девочка от Ганса? Он ведь был помешан на нацистских идеях. Именем Ева звали жену Гитлера, а я всегда хотел назвать свою дочку Марией. Как только я узнал, на какое имя пал выбор Анхен, у меня в душе все перевернулось. Неужели она все же любила этого скота, моего брата? И тогда я отказался от нее. У Анхен есть мой дом, мои деньги, моя фамилия, и пусть живут теперь как хотят. — Женщинам нельзя верить, — полушутливо подвел итог их разговору Равиль, пытаясь смягчить тяжелый момент, и, чтобы отвлечь любимого от тягостных размышлений, тут же ловко и переключил его мысли совсем в другое русло. — А теперь давай, рассказывай, кто тут твой любовник? Только не плети байки, что у тебя никого нет! Вопрос этот был совсем не безосновательный, так как Равиль, увидев покалеченного и кособокого Стефана, подумал было, что дела мужчины совсем плохи и он растерял былую мужскую силу. Однако теперь, сидя перед ним, ощущая игривый взгляд блестящих глаз, а так же созерцая красноречивую выпуклость в области ширинки, он с радостью осознавал, что опасения оказались беспочвенными. Его мужчина не потерял вкус и стремление к жизни и по-прежнему горел желанием. Эти мысли будоражили кровь и одновременно возбудили ревность. Не мог такой мужчина, как Стефан, столько лет быть один! Однако тот, скромно потупив глаза, изрек: — Ох, про что ты говоришь, Равиль? Я ведь завязал с этим видом спорта и перешел на бои вручную, сам с собой. Так что если ты приехал ко мне за сексом, то зря. Я давно сошел с дистанции. Да и кто может положить глаз на такого квазимоду, сам подумай? И он замолчал, недобро сузив светлые глаза. А Равиль в ответ аж задохнулся от негодования и горя! Ему, получается, давали отставку! Стефан подумал, что он приехал в расчете на секс! В глазах парня все смешалось, ему стало дурно. — Да будь ты проклят! — с горечью выдавал из себя Равиль. — Ты, конечно, хороший человек, но такая сволочь!!! Как же тебе нравится меня унижать! Я приехал, потому что я тебя люблю и жить не могу без тебя! Я буду с тобой всегда и никогда не гляну в сторону другого мужчины, даже если тебя не станет! — Ну, а к чему тогда расспросы о моей интимной жизни? — ловко парировал Стефан. — Думаешь мне, такому уроду, легко смотреть на тебя, красавца, и ловить твой жалостливый, полный сострадания взгляд? Итак, он все же заметил… Равиль поджал губы и резко отвернулся. Это было просто невыносимо. Был момент, когда он пожалел любимого, но уже не сейчас, когда в беседе он вполне удостоверился, что перед ним прежний сильный человек, которого он полюбил ранее. Да и было бы по-иному, все равно он никогда не отказался бы от него! — Мне не нужна ничья жалость, а тем более — благотворительность, — жестко отрезал Стефан. — Если ты приехал ко мне с целью переспать, или с предложением помочь деньгами, или еще с чем-то подобным, то катись к черту, Равиль! При этих словах Равиля пронзила такая острая боль, что невозможно было ее выразить. Он закрыл глаза, и, тяжело дыша, сосчитал до пяти, и приподнял ресницы. В нем вдруг проснулись злость и негодование, перемешанные с обидой, такие сильные, что могли сокрушить даже камень. — И. Не. Надейся, — ледяным тоном, сквозь зубы произнес он. — Я никуда и никогда от тебя не уйду, господин офицер. Была надо мной твоя власть, но она закончилась, и все поменялось. В другой раз я приеду, привезу тебе лакомства, чтение, хорошую одежду. Я не забыл, как ты одевал меня, когда мы жили вместе. Я ходил в самых качественных вещах. А ты сейчас сам одет, точно бродяга с большой дороги. Я привезу тебе шерстяной костюм, кашемировое пальто и батистовые сорочки. И журналы, самые интересные, все подшивки за текущий год. И хлеб из моей пекарни. И мне все равно, что ты обо мне думаешь. Ты дал мне все, что у меня сейчас есть, в том числе и жизнь. То, что я сейчас благополучен — это исключительно твоя заслуга. Я ничего не забыл, офицер Стефан Краузе. Ни-че-го. Не буду тебе повторять ни про газовою камеру, ни про мою сестру, ни про барак смертников, ни про часы, которые меня сделали богатым человеком. А будешь упорствовать, седой и вредный ты черт, так я начну переводить деньги вашему заведующему, чтобы тебя здесь лучше обслуживали, даже если ты меня никогда не захочешь больше видеть. Вот! Ты мой теперь и навсегда. Никому и никогда не отдам. Только мой! И никуда я не поеду. Я деньги истратил на паровоз и уеду теперь, только когда сочту нужным! И ты мне теперь не указ! Во время тирады Стефан сидел полностью ошарашенный, у него даже рот от изумления приоткрылся, и он совсем не знал, чем ответить на столь явное проявление бунта. Закончив гневную речь, Равиль поднялся со стула и принялся самым естественным образом раздеваться. Он медленно и аккуратно снимал с себя предмет за предметом, вешал на спинку стула, на котором сидел Стефан, самым интимным образом, как можно ближе к нему наклоняясь, пока полностью, сняв черные трусы, не обнажился. — Ух ты! — пораженно выдохнул Стефан. — Хорош! Поправился, в плечах раздался… Уже не мальчик, но мужчина. И все же не надо делать из меня сексуально озабоченную тварь. Я не готов, Равиль. Я не ожидал твоего приезда. Равиль с самым независимым видом растянулся на кровати и некоторое время лежал на ней, замерев, пытаясь совладать с подкатившей к горлу горечью, а потом перевернулся на бок и протянул к офицеру открытую ладонь. — Стеф. Иди же сюда. Пообнимаемся. Я ведь так скучал… — Мне раздеваться? — глухо, дрожащим от волнения голосом спросил Стефан. Равиль с затаенным состраданием проследил за тем, как краснеют его щеки. Понятно было, что израненный офицер стеснялся своего изуродованного тела. — Вот помнишь, когда я, тощий, как скелет, вернулся к тебе из барака смертников и спросил то же самое? — меланхолично отозвался юноша. — И ты пожалел меня, сказал, чтобы ложился в сорочке. Стеф, хватит уже. Мы с тобой — родные люди. Во всяком случае, я считаю тебя таким. Иди же ко мне! Если захочешь, то я сам все сделаю. Если нет — то дай хотя бы подышать тобой. Я так безумно скучал… Да иди же ты… сюда. Стефан быстро разделся догола. Шрамы на груди выглядели ужасающе безобразными. Очевидно, в суматохе горе-хирурги не оказали в нужный момент им должного внимания, позволив тканям зарубцеваться как придется. Равиль, как только обнаженный мужчина лег рядом с ним, тут же обвился вокруг того, будто плющ, обхватив руками и ногами и постанывая от искреннего удовольствия. Был бы он медом, обмазал бы его сплошняком. Парень бессознательно и упоенно целовал ключицы и израненную грудь мужчины, с наслаждением чувствуя бедром его эрекцию, и потом, прорисовав языком дорожку от сосков к животу, жадно, заглатывая почти полностью, приник к его члену. Было видно, что Стефан отвык от подобных ласк, настолько он выражал всем своим существом: и стонами, и ласками тела партнера, — что ему приятно. Вскоре юноша насадился сверху и полностью взял инициативу над происходящим. Он как можно сильнее старался и сокращал мышцы упругих ягодиц, чтобы мужчине было приятнее, и тот извивался, сладко постанывая, а вскоре с вскриками излился. Равиль тоже кончил, не без помощи своей руки. После этого он, опустошенный и счастливый, упал рядом с офицером, обхватил обеими руками покалеченный торс, прижался лицом к бугристой от шрамов коже и сладко задремал, для надежности закинув ногу ему на бедро, чтобы тот никуда не исчез. Он долго проспал, наверно, часа три или четыре, не меньше. И проснулся, дрожа, напуганный тем, что все произошедшее случилось во сне, а не наяву. Вальд вскочил с постели и принялся в спешке одеваться. Стефан приоткрыл глаза и умоляюще прошептал: — Не уходи от меня… Останься. — Я сейчас вернусь, — так же тихо пообещал Равиль, наклоняясь к мужчине. — Спи. Я на станцию и назад. Мне нужно дать домой телеграмму, пока почта не закрылась. Вскоре Равиль выбежал из сторожки и заторопился по тропинке в сторону станции. Если бы не долг перед семьей, он никогда бы больше не на миг не оставил Стефана. Все существо его переполняла радость, щедро смешанная с горечью. Стефан вроде был тем же, но одновременно стал другим. Теперь им придется заново учиться жить вместе. И его вновь захлестнула волна счастья. Все, что он хотел сейчас, — вернуться в сторожку Стефана, стать его ангелом-хранителем, вернуть былое расположение любовника и друга и без остатка отдаться этому своему чувству. На почту он бессильно вломился, громко хлопнув дверью. — Мне нужно послать телеграмму, — поспешно сказал он. — Пишите. «Дорогие Сара и Ребекка. Я нашел то, что искал, и задержусь здесь примерно на неделю, а может и больше. Целую. Равиль.» Продиктовав это, молодой мужчина заплатил деньги и отошел от окошка телеграфистки. Не чувствуя ног он вышел на улицу. В это время на перрон подошел поезд. И Вальд опять вспомнил свое прибытие в концлагерь Освенцим: общую сутолоку, лай собак, селекцию, музыку из громкоговорителей, построение перед Менгеле и странным офицером, который тогда случайно к нему подошел. Подошел, чтобы остаться навсегда. И остался. — Вам нужен билетик? — вдруг спросил у Равиля какой-то мужчина. — Я передумал ехать. Может быть, вы купите? Равиль как-то странно ему улыбнулся. Наверно, он сам тоже в своем роде сошел с ума, и ему не помешала бы консультация именитого психиатра. Вот и прекрасно, будет повод здесь задержаться! Эти мысли несколько развеселили. Он с усилием оторвал взгляд от обратившегося к нему человека и некоторое время наблюдал, как из вагонов выходили люди, выносили своих детей, тащили чемоданы, узлы и корзинки и разбредались, кто куда. Потом он вздрогнул, осознав, что мужчина все еще выжидающе стоял возле него. — Нет, не нужен, — качнул головой Равиль. — Спасибо, но я не люблю путешествовать на поезде. Повернувшись спиной к вокзалу и к царившей на перроне сутолоке, он поспешил назад. Туда, где его ждала любовь.