Глава 2.
14 февраля 2016 г., 18:28
LuQuS - We're in the Dark
— Интересно, о чем это они говорят? — Голос Рона прозвучал настолько неожиданно, что Гермиона едва заметно вздрогнула. Она сидела в Большом зале вместе со всеми остальными учениками и преподавателями и с нетерпением ждала вступительной речи директора. Традиционный церемониал, во время которого Распределяющая шляпа должна была определить дальнейший путь первокурсников, закончился несколько минут назад, и теперь одиннадцатилетние ученики, облаченные в школьные мантии, уже сидели за столами своих факультетов. Взволнованные перешептывания, которыми сопровождалось распределение, сменились радостными возгласами в тот самый момент, когда начался пир — столы ломились от разнообразнейших блюд, а под потолком, который в тот вечер принял вид затянутого тучами неба, парили свечи. И все же, несмотря на то, что в этом году их приезд в школу ничем не отличался от прошлых лет, а все привычные традиции были соблюдены, Гермиона испытывала странное ощущение какой-то неправильности происходящего — однако вскоре решила, что это не более, чем глупые домыслы, и на время подавила в себе это чувство. — О ком это ты? — Она повернулась к другу, желая понять, кого он имеет в виду. Прищуренный взгляд Рона, в котором сквозила острая неприязнь, был направлен в сторону дальнего стола — стола, за которым сидел змеиный факультет. Гарри, сидевший напротив, тоже внимательно посмотрел на Уизли. — О Малфое и его дружках. — Процедил Рон, презрительно кривя губы и раздраженно хмурясь. — Наверняка обсуждают, как бы подгадить Гриффиндору в этом году. Гарри повернулся, чтобы взглянуть на студентов за слизеринским столом. Гермиона нахмурила брови и тоже посмотрела в ту сторону. Взгляд почти сразу выхватил светлое пятно белоснежных волос среди остальных учеников, носивших серебряно-зеленые галстуки — и в груди вдруг снова что-то неприятно зашевелилось. Нечто тянущее, до неприятности липкое. Слава Мерлину, что он еще не смотрел на нее — сидел, опустив голову и уставившись в тарелку пустым взглядом, пока Блейз Забини что-то негромко говорил, склонившись к его уху. Судя по тому, в какой ухмылке были растянуты губы мулата, это было что-то очень забавное — вероятно, он предлагал подшутить над первокурсниками в честь начала учебного года или рассказывал о том, как ему удалось соблазнить какую-нибудь хорошенькую когтевранку. Крэбб и Гойл, сидевшие напротив и тоже, судя по всему, слушавшие рассказ Забини, мерзко гоготали, прикрывая рты. А Малфой сидел с таким отстраненным видом, словно все происходящее вообще никоим образом его не касалось. Наверняка не услышал ни слова из того, что произнес Забини. Даже не удосужился натянуть на лицо привычную усмешку. Гермионе вдруг захотелось громко фыркнуть. Интересно, а эти подпевалы вообще замечают, что Малфою нет никакого дела до того, что они говорят? Что ему нет никакого дела до кого бы то ни было. Наверное, в мире чистокровных волшебников это не имеет никакого значения. Поддерживай видимость близкого общения с тем, кто носит древнюю знатную фамилию, и перед тобой откроются все двери. Всячески подыгрывай и изображай подобострастные интонации в нужный момент, и тогда на тебя наверняка снизойдут царские почести в виде редких покровительственных взглядов и негласного разрешения посидеть рядом за обеденным столом. В случае тех, кому особенно повезло — даже шепнуть что-то на ухо, при этом как бы ненароком коснувшись губами мочки уха, и потереться щекой о плечо. Пэнси Паркинсон, судя по всему, вполне это устраивало — она сидела с правой стороны от Малфоя, прижавшись к нему, и то и дело бросала на него взгляды, полные обожания. А Малфой позволял. И лишь напряженная линия подбородка явственно говорила о том, что он думает о ее объятиях. Гриффиндорка поджала губы и раздраженно закатила глаза, отрывая взгляд от слизеринского стола. В конце концов, ее вообще не волновал ни сам Малфой, ни его окружение. Пусть скалятся, сколько угодно. Только бы не трогали родной факультет. Она резко дернула плечами, как бы прогоняя неприятные мысли, неодобрительно покачала головой и снова повернулась к друзьям. — Забудь о них, Рон. — Посоветовал Гарри, замечая, что Уизли продолжает посылать в сторону слизеринцев испепеляющие взгляды. — Хотя бы на сегодня. Мы же только что приехали. — Не могу забыть. — Проворчал рыжий, все же отводя от них взгляд. — Особенно после того, что ты рассказал в поезде. Лицо Гарри мгновенно стало серьезным — брови нахмурились, а легкая улыбка, растягивавшая тонкие губы, рассыпалась. Гермиона резко повернулась к Уизли всем корпусом и проговорила громким полушепотом: — Ты хоть когда-нибудь прекратишь об этом упоминать? Лицо Рона вытянулось от изумления и обиды. — Но я же о тебе волнуюсь, Гермиона! — Возмутился он, тоже, в свою очередь, поворачиваясь к ней. — Могла бы и спасибо сказать. Грейнджер почувствовала легкий укол совести — виновато закусила нижнюю губу и огорченно наморщила лоб. В конце концов, Гарри с Роном были не виноваты в том, что беспокоились за нее. Так ведь обычно и поступают друзья. Другое дело, что сама она искренне считала, что никаких поводов для беспокойства нет. Она бросила беспомощный взгляд на Гарри — тот в ответ лишь неловко пожал плечами, как бы прося прощение за то, что ничем не может помочь. Гермиона тяжело вздохнула. — Извини, Рон. — Мягко проговорила она, снова поворачиваясь к нему. — Я и правда очень ценю то, что вы с Гарри беспокоитесь обо мне. Я только не хочу, чтобы вы волновались зря. Рон уже открыл было рот, чтобы возразить, как в этот момент из-за стола преподавателей вышел Альбус Дамблдор, моментально завладев вниманием всех студентов и преподавателей. Выйдя в центр Зала под звуки громких аплодисментов, директор подошел к трибуне и заговорил, отчего в помещении повисла абсолютная тишина: — Доброго вам вечера. — Он оглядел всех учеников мудрым, но ласковым взглядом из-под своих очков-половинок. — Первым делом позвольте представить вам нашего нового преподавателя… Дамблдор объявил, что новым преподавателем по зельеварению будет Гораций Слизнорт. Когда речь зашла о Северусе Снейпе, который стал новым преподавателем Защиты от темных искусств, в Зале снова воцарилась тишина. Не аплодировал даже его собственный факультет. Гермиона бросила непроизвольный взгляд в сторону Слизерина. И вдруг осознала, что именно не давало ей покоя все то время, что длилось распределение. Впервые за все годы обучения в Хогвартсе она не ощущала, как спину жжет презрительный ледяной взгляд серых глаз с другого конца Зала. Начиная с той самой встречи в Хогвартском экспрессе Драко Малфой ни разу на нее не взглянул. — Как вы могли заметить, каждого из вас сегодня обыскали по прибытии в школу. И вы вправе узнать, зачем… Он сидел, подперев щеку ладонью, и сверлил одну точку перед собой невидящим взглядом. Теперь Забини не говорил ему что-то на ухо, а Паркинсон не жалась к его плечу. И Гермиона вдруг почувствовала, как необъяснимая тревога точит свои когти о ее горло — теперь отчего-то сжавшееся. Так, что оставалось лишь сглотнуть и попытаться не обращать внимание на то, как неожиданное волнение сдавливает ее сердце своими липкими пальцами. Она сама не поняла, что именно вызвало это ощущение — то ли пустой, застывший взгляд, чей колючий, проникающий лед она до сих пор так и не почувствовала на себе, то ли по-непривычному ссутуленные плечи словно под тяжестью непереносимой ноши, то ли плотно сжатые губы, на которых теперь не играла самодовольная ухмылка. — Так вот. Жил на свете юноша — как вы, он когда-то сидел в этом зале, ходил по коридорам этого замка и спал под его крышей. Для всего мира он был таким же студентом, как и любой из вас.. Он действительно изменился в этом году — она подумала об этом еще в поезде, но не успела сообразить, в чем именно дело. А теперь, смотря на него — неподвижного, застывшего в своем кажущемся безразличии ко всему происходящему, — она вдруг смогла разглядеть эти перемены мучительно четко. И без того не лишенное своей аристократической бледности лицо теперь казалось мертвенно-бледным. Кожа словно истончилась — того и гляди, покроется крохотными трещинками, реши он ухмыльнуться или скривиться. И от этой нездоровой бледности глубокие тени, что пролегли вокруг его глаз, становились еще более заметными, создавая вместе с оттенком его кожи какой-то жуткий, совершенно не свойственный лицу нормального, здорового человека контраст. Она вспомнила, как выглядело лицо Гарри после Турнира Трех Волшебников. Суровые испытания, смерть Седрика Диггори, встреча с Волан-де-Мортом наложили на него особый отпечаток — скопились в уголках глаз сеточкой едва заметных морщинок. Они словно состарили его на несколько лет. Состарили выражение его по-детски ярких зеленых глаз. Теперь же она смотрела на Малфоя и видела то же самое в его глазах — словно нестерпимая, бесконечная усталость обхватила его лицо своими сухими ладонями и выпила, вытянула из него всю жизнь. Где-то на задворках сознания вдруг промелькнула неожиданная мысль: интересно, а когда он вообще в последний раз по-нормальному спал? — Звали его Том Реддл. Сегодня же он известен всему миру под другим именем, и потому, стоя сейчас здесь и глядя на всех вас, я не могу забыть о главном. Каждый день. Каждый час. Даже в эту самую минуту, возможно, темные силы пытаются пробить брешь в стенах этого замка. Но, в итоге, их сильнейшее оружие — это вы. Малфой едва заметно вздрогнул, словно выходя из этого состояния оцепенения, медленно отнял руку от лица и расправил плечи. Только глаз по-прежнему не поднял. И она вдруг вспомнила, о чем в последнее время писал «Ежедневный пророк». Люциуса отправили в Азкабан. Этого холодного, надменного человека со старинной аристократической фамилией и ледяными голубыми глазами, — точно такими же, как и у его сына, — который подкинул Джинни дневник Тома Реддла на втором курсе, а на пятом попытался завладеть пророчеством. Драко всегда прикрывался его именем, всегда говорил о нем в почтительном тоне, в котором слышался страх и, одновременно с этим, обожание к собственному отцу. Она вдруг подумала о том, каково это — потерять того единственного человека, которым ты бесконечно восхищался все свое детство и чьи привычки неосознанно — или сознательно — копировал. Более того — когда этим человеком является твой собственный отец. Она вдруг представила, что почувствовала бы, потеряй она кого-то из своих родителей — и тут же отбросила эту мысль, потому что сердце болезненно сжалось. Она бы вряд ли смогла перенести такое — по крайней мере, сохранить при этом идеально ровную осанку и холодный, непроницаемый взгляд. А Малфой, — даже несмотря на то, что теперь он выглядел изрядно потрепанным, — кажется, изо всех сил пытался удержать то, что осталось от отца — ледяное высокомерие и непрошибаемую, железобетонную уверенность в том, что он лучше и выше остальных просто потому, что он — Малфой. Она вдруг почувствовала, как ее затапливает непонятно откуда взявшееся сочувствие — рождается в желудке и, раздуваясь, подкатывает к горлу непроглатываемым комом. Сочувствие к этому молодому человеку, который презирал ее, сыпал в ее сторону оскорбительными колкостями и брезгливо морщил нос всякий раз, как ее видел, на протяжении всех этих лет, а теперь сидел, ссутулив плечи и подперев одну щеку ладонью. Это чувство было странным, даже нелепым — она ведь толком и не знала ничего. Во-первых, потому, что это ее не касалось, а, во-вторых, потому что о таких, как Малфои, было не принято писать слишком много в газетах. Но она позволяла этому ощущению целых несколько секунд щекотать ее сердце — а потом тряхнула головой и решительно поджала губы. Отвернись. Нечего на него смотреть. Какая тебе разница, откуда у него эти синяки и почему он ни разу за вечер не попытался тебя унизить? И, главное, с каких это пор тебя вообще волнует, что происходит в его жизни? Да, его отца упекли в Азкабан, но это ничего не меняет. Это же чертов Малфой. Она покачала головой, нахмурила брови и отвернулась. — Подумайте над этим. А теперь марш в постель. — Гермиона, ты идешь? — Она снова чуть не подпрыгнула — второй раз за один вечер. Подняла глаза на Рона, который уже успел подняться, затем перевела взгляд на Гарри; несколько раз моргнула и тоже, в свою очередь, поднялась. Оправила школьную юбку и разгладила складки на своей школьной мантии. — Да, простите. Я просто задумалась. — Голос прозвучал несколько рассеянно. Она неловко закусила нижнюю губу и заправила за ухо выбившуюся прядь волос, встретившись с удивленными взглядами друзей. — Идемте? Все остальные студенты поспешно вставали со своих мест и направлялись к выходу из Большого зала, попутно переговариваясь и делясь своим мнением по поводу речи, произнесенной Дамблдором. Голоса звучали взволнованно, а на серьезных, бледных лицах застыло напряженное выражение. — Как вы думаете, что имел в виду Дамблдор? — Задумчиво спросил Рон, как только они вышли в коридор. — Зачем вдруг рассказал Сами-Знаете-о-Ком? — Дамблдор встревожен. — Проговорил Гарри, опуская глаза на свою обувь и напряженно хмуря лоб. — И не только он. После того, что произошло в конце того года в Отделе тайн, даже Фаджу пришлось признать, что Волан-де-Морт вернулся. Дамблдор считает, что Волан-де-Морт становится все сильнее. И что на этот раз он может угрожать и самому Хогвартсу. Видимо, он хочет, чтобы ученики были к этому готовы. Рон мрачно фыркнул. — И после этого он называет Хогвартс самым безопасным местом на земле? Держу пари, он и соплохвостов считает милыми — прямо как наш Хагрид. Этот мир точно чокнулся. — Он лишь пытается призвать всех к осторожности. — Возразила Гермиона назидательным тоном, смеривая Рона строгим взглядом и приподнимая подбородок. — Не каждый студент Хогвартса встречался Сам-Знаешь-С-Кем лицом к лицу, как это делал Гарри. На щеках Гарри выступил смущенный румянец, но он тут же покачал головой. — Дело не только в этом. Волан-де-Морт никогда раньше не пытался проникнуть в школу. Рон недоверчиво нахмурился и почесал затылок. — А как же первый курс? — Спросил он. — Разве не он прятал свою рожу под тюрбаном Квиррелла? — Это не то. — Решительно возразил Гарри. — Тогда он мог лишь использовать тело другого человека в качестве посредника. Теперь у него достаточно сил, чтобы действовать самому. — На секунду Гарри умолк. — И довести начатое до конца. В течение минуты ни один из друзей не произносил ни слова. А потом Гермиона резко тряхнула копной своих пышных каштановых волос, и в ее взгляде вспыхнула решимость. — Ему это не удастся. Мы этого не допустим. Рон энергично и уверенно кивнул. — Гермиона права. Ему придется иметь дело с нами. Гарри мягко им улыбнулся, и Рон с Гермионой широко улыбнулись ему в ответ. И в эту секунду все вокруг — и хогвартский коридор, по стенам которого неровными бликами расползался свет от настенных факелов, и каменный пол, от которого с глухим стуком отражались чужие шаги — показалось светлым и еще более родным. Таким, каким казалось в одиннадцать лет, когда они впервые переступили порог этого удивительного места. Когда они были одиннадцатилетними детьми, впервые осознавшими, что испытания, пережитые вместе, сделали их дружбу чем-то нерушимым, вечным. Постоянным. То время ушло — как и те одиннадцатилетние дети — но вот дружба осталась. И теперь все трое вдруг почувствовали, как в сердце густым теплом разливается облегчение. И уверенность. Уверенность в том, что пока они рядом, с ними ничего не может случиться. Волшебство рассыпалось, как только кто-то стремительно прошел мимо, резко задев Рона плечом — удар был таким сильным, что рыжий охнул и немного покачнулся. А потом сморщился, потирая ушибленное место, и посмотрел на того, кто его толкнул. Малфой даже не оглянулся — продолжил идти вперед стремительным шагом, окруженный своими верными прихвостнями, и только полы его черной мантии колыхались следом. — Смотри, куда прешь, Малфой! — Раздраженно бросил Рон ему вслед, зло нахмурившись и смерив затылок слизеринца таким взглядом, который должен был моментально прожечь в нем дыру. Тот лишь на секунду замер, — как и вся его свита, — словно не ожидая этой реплики; чуть повернул голову в сторону и, презрительно скривившись, процедил сквозь плотно стиснутые зубы: — Да пошел ты, Уизли. А затем снова отвернулся, резким движением руки одернул полы своей мантии, словно стряхивая с них комментарий Рона, и продолжил идти. Все. Так, словно ничего не произошло. Словно не ему только что в очередной раз предоставился повод перекинуться парочкой ядовитых реплик с Гарри и вылить на них троих тонну своего яда, который он намеренно проигнорировал. Ситуация была настолько нетипичной, если не сказать странной, что Рон даже не смог ничего ему на это ответить — только изумленно открыл рот, провожая его удаляющуюся фигуру потрясенным взглядом, а потом качнул головой и сердито нахмурился. — Придурок. — Буркнул он, поправляя сумку. — Каким был, таким и остался. Гермиона, которая все это время наблюдала за происходящим с широко распахнутыми от удивления глазами, закусила щеку с внутренней стороны и взглянула на Рона. Мысленно надеясь, что друзья не заметят, как побледнело ее лицо. Она все еще испытывала некоторую тревогу из-за того, что рассказал ей Гарри в поезде, хоть и сама не хотела в этом признаваться — ни себе, ни друзьям. И то, что Малфой настойчиво пытался избегать их в течение всего этого дня, лишь усиливало ее беспокойство. Впервые в жизни она захотела, чтобы Малфой заметил ее — чтобы обнажил верхние зубы в презрительном оскале и выплюнул одно из своих мерзких обзывательств. Наверное, лишь тогда, когда она почувствовала бы привычное раздражение и злость к этому заносчивому, самонадеянному слизеринцу, она вздохнула бы с облегчением. Она сделала глубокий вздох, и ее лоб постепенно разгладился. Ладно. Вероятно, он еще с радостью это сделает — и тогда она еще пожалеет о том, что не ценила этот единственный день, когда он старательно ее игнорировал. Она напомнила себе, что все были чересчур встревожены из-за последних событий. И что его отца отправили в Азкабан. Вряд ли в этом году стоило ждать от него его обычного поведения. С другой стороны… Малфой наверняка должен был возненавидеть Гарри еще больше. После того, что произошло с его отцом. А теперь он его просто проигнорировал, чего не делал никогда прежде. Она озадаченно нахмурилась, а потом перевела взгляд на Поттера, который участливо похлопал рыжего по плечу. — У тебя еще будет повод сказать ему это, Рон. А сейчас предлагаю поступить так, как сказал Дамблдор, и вернуться в общую гостиную. — Он приподнял уголки губ в хитрой улыбке. — К тому же, Симус обещал достать сливочное пиво. Рон, с лица которого тут же исчезло хмурое выражение, энергично кивнул, и все трое направились в сторону гриффиндорского крыла.***
— Внимание к деталям — главное условие всякого планирования… — Размеренный, скрипучий голос профессора Слизнорта медленно плыл по классу, навевая вязкую дремоту и вызывая желание прикрыть веки и привалиться к стене, а еще лучше — сесть за парту и опустить голову на прохладное дерево. Почувствовать, как сознание очищается от всяких посторонних мыслей, а в голове расползается туман. Такой, из-за которого все звуки становятся глуше, мягче, а перед глазами вырисовываются размытые образы. Хотелось заснуть. Провалиться в глубокий сон и проснуться, когда все будет кончено. Когда закончится этот безумный год. Малфой стоял в углу класса в окружении остальных слизеринцев, сцепив руки перед собой и опустив голову. Первый урок оказался сдвоенным с Гриффиндором — студентки обоих факультетов толпились в другой стороне класса, время от времени переводя любопытные взгляды с зельевара на стоявшие перед ними котелки, из под крышек которых, клубясь и растекаясь в воздухе, то и дело выплывали воздушные завитки зеленоватого дыма. А потом в класс ввалились Поттер с Уизли, чем моментально привлекли к себе внимание профессора и студентов. Драко нервно сжал и разжал кулаки, справляясь с желанием зарычать и вставить что-нибудь ядовитое. Но промолчал — плотно сжал губы и чуть заметно скривился, продолжая смотреть в пол. Учебный год только начался. Ни к чему было лишать Слизерин лишних баллов из-за шрамоголового Поттера и этого нелепого Уизела. И обращать на себя любопытные взгляды тоже не хотелось. К тому же теперь, когда боковое зрение цеплялось за копну каштановых волос в противоположной части класса. Грейнджер стояла рядом с другими ученицами, крепко прижимая к груди потрепанный учебник по зельеварению, и неотрывно смотрела на котелок, стоявший прямо перед ней. И, конечно, даже не подозревала, что это из-за нее он теперь стоял, отчаянно стараясь не покачнуться, и боролся с навязчивым, непреодолимым желанием прямо сейчас привалиться к стене и закрыть глаза. За всю ночь ему так и не удалось заснуть. Он лежал, вытянув руки вдоль тела, и сверлил потолок пустым взглядом. Сначала пытался перебирать в голове известные ему заклинания, потом — повторять рецепты наиболее сложных зелий. Даже придумывал обидные рифмы к слову Поттер. Но все было бесполезно. О чем бы он ни думал, какое бы количество заклинаний не проговаривал одними губами, сон отчаянно не желал приходить. Потому что перед глазами слишком явственно стояло лицо Грейнджер. Лицо гребаной Грейнджер, с которой он столкнулся в поезде и чуть ли не вскрикнул от неожиданности. В тот момент ему показалось, что он сейчас умрет. В эту же секунду. Что сердце просто не справится со столь бешеным ритмом — заглохнет, как заржавевший мотор, а потом выпрыгнет, прорвав грудную клетку, а он будет стоять в покачивающемся вагоне Хогвартского экспресса рядом с грязнокровкой и, прижимая ладони к разорванной коже груди, растерянно смотреть на то, как оно пульсирует на пыльном полу школьного поезда. А потом были распределение и речь Дамблдора в Большом зале. Она смотрела на него. Он точно знал, что смотрела — он ни разу не перехватил ее взгляд, но ощущал его кожей. И еле сдерживался, чтобы не сорваться с места и не уйти — куда угодно. В коридор, в слизеринскую гостиную, в Выручай-Комнату. Подальше от внимательных карих глаз, которые пытались прочесть, проникнуть, просветить. Ее взгляд хотелось стряхнуть — смахнуть со своей одежды, с кожи запястий и с волос, как налипшую грязь. А теперь, стоя посреди класса и не ощущая на себе ее внимательного взгляда, он вдруг остро почувствовал усталость. Такую, что приходилось прикладывать вдвое больше усилий для того, чтобы сохранять ровную осанку. А еще он отчетливо ясно осознал, насколько ему наплевать. Наплевать на эти котелки с зельями, которые дымили и плевались мутными испарениями. Наплевать на Слизнорта, который непрестанно о чем-то вещал своим скучным, вводящим в сонный транс голосом. Все, чего он хотел — это поскорее уйти отсюда. Развернуться, распахнуть дверь, ведущую из класса, и нырнуть в спасительную прохладу школьного коридора. В этом чертовом классе совсем не было воздуха. Вернее, он был — тяжелый и плотный. Пропитанный запахом дыма, хрустящего желтоватого пергамента и чернил, которые десять минут назад пролила идиотка Браун. Оставалось только сделать глубокий вздох и снова прикрыть глаза, стараясь не обращать внимание на раздражающе приглушенное дыхание слизеринцев за его спиной. Мерлин, как бы он хотел остаться один. Совсем один. Может, соврать, что ему нехорошо, и вернуться в гостиную? Чтобы никого — только он. А еще успокаивающая, такая необходимая темнота родного подземелья. — Как я уже говорил, я приготовил сегодня несколько смесей. — Проговорил Слизнорт, указывая на котелки. — Кто скажет, что же за зелья это могут быть? Малфой снова открыл глаза, чувствуя резкое движение в той части класса, где стояли девушки — кто-то поднял руку вверх. Не нужно было отрывать от пола взгляд, чтобы понять, кто это был. — Да, мисс…? — Грейнджер, сэр. — Малфой словно в подтверждение собственных мыслей услышал голос Грейнджер, которая, конечно, знала правильный ответ. Как и всегда. Как и положено гребаной гриффиндорской заучке. Нервно сжал зубы, чувствуя, как под кожей заплясали желваки, и сглотнул. Он по-прежнему не смотрел на нее. Все в ней, начиная от носков начищенных школьных туфель и заканчивая кончиком вздернутого носа, вызывало в нем отчетливый приступ тошноты. Где-то за его спиной Забини и Нотт обменялись язвительными шутками в сторону грязнокровки. А он стоял, ссутулившись, и мысленно проклинал этот урок — а еще чувствовал, как от ее голоса, в котором снова сквозили эти мерзкие я-знаю-абсолютно-все интонации, внутренности скрутились в тугую спираль, а в голове вдруг что-то нещадно запульсировало, заныло так, что, казалось, вот-вот лопнет черепная коробка. Просто закрой свой рот, Грейнджер. Прошу тебя. Не помогло. Поднял взгляд с пола и устремил на нее — мимолетный, совсем ничего не значащий. По крайней мере, внешне. Губы были все так же презрительно скривлены, а в глазах, прямо в льдисто-серой радужке, застыло отвращение. Презираю тебя, Грейнджер. Она вышла вперед и, по-прежнему прижимая к груди учебник по зельеварению, снова взглянула на котелок. — Вон в том котле Веритасерум — это сыворотка правды. Здесь — Оборотное зелье. Его жутко сложно приготовить. — Ее голос больно бил прямо в перепонки — такой громкий, раздражающе нравоучительный, что, казалось, заглушал собой возню Поттера и Уизли в дальней части класса. — А это Амортенция. Самое мощное приворотное зелье. Малфой небрежно скользнул глазами по ее невысокой фигуре, мысленно подмечая идеально ровную, в отличие от его собственной, осанку, широко распахнутые от действия Амортенции глаза и воронье гнездо на голове, которое он имел счастье лицезреть еще с первого курса. И тут же мысленно усмехнулся с каким-то тайным злорадством: эта дура даже не умела пользоваться расческой. — Оно пахнет для каждого по-своему — в зависимости от того, что нравится. Например, я чувствую… — на мгновение она умолкла. — Запах скошенной травы…нового пергамента…и зубной пасты. Мятной. Она вздрогнула и моргнула, словно отгоняя невидимый туман из запахов и ароматов, оплетавший волю, а потом резко отошла от котелка и снова встала в общий ряд. Малфой чуть заметно повел плечами и впился взглядом в ее профиль. И вдруг нахмурился, когда в голове роем разъяренных пчел зажужжала мучительно четкая мысль: он не мог находиться с ней в одном помещении. Просто не мог. К горлу подкатывала тошнота. Ему было плохо. Так чертовски, убийственно плохо, что хотелось выплюнуть все свои органы — слипшиеся и скрученные, раздавленные всмятку его собственными страхами, сомнениями и неуверенностью. Кажется, только ночью он все решил для себя окончательно. Он решил, что убьет ее — он был просто обязан ее убить. И до этого урока он ни секунды не сомневался в том, что сделает это без промедления. Как же так вышло, что еще час назад он с абсолютным хладнокровием просчитывал наиболее удачный вариант того, в какой именно момент лучше всего будет это совершить, а теперь смотрел на нее и чувствовал, что даже ненависти к ней не испытывает? Такой необходимой, такой сильной ненависти, которую он испытывал к тому же Поттеру и которая позволила бы ему ни секунды не сомневаться в правильности своего выбора. Он хотел ее ненавидеть. Но как можно ненавидеть того, кто тебе не ровня? Она ведь была грязнокровкой. Единственное чувство, которое она в нем вызывала, было чувство омерзения. Стойкого, глубокого омерзения, которое взрастил в нем еще отец и которое чем-то напоминало смутную боязнь запачкаться. А еще гадливость. Ему было гадко, вот и все. Вот почему он не выносил, когда она позволяла себе смотреть на него или заговаривать с ним, вот почему это приводило его в бешенство. Потому что один ее взгляд был унизительным — он налипал на кожу, вызывая желание встать под горячую воду и смыть его с себя. Его и ее слова. И теперь он цеплялся за эту ниточку, за эти эмоции, которые она в нем вызывала, как за спасательный трос. Ты мне отвратительна. Просто отвратительна, Грейнджер. Я так хочу, чтобы ты это знала — знала, видела, чувствовала. Мне так чертовски это нужно. Он презрительно скривился и чуть тряхнул головой, а потом проследил взглядом за движением ее пальцев, когда она заправила за ухо выбившуюся прядь. И вдруг испытал острое желание проорать ей это в ухо. Крикнуть о том, что его от нее тошнит. Что ему даже в одном кабинете с ней находиться гадко. А потом случайно мазнул взглядом по ее шее, обхваченной красно-золотым галстуком, завязанным в идеальный узел. И на секунду представил, как кончик его палочки упирается в ее горло, — прямо в тонкую венку, которая бьется под прохладным древком его палочки, посылая бешеный пульс по гладкой деревянной поверхности прямо в его руку, в кончики пальцев. Представил ее бледное, вытянувшееся от ужаса лицо - то, как она задыхается, как смотрит на него влажно поблескивающими карими глазами, в которых помимо животного, необузданного страха плещется хваленая гриффиндорская отвага, которая позволит ей принять свою смерть без единого всхлипа и смотреть, не отворачиваясь, прямо ему в глаза ровно до того момента, как он произнесет Непростительное. Ухмылка тут же сползла с его лица, а сам он почувствовал, как решимость снова рассыпается, рассасывается внутри него — выскальзывает из его рта вместе с тяжелым, рваным выдохом. Под кожу снова забивался страх — тот же страх, что изобразил эти синяки у него под глазами. Он вдруг снова почувствовал, что не сможет это сделать. Не сможет ее убить. И тут же вопрос. Почему? Она ведь раздражала его. До бешенства, стучавшего в висках, до сжимающей дрожи в желудке раздражала лишь одним своим присутствием. Это раздражение было хроническим — сопровождало его точно так же, как и чувство отвращения и брезгливости. Заставляло мысленно проклинать ее всякий раз, как она открывала рот на занятиях. Или громко кричала с трибун во время матчей по квиддичу, когда Поттеру удавалось поймать снитч. Или гордо приподнимала подбородок и поджимала губы, когда он говорил ей очередную колкость. Оно было настолько сильным, что хотелось бросить в нее самое отвратительное заклинание — только для того, чтобы она закрыла свой чертов рот и убралась подальше, чтобы не мозолила глаза и не напоминала о том, что Хогвартс все еще полон грязнокровными отбросами. И тут же — четкая, оглушающая мысль, взорвавшаяся где-то в черепной коробке и острыми осколками впившаяся во внутренние стенки его сознания. Да, он хотел выстрелить в нее заклинанием. Причинить ей боль. Оскорбить, унизить, показать, как сильно он ее презирает. А потом с удовлетворенной, даже торжествующей улыбкой на губах наблюдать за тем, как в уголках ее глаз скапливается соленая влага, а сама она моргает часто-часто, отворачивается и вытирает слезы рукавом. Но он никогда всерьез не хотел убивать ее. По крайней мере, не так. Не по приказу Темного Лорда, который усомнился в верности его семьи, и поэтому решил, что может поручить ему такое — поручить ему убить человека лишь потому, что он магглорожденный. И теперь, стоя в этом темном помещении и краем уха слушая очередные объяснения Слизнорта, Драко вдруг впервые задался вопросом о том, может ли это являться достаточной причиной для убийства. Закрыл глаза и зажмурился так сильно, что под прикрытыми веками заплясали белые пятна. Громко, медленно выдохнул. Его мать. Бледная, до смерти напуганная. Судорожно кусающая дрожащие губы. Которая простирает к нему свои трясущиеся худые руки, цепляясь за его рукав. И шепчет его имя — долго, сбивчиво, мучительно хрипло. Так, что хочется разодрать себе уши, потому что ее голос царапает ему сердце. А еще хочется убить того, кто сделал это с его матерью — сделал это с ее голосом и трясущимися худыми руками. Его отец. Сломленный, совершенно уничтоженный. Сжимающий в руках ставшую бесполезной трость. Такой, от былого великолепия которого остался лишь пепел, что морщинами осел на его некогда красивом, надменном лице. С неухоженными волосами и сгорбленной спиной. С потухшими, мертвыми глазами, в которых на этот раз нет ничего, что хотя бы смутно напоминало снисхождение или немой приказ. Драко не хотел разбираться в том, что в них было. Может. Он сжал челюсти до удушливого хруста и мысленно повторил это слово еще раз — перекатал на языке, чтобы окончательно убедить себя в том, что прав. Может. Мерлин, дай сил.***
Второй сдвоенный урок со Слизерином за один день. Да еще и Защита от темных искусств с профессором Снейпом, который наверняка найдет повод снять баллы с ненавистного факультета. Чудесное начало учебного года. Гермиона испустила долгий вздох и раздраженно поджала губы. Мало того, что ей пришлось сесть за последнюю парту по просьбе Рона, который хотел обсудить с Гарри некоторые вопросы перед предстоящим набором в команду по квиддичу, в то время как она терпеть не могла садиться дальше второй, так она еще и умудрилась прочитать главу, которую им предстояло проходить лишь через несколько уроков. Поэтому она сидела, обложившись учебником и листами пергамента, и, высунув от усердия кончик языка, тщательно записывала за профессором Снейпом все, что он говорил. Рядом с ней сидел Рон, который и не думал слушать урок — время от времени рыжий наклонялся в сторону соседней парты, за которой сидели Гарри с Невиллом, и тихо переговаривался с Поттером. Гермиона то и дело отрывалась от своих записей и бросала на него укоризненные взгляды, — а еще на Гарри, который старательно их игнорировал и приглушенным, сбивчивым шепотом рассказывал Рону о том, как лучше всего сидеть на метле. Даже Невиллу досталось — он сидел, виновато поджав губы, и опускал голову всякий раз, как разъяренный взгляд Гермионы падал на него. Он, конечно, был не виноват в том, что ее друзья не могли найти лучшего времени для того, чтобы обсудить квиддич, но испытывал перед ней неловкость. Всем было известно, как ответственно Гермиона относилась к учебе. И если она кое-как примирилась с тем, с какой недобросовестностью оба ее друга подходили к выполнению домашних заданий, а нередко и сама помогала им, то понять, как они могли болтать во время урока, она решительно не могла. К тому же, учитывая тот факт, что между рядами с резким шелестом то и дело проносились полы длинной черной мантии. — Инферналы не обладают собственной волей и разумом, а лишь подчиняются тому, кто их создал. Они не способны на эмоции и чувства, что делает их прекрасными воинами — бездушными и безжалостными. — Прохладный, тягучий, словно патока, голос профессора Снейпа гипнотизировал, и все ученики внимательно его слушали — на этот раз даже слизеринцы, уверенные в том, что любимый декан ни за что не снимет с них баллы, и со стороны которых обычно доносились намеренно громкие смешки, сидели тихо. Гермиона досадливо нахмурилась и резко выдохнула через нос, когда Рон в очередной раз наклонился в сторону, чтобы шепнуть что-то Гарри. Неужели они не понимают, что профессор Снейп в любой момент может это заметить? — Рон! — Потеряв всякое терпение, возмущенно зашипела Гермиона прямо ему в ухо, когда он снова сел прямо. — Может, вы уже прекратите разговаривать? — Да мы же тихо, Гермиона! — Шепнул ей Рон, удивленно расширяя глаза. Она раздраженно фыркнула. — Тогда почему я вас слышу? — Язвительно произнесла она. А потом поймала на себе взгляд Гарри — в зеленых глаза плясали веселые искорки, а сам он старательно давил улыбку. Она испытала острое желание закатить глаза. Какие же они все-таки мальчишки. — Хватит разговаривать! Из-за вас с Гриффиндора могут снять баллы. Рон, на чьем лице появилось растерянное выражение, повернулся к Гарри — оба пожали плечами, но все же прекратили переговариваться. Гермиона облегченно выдохнула, шепнув короткое «спасибо» и решив, что теперь, наконец, сможет спокойно слушать урок, как уже через несколько минут со стороны соседней парты послышался смешок. Гриффиндорка резко повернула голову и окинула Гарри с Роном, которые снова начали болтать и обмениваться дружескими шутками, таким испепеляющим взглядом, который как минимум должен был заставить их обоих прикусить язык и снова вернуться к уроку, и как максимум — залиться стыдливой краской. Но они, конечно, не заметили его — или сделали вид, что не заметили. Оба были чересчур увлечены всем, что касалось квиддича. — Инферналы боятся света и тепла, поэтому единственным оружием против них может являться… Хватит. — Снейп резко остановился возле преподавательского стола и повернулся к классу, и его голос прозвучал так неожиданно и сухо, что все мгновенно замерли и обратили на него испуганный взгляд. Гермиона тоже застыла, чувствуя, как к щекам красными пятнами подступает волнение, и закусила нижнюю губу. Ледяной взгляд профессора был устремлен в их сторону. Она тяжело сглотнула, жалея, что не может взять и прямо сейчас провалиться сквозь землю или трансгрессировать. Колючий взгляд буквально приколотил к стулу, заставив сжаться и ссутулить плечи. Даже Рон, сидевший рядом, умолк и обратил на профессора беспокойный взгляд. — Я не потерплю столь наглого поведения у себя на уроке. Мистер Поттер, мистер Уизли. — Снейп прищурился, смеривая обоих ледяным неприязненным взглядом. — С каждого минус десять очков Гриффиндору. И вы оба будете наказаны. Я прошу вас остаться после урока. — Гермиона явственно почувствовала, как Рон мысленно взвыл от досады. — Однако я не могу допустить, чтобы вы и дальше срывали мой урок своей бесконечной болтовней. — Произнес он, чеканя каждое слово. А затем резко повернул голову в сторону передних парт. — Мистер Малфой? Знакомая, неожиданно произнесенная фамилия неприятно резанула слух, и Гермиона непроизвольно поджала губы и болезненно нахмурилась — а еще автоматически повернула голову в ту сторону, где сидел слизеринец, чувствуя, как от смутной тревоги сжимается желудок. — Не могли бы вы поменяться местами с мистером Уизли? — Проговорил он, когда Малфой поднял на него глаза, после чего снова обратил на Рона и Гарри взгляд, полный нескрываемого презрения. — Я смею надеяться, что это удержит мистера Поттера и мистера Уизли от дальнейших попыток вывести меня из себя. Поменяться местами. С Роном. Что значило… Гермиона приоткрыла рот, чувствуя, как сердце посылает глухие удары прямо в голову, а воздух испаряется из ее легких, оставляя после себя сухую, сжимающуюся пустоту; прерывисто задышала, напоминая рыбу, выброшенную на берег, и перевела растерянный, какой-то беспомощный взгляд на побледневшего Рона. Тот все это время смотрел на Снейпа неморгающим, таким же озадаченным, как у нее самой, взглядом, а потом медленно перевел его на Малфоя, сидевшего чуть впереди — зеленые глаза сузились, и в них полыхнула такая ненависть, что Гермионе даже показалось, что она услышала скрежет его зубов. Она болезненно закусила губу и посмотрела на Гарри. Тот бросил на нее короткий, непроницаемый взгляд, а потом взглянул на Снейпа — прямо, не отворачиваясь, с выражением сухого отвращения в глазах. И несмотря на то, что в глазах его явственно читалась ненависть, он произнес с достоинством и сдержанной почтительностью в голосе: — Простите, сэр, но мне кажется, что в этом нет никакой необходимости. Вы можете быть уверены, что… — Молчать. — Резко оборвал его Снейп, и в темно-карей радужке что-то угрожающе сверкнуло. — Это не обсуждается. — Он снова повернулся к Малфою и произнес, на этот раз спокойней. — Мистер Малфой. Вот и все. Решение было окончательным и бесповоротным. Спорить со Снейпом было бесполезно — разве что могло привести к снятию дополнительных баллов. И это было известно не только Гриффиндору, но и Слизерину, который не хотел лишний раз портить отношения с деканом. Поэтому Малфой даже не попытался возразить — медленно встал, резким движением подхватил со стола свои письменные принадлежности, схватил свою сумку и быстрым, решительным шагом направился к их парте. Гермиона громко, обреченно выдохнула и взглянула на Гарри — тот сжимал губы и напряженно хмурился, не сводя с Малфоя внимательных глаз. Она снова перевела взгляд на слизеринца — и когда тот повернулся в их сторону, и она, наконец, смогла разглядеть выражение его глаз, волнение сдавило ее виски своей мутной тяжестью. Малфой смотрел прямо перед собой, — не на нее, не на Рона или Гарри, а именно в стену, — и в его взгляде не было ничего кроме ледяной, ужасающей пустоты, которая, казалось, могла заглотить весь свет этого и без того мрачного класса. Гермионе вдруг отчаянно захотелось вцепиться в запястье Рона — не дать ему уйти, просто не позволить оставить с этим человеком, от которого теперь, как ей казалось, исходила какая-то странная, необъяснимая опасность — а еще темнота, тщательно скрываемая под этой напускной аристократичной невозмутимостью. Стянутая тканью идеально выглаженной белой рубашки и черной мантии. Но, конечно, она этого не сделала — только сидела, с немым ожесточением вжимая ледяные пальцы в ткань своей школьной юбки, и мысленно молила Мерлина о том, чтобы урок закончился прямо сейчас. Взглянула на Рона — тот все это время смотрел на Малфоя таким взглядом, что, казалось, набросится на него, сделай слизеринец хоть одно резкое движение, а потом поднялся, подхватил свои вещи и бросил на Гермиону последний долгий взгляд. «Прости. Прости-прости-прости». Она нервно закусила губу и сдавленно кивнула. «Все будет в порядке. Иди уже, Рон.» А потом Рон снова посмотрел на Малфоя — окинул его таким свирепым взглядом, что даже его радужка потемнела, — а тот, в свою очередь, ответил ему ледяным, по-прежнему непроницаемым. И лишь по тому, как дрогнули уголки его плотно сжатых губ, было заметно, что внутри он был далеко не так спокоен, каким хотел казаться. Рон направился к парте, за которой сидел Забини, и Гермиона, наконец, подняла настороженный взгляд на Малфоя. Теперь тот стоял возле ее парты, смотря куда-то сквозь стену, и все никак не садился — словно желал оттянуть этот неприятный для них обоих момент. Гермионе так и не удалось перехватить его взгляд — да и, если честно, не особо-то хотелось. Он повернулся к Гарри и, — Грейнджер не видела его лица, но могла поклясться, что это было так, — оскалился. После чего снова повернулся к ее парте, заставив ее внутренне сжаться, с глухим, но резким стуком опустил на парту учебник с письменными принадлежностями и, наконец, сел. Она задержала дыхание и с силой закусила губу в тот самый момент, когда он опустился на лавку — а за секунду до этого непроизвольно отодвинулась на самый край и подвинула к себе все свои вещи, желая избежать неприятного столкновения, как-то отодвинуться, оказаться подальше от него и той немой бури, которая дышащей энергией исходила от всей его фигуры и вибрировала в ее собственных ушах. А он и бровью не повел — сидел, расправив плечи и сцепив руки на парте, и смотрел вперед сосредоточенным взглядом. И по-прежнему ни одного взгляда в ее сторону. Ни единой, даже самой крошечной, издевки. Ни-че-го. Только ровная, раздражающе ровная спина и оглушительное равнодушие. Она чуть повернула голову и украдкой - так, чтобы он не заметил, — взглянула на его профиль. Он сидел, выпрямившись так, что, казалось, вот-вот хрустнет позвоночник. А еще челюсти — плотно сжатые, до выступивших желваков под бледной кожей. Крылья тонкого носа чуть заметно трепетали, когда он глубоко вдыхал воздух через нос, а тени под глазами, которые она заметила еще вчера, теперь казались еще более глубокими. И она вдруг с какой-то мрачной отстраненностью про себя отметила, что Малфой красив. Отметила — и тут же отмахнулась от этой мысли. Во-первых, потому, что она была неуместна и совершенна нелепа, а, во-вторых, потому что в сознании тут же мелькнула другая мысль. Мысль, от которой в лицо немилосердным жаром ударила краска стыда, а в животе тут же заскреблось желание вскочить, забрать свою сумку и, наплевав на то, что идет урок, выбежать вон, чтобы больше никогда не видеть этого человека с пустым взглядом и идеально ровной осанкой. Ему было противно. Вот, как можно было описать то, что он чувствовал в этот момент. Ему было противно сидеть рядом с ней, противно осознавать, что край ее мантии задевает ткань его собственной, противно слышать, как приглушенно она дышит, стараясь ничем не обозначить свое присутствие и не обратить на себя его внимание. Она видела это — видела так же четко, как россыпь золотых веснушек на лице у Рона, когда тот радостно смеялся. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять, что это внешнее спокойствие было фальшивым — если бы ему действительно было все равно, он бы не сжимал губы с такой силой. И не дышал бы так нарочито тихо, словно пытаясь приструнить зверя, который проснулся внутри него, а теперь прогрызал себе ход наружу. Она перевела взгляд на его руки, которые теперь лежали на парте — бледные, сцепленные в замок, с узелками вен на выступающих костяшках. Потом снова вернулась к его лицу. И нервно сглотнула, когда случайно скользнула взглядом по идеально гладкому высокому лбу, в самом центре которого теперь проступила выпуклая пульсирующая венка. Она прежде не замечала ее. И вообще никогда не видела его таким — словно превратившимся в один сплошной чистый нерв, через который теперь пускали разряды электрического тока. Натянутым, как струна, которая вот-вот порвется. На секунду ей даже показалось, что он еле сдерживается, чтобы не придушить ее. Или ждет малейший повод. Она отвернулась, чувствуя, как сердце снова принялось бешено, неоправданно бешено метаться в грудной клетке. Он был зол. Почему он злился на нее? Потому, что она была магглорожденной? Весьма сомнительно. Он презирал ее, конечно, но прежде она не видела в нем такой ярости. Да, тот факт, что он был вынужден сидеть с ней за одной партой, наверняка его бесил, но, в конце концов, она была в этом не виновата. Кроме того, она тоже была от этого, мягко говоря, не в восторге. Меньше всего ей хотелось сидеть за одной партой с тем, кто вызывал в ней столько неприятных эмоций сразу. И теперь она сидела, снова не смотря на него, и помимо удивления, которое вызвало в ней его поведение, испытывала еще и дикое, нарастающее раздражение — болезненно ноющее, как зубная боль, и такое же навязчивое. От него было просто невозможно отмахнуться, невозможно было его игнорировать. Ее раздражала его осанка, раздражало то, с каким видом он сидел за ее партой - так, словно не хотел ничего знать о ее существовании. Раздражало, что ей было не наплевать на выражение его лица — она то и дело поворачивалась и бросала на него мимолетный взгляд — затем убеждалась, что он сидит все в той же позе, отворачивалась, гордо приподнимала подбородок и зло поджимала губы. Но больше всего ее раздражало то унизительное волнение, которое просверливало сочную дыру в ее грудной клетке. Наконец, спустя десять минут бесполезных попыток проигнорировать нежелательное присутствие слизеринца за ее партой, она снова принялась писать, дав себе мысленное обещание больше не смотреть на Малфоя. Вообще не думать о том, что он сидит рядом. И это даже помогло — она почти привыкла к тому, что боковое зрение цеплялось за его фигуру, и теперь могла не только записывать, но и вникать в суть того, о чем говорил Снейп. Она в очередной раз обмакнула кончик пера в чернильницу. — Ты можешь, твою мать, не шкрябать так своим долбаным пером? — Он буквально прорычал это, как только она вывела очередную букву. Она мгновенно замерла, в первую секунду чуть ли не выронив из рук это самое перо, и медленно перевела на него растерянный взгляд. Что это только что было? Он косился исподлобья на лист пергамента, лежавший перед ней, и шумно дышал. Внутри что-то ощутимо вздрогнуло, случайно задев сердце. Гермионе даже показалось, что на секунду оно совсем перестало биться. Она ни за что не хотела давать этому чему-то название. Она посмотрела на кончик своего пера и закусила губу, после чего снова взглянула на него, говоря себе, что он, по крайней мере, перестал ее игнорировать. Она уже открыла рот, чтобы произнести что-то язвительное, — например, предложить пересесть за другую парту, — но потом вдруг заметила, как дрожит его верхняя губа. И произнесла осторожно: — Я и не шкрябаю, Малфой. — Именно это ты и делаешь. — Прошипел, даже не дав ей закончить предложение. Она глубоко, медленно выдохнула и встревоженно сглотнула. Ей все это не нравилось. Эта явная агрессия в его голосе. Все происходящее настолько сбивало ее с толку, что теперь она даже раздражения не чувствовала. Только беспокойство сосало под ложечкой. Беспокойство и странное ощущение, будто ее обманывают. Пытаются обвести вокруг пальца. Что она сделала? Появилось желание задать ему этот вопрос. — Можно и спокойнее сказать. — Проговорила она, стараясь не обращать внимание на то, как он сжимал кулаки каждый раз, стоило ей открыть рот. А потом не сдержалась — все-таки произнесла. - И, к твоему сведению, ты сидишь за моей партой. Ей показалось, что сейчас он не сдержится — сомкнет пальцы на ее горле или вцепится в волосы со всей силы. Ярость, которая промелькнула в его взгляде, когда он резко повернулся к ней и посмотрел в ее лицо — все-таки посмотрел, впервые за день, — опалила кожу, и она затаила дыхание, позволяя серебристому льду его глаз вгрызаться в ее собственную радужку в течение нескольких секунд. — А мне плевать. — Процедил он сквозь плотно стиснутые зубы. После чего открыл рот, видимо, решив произнести какое-то ругательство и не отрывая от нее горящих глаз. И вдруг…моргнул несколько раз, отчего его взгляд снова стал пустым и холодным, а потом снова отвернулся. Не договорил — прожевал и проглотил непроизнесенную реплику. Она ядовитым облачком повисла между ними. Как своеобразная преграда, отделяющая его и ее, которые сейчас и так сидели каждый на своем краю узкой школьной лавки. Впрочем, ему и не нужно было произносить это слово — она прекрасно знала, что он собирался сказать. Грязнокровка. Не произнес. Почему? И перед глазами снова всплыло бледное лицо Гарри. Малфой должен убить тебя. Бред. Несусветный бред. Или плохой сон — что угодно, но только не правда. Конечно, нет. Но он не назвал ее грязнокровкой, хоть и собирался — она почти увидела, как его губы это произносят. И теперь она вдруг поняла, что он не просто злился на нее все то время, что они сидели за одной партой. Здесь было что-то еще. Что-то глубже, важнее. Что это? Она долго, бесконечно долго всматривалась в его бледный профиль, который теперь казался ей еще бледнее, на его плотно сжатые губы, и давила в себе непреодолимое желание схватить его за плечи и долго, бесконечно долго трясти, спрашивая, куда подевался тот прежний Драко Малфой, который каждый раз брезгливо кривился, когда видел ее, и в присутствии которого по ее спине маршировал неровный строй ледяных мурашек. И вдруг чуть не задохнулась от неожиданной догадки. Распахнула глаза и приоткрыла рот, чтобы сказать что-то — но вместо слов из ее приоткрытых губ вылетел лишь воздух. Он нервничал. Не меньше ее самой нервничал — волновался так, что сжимал губы в тонкую нить, чтобы она не заметила, как они дрожат. И не от злости. Совсем не от нее. Он выглядел напуганным. Мерлин, почему он выглядел таким напуганным? И почему от осознания этого ее сердце снова покрылось мурашками - так, что захотелось разодрать себе грудь и расчесать, расцарапать глупый орган? Впервые в жизни она, находясь рядом с Драко Малфоем, волновалась не за себя, а за него. Это заставило ее отвернуться. А еще закусить нижнюю губу и проглотить непонятно откуда взявшийся ком, из-за которого в глазах вдруг защипало. С ним происходило что-то ужасное, что-то страшное. Прямо в этот момент. Куда-то засасывало, а она сидела рядом, наблюдая за тем, как он падает, и почему-то испытывала острую необходимость протянуть ему руку. Не дать сорваться. Сам он, как ей показалось, сделать этого не мог. Если бы Гарри с Роном могли услышать ее мысли, они бы незамедлительно покрутили пальцем у виска, а потом отправили бы ее лечиться в больницу Св. Мунго. Потому что она прямо сейчас сидела и, наверное, постепенно сходила с ума. Иначе как еще можно было назвать то, что она испытывала сочувствие к их общему врагу? Сумасшествие. Как там утром сказал Рон? Что весь мир чокнулся? Это точно. А потом урок вдруг закончился — она даже не успела заметить, как это произошло. Время пролетело незаметно. Просто Снейп вдруг остановился у преподавательского стола, дал задание написать огромное сочинение на тему основных свойств и особенностей инферналов в честь начала учебного года, а потом в своей привычной манере попросил всех освободить класс. И тогда Малфой вдруг вскочил, схватил свои письменные принадлежности и, даже не потрудившись убрать их в сумку, рванулся к выходу. А она смотрела, не дыша, на то, как он буквально выбегает из класса, и боролась с порывом встать и громко, безудержно заорать - так, чтобы лопнули собственные перепонки, а страх, который вместе с ветром ворвался в это помещение, как только Малфой открыл дверь, перестал крошить ее легкие. Но Гермиона Грейнджер не повысила бы голос и не поддалась бы панике. Гермиона Грейнджер бы раздраженно тряхнула головой, гордо приподняла подбородок и презрительно сощурилась. А потом молча собрала бы свою сумку и встала, стряхивая с себя мысли о Малфое. Вот как следовало бы поступить в этой ситуации. Вот как она, в конце концов, и поступила. Рядом с ней тут же возник Гарри, а потом подбежал и Рон. Оба встревоженные, взъерошенные, словно только что выпали из гнезда, с горящими от злости и волнения глазами и виноватым изгибом бровей. — Гермиона! — Рон чуть ли не задыхался от испытываемых эмоций. — Гермиона, ты в порядке? — В порядке, Рон. — Ответила она, натягивая на губы слабую, несколько усталую улыбку. — Точно? — Он недоверчиво сощурился, вглядываясь в ее лицо. — Разве Малфой не доставал тебя? Гермионе захотелось рассмеяться прямо ему в лицо — заливисто и чуть нервно. Но она только покачала головой. — Нет. — Она положила руки на пояс и сердито нахмурилась. — Но это вовсе не означает, что я на вас не сержусь. Оба переглянулись и виновато втянули головы в плечи. — Прости нас, Гермиона. — Произнес Гарри, и Рон согласно кивнул. — За это мы целую неделю можем не просить тебя помочь нам с домашним заданием. Рон тут же пихнул друга в бок. — Эй, ты чего? — Шикнул он, в ответ на что Гермиона чуть не рассмеялась. Однако поджала губы, сохраняя суровое выражение лица, а Рон тут же поспешил поправиться: — Гарри погорячился на счет домашнего задания, но мы можем пообещать, что больше не станем болтать на уроках. Правда, Гарри? — Да. — Гарри кивнул. А потом нахмурился. — Но он и правда тебя не трогал, Гермиона? Мне показалось, что вы о чем-то спорили. Рон тут же напрягся, обращая на Гермиону пытливый взгляд, а гриффиндорка почувствовала, как в груди что-то ощутимо кольнуло. Но решительно покачала головой. — Ерунда. Я сама виновата — в следующий раз просто не буду на него реагировать. — Не говори так! — Горячо воскликнул Рон, и в его взгляде вспыхнула злость. — Ты не виновата в том, что Малфой такой придурок. Пусть только попробует тебя обидеть — сразу же получит от нас с Гарри синяк под глазом, а то и чего похуже. Гермиона фыркнула, но в ее взгляде читалась огромная благодарность и облегчение. Она так любила их обоих. И, несмотря на всю свою любовь, не могла сказать, какие противоречивые чувства терзали ее второй день подряд. Она приподняла уголки губ в грустной улыбке. — Спасибо, мальчики. При ласковом обращении оба расплылись в радостной улыбке — если Гермиона назвала их так, значит, она их простила. Рон кривовато улыбнулся. — Значит, ты больше на нас не сердишься? Она снова рассмеялась, удерживаясь от того, чтобы прямо сейчас не заключить Уизли в объятия. А потом и Гарри. — Не значит, Рональд. — Тот мгновенно скис. — Да, кстати — надеюсь, вы не забыли о том, что профессор Снейп собирался дать вам обоим наказание? С лица Гарри сползла улыбка, а Рон раздраженно выругнулся. — Черт, теперь еще и Снейп заставит нас драить котлы. — Буркнул он. — Наверняка. — Мрачно согласился Гарри. — Еще удивительно, что сегодня он не придрался к Невиллу. — Потому что Невилл, в отличие от вас, сидел молча. — Возразила Гермиона, но Гарри сделал вид, что не услышал — легонько толкнул друга, который уже собирался снова начать с ней спорить, в плечо. — Пошли, Рон. — А потом он снова обернулся к Гермионе. — Встретимся в общей гостиной. Гермиона кивнула, и оба друга поплелись в сторону преподавательского стола. А она, тем временем, повесила на плечо сумку и, тяжело вздохнув и бросив последний взгляд в сторону друзей, вышла из класса.
