Спи, Грейнджер

The IAMX — Avalanches

Рон не был готов к сегодняшней игре. Гермиона поняла это еще в тот момент, когда он с неуверенным, если не испуганным, видом вошел в Большой зал и сел напротив них с Гарри. Она с легким удивлением на лице взглянула на защитный шлем у него на голове, из-за которого все его лицо казалось ужасно странным — судя по всему, по причине того, что теперь не было видно его огненно-рыжих волос, — и встревоженно сморщила лоб. Судя по всему, Рональд и сам прекрасно понимал, что с таким настроем и уровнем физической подготовки (о том, что последнее было как минимум неважным, она уже успела убедиться на тренировке) не стоит выходить на поле, потому что уже через несколько минут резко перетянулся к ним с Гарри через весь стол и произнес торопливым, громким шепотом — так, чтобы никто их не слышал:  — С меня хватит. После сегодняшнего матча пусть Маклагген станет вратарем. Складка на лбу Гермионы стала глубже — она сочувствовала Рону. Не только потому, что он уже давно мечтал стать вратарем, но и потому, что насмешки всех учеников, находившихся теперь в Большом зале, казалось, были обращены в их сторону. Она уже было открыла рот, чтобы как-то его поддержать, как вдруг заговорил Гарри: — Как скажешь. — Просто согласился он. А потом вдруг протянул Рону кубок с тыквенным соком. — Выпей соку. Гермиона повернулась к нему и обратила на него озадаченный взгляд — его голос прозвучал так невозмутимо, словно его нисколько не смущало состояние Рона — словно в эту секунду не было ничего важнее этого дурацкого кубка с тыквенным соком. Все ее сомнения развеяла Полумна Лавгуд, которая прямо в этот момент как по волшебству материализовалась рядом с Роном. На ее голове была забавная шапка в виде львиной гривы, а на бледном лице сияла привычная загадочная улыбка. — Всем привет. — Произнесла она своим мягким, мечтательным голосом. После чего повернулась к Рону. — Жутко выглядишь, Рон. Поэтому ты что-то туда добавил? Что-то…тонизирующее? Рон, который в этот момент как раз собирался поднести кубок к губам и сделать глоток, застыл и обратил на Полумну изумленный взгляд. Гермиона же вопросительно покосилась на Гарри, который, спрятав кривоватую улыбку, в эту же секунду зачем-то полез в карман. — Поэтому ты что-то туда добавил? Все вдруг сразу стало ясно. — Жидкая Удача?! — Со смесью легкого недоверия и ужаса в голосе спросила Гермиона, не отрывая от друга широко распахнутых от удивления глаз — тот лишь продолжал хитро улыбаться. Взгляд Гермионы сделался встревоженным — она резко повернулась к Уизли. — Не пей это, Рон! Но того это не остановило — сделав глубокий вдох для храбрости, рыжий залпом выпил содержимое кубка. Гермиона, которая наблюдала за всем этим со смешанным выражением отчаяния и укора на лице, снова повернулась к Гарри и проговорила, понизив голос:  — За это могут исключить. Тот ответил ей невинным выражением распахнутых зеленых глаз. — Не понимаю, о чем ты. — Проговорил он невозмутимым тоном — только вот в глазах замерцал озорной блеск. Гермиона болезненно нахмурилась, переводя взгляд с него на Рона и обратно. Она не понимала, как они могут подвергать себя такому риску — если обман вскроется, их обоих могут исключить из школы. Ее невеселые размышления прервал Рон, который уже через несколько секунд решительно поднялся из-за стола и, растянув губы в радостной улыбке, сжал руку Поттера. — Идем, Гарри, пора побеждать! Они вышли из-за стола — а Гермионе не оставалось ничего, кроме как провожать их удаляющиеся фигуры тяжелым, заметно помрачневшим взглядом.

***

Ей так и не удалось выкинуть из головы то, что произошло в Большом Зале. Как бы Гермиона не пыталась убедить себя в том, что все обойдется, как бы не пыталась подавить свой извечный голос разума, он не замолкал, настойчиво твердя ей правду. А правда была в том, что использование Феликса Фелициса во время матча по квиддичу против Слизерина было прямым нарушением школьных правил, а, значит, Гарри и Рона за такое вполне могли отчислить. Эта мысль не давала ей покоя ни в Большом Зале, где она доедала свой завтрак, разговаривая с Полумной, ни по пути на стадион, где должна была состояться сегодняшняя игра. Выйдя на улицу, Гермиона взглянула на небо — оно было затянуто густыми тяжелыми тучами, которые отбрасывали на замок зловещие тени, делая его похожим на огромный каменный склеп. Не самая удачная погода для первого матча по квиддичу. Зябко поежившись, она плотнее обвязала вокруг шеи гриффиндорский шарф и взглянула в сторону стадиона, до которого оставалось каких-то сто метров. При виде пустых трибун, к которым уже начали подтягиваться толпы учащихся, она напряженно нахмурилась и сделала глубокий, рваный вздох. Нужно было поскорее занять место поближе к стадиону. Дойдя до трибун и пройдя вдоль скамеек, на которых уже рассаживались ученики в золотисто-бордовых шарфах, Гермиона заняла место между Полумной и Невиллом и, неуверенно улыбнувшись обоим, села между ними. — Привет, Гермиона. — Приветливо улыбнулся ей Невилл. Гриффиндорка, которая до сих пор не привыкла к тому, каким взрослым он стал выглядеть по сравнению с четвертым и даже пятым курсом, чуточку удивленно посмотрела в его лицо, но все-таки ответила, приветливо улыбнувшись: — Здравствуй, Невилл. — Жду не дождусь, когда Рончик выйдет на поле! — Взволнованно взвизгнула Лаванда Браун, что сидела правее Невилла — она восторженно захлопала в ладоши и затопала каблучками от нетерпения. Гермиона, услышав ее реплику, только мысленно фыркнула и закатила глаза — знала бы Лаванда, как этого самого Рончика раздражает ее навязчивость. — Уверена, что он прекрасно сыграет! При этих словах Гермиона снова сморщила лоб и досадливо нахмурила брови — обвела беглым взглядом пока еще пустующее, совершенно темное из-за надвигавшихся туч поле, и поймала себя на мысли, что тревога, которую она испытывала еще в Большом Зале, никуда не делась. Напротив — после восторженных излияний Лаванды она крошечным червячком зашевелилась внутри. Все надеются, что Рон принесет их факультету победу. А она надеется, что никто не заметит их с Гарри обман. Потому что какой бы приятной не казалась перспектива выиграть матч против Слизерина, опасность того, что правда вскроется, была гораздо важнее. Голос разума все-таки оказался сильнее, и она, наконец, не выдержала. Резко встала со своего места и принялась протискиваться мимо сидевших на скамейке гриффиндорцев, на ходу бормоча неловкие, сбивчивые извинения. Спустившись с трибуны, она поспешила туда, где находилась раздевалка сборной родного факультета. Оказавшись возле заветной двери, она остановилась и закусила нижнюю губу. Она понятия не имела, что сказать — вернее, имела, разумеется, но совсем не была уверена в том, как мальчики это воспримут. Какое-то время в нерешительности потоптавшись на пороге, она, наконец, набрала в грудь побольше воздуха и громко постучала. Внутри послышались многочисленные голоса членов сборной, и через несколько секунд дверь открылась. В проеме стоял Гарри — увидев Гермиону, он чуточку удивленно поднял брови, но тут же вышел наружу и прикрыл за собой дверь. — Гермиона? — Спросил он с недоумением в голосе. — Что ты здесь делаешь? — Гарри, я пришла сказать, что Рону не стоит сегодня выходить на поле. — Быстро проговорила она, напряженно сморщив лоб — прекрасно понимая, как безумно звучит ее просьба. И Гарри, конечно, тоже это понимал, потому что в ответ на ее слова лишь нахмурился озадаченно. — Что? — Спросил он. — Почему это? — Потому что вас могут исключить! — Горячо прошептала она, понизив голос и опасливо поглядев на дверь за его спиной. Тот тоже бросил на нее мимолетный взгляд, но уже через секунду снова повернулся к Гермионе — на его лице было написано непонимание. — Что, если зелье сработает как-то не так? Гарри, это очень серьезно! — Но, Гермиона, мы не можем вот так просто взять и не пустить Рона на поле — игра вот-вот начнется! — Убежденно воскликнул он. — К тому же, я уверен, что все сработает так, как надо — на то она и Жидкая Удача. — Но, Гарри, что, если она подействует не на Рона, а на что-нибудь другое? Скажем, на бладжеры — вдруг она их заколдует, как заколдовал Добби на втором курсе, и они будут от него отлетать? Или у кого-нибудь сломается метла? Или… Она не договорила — ее голос смолк, когда Гарри, еще раз взглянув по сторонам и убедившись, что их никто не слышит, зачем-то полез в карман своих спортивных брюк, а через секунду извлек оттуда небольшой пузырек, полный прозрачной жидкости — тот самый, который вручил ему профессор Слизнорт, — и показал его Гермионе с озорной улыбкой на губах. Та, изумленно открыв рот, какое-то время непонимающе смотрела на пузырек в его руках — а когда к ней пришло осознание, ее глаза широко распахнулись, а сама она обратила на Гарри ошеломленный взгляд: — Ты не подливал ему Жидкую Удачу! Улыбка Гарри стала шире, и он покачал головой, снова убирая пузырек в карман. — Ни капли. Но я дал ему кое-что получше — уверенность. — Уверенность? — Переспросила Гермиона, не веря своим ушам — не веря в то, что Гарри мог так рискнуть собственным другом. — Гарри, ты же видел, как он играет! С громкого шепота ее голос постепенно перерастал в крайне взволнованный, резкий тон, и Гарри, побоявшись, как бы их никто не услышал, зашикал и поспешно приложил палец к губам, призывая замолчать или хотя бы сбавить тон. Еще раз обернувшись на дверь, он сжал ее плечи и отвел подальше от раздевалки. Когда они отошли на несколько шагов и оказались на безопасном от нее расстоянии, он отпустил ее и склонился к лицу.: — Я знаю, что делаю! — Громко зашептал он. — Он справится — ему всего-то нужно в себя поверить. — Я понимаю, Гарри, но мы не можем так рисковать! — В тон ему ответила Гермиона, вглядываясь в глаза друга — пытаясь найти там следы хоть какого-то понимания. — Он на метле с трудом держится — а если мяч прилетит ему в голову, он несколько месяцев проведет в больничном крыле! — Не проведет — на нем шлем. — Гарри усмехнулся. — К тому же, ты сама не раз говорила, что главное — верить в свои силы. — Говорила, но я не имела в виду Рона и квиддич. — Поморщилась Гермиона. После чего в ее взгляде блеснула решимость. — Ты должен ему рассказать. — Что? Нет, нет! — Гарри замотал головой, смотря на Гермиону с таким видом, будто она только что сморозила величайшую глупость. — Нельзя ему рассказывать — он же откажется выходить на поле! — А если не рассказать, то он выйдет на поле — и обязательно себя покалечит! — Возразила Гермиона. — Гарри, так нельзя — это нечестно по отношению к нему. Подумай хотя бы о том, что скажет сам Рон, когда обо всем узнает. — Он ни о чем не узнает. — Решительно покачал головой Гарри. — Если ты, конечно, ему не скажешь. Ты ведь не скажешь, правда? — Он сузил глаза, подозрительно покосившись на Гермиону, но как только он увидел сомнение на ее лице, его взгляд стал умоляющим. — Прошу тебя, Гермиона — ты должна пообещать мне, что это останется между нами! Мы выиграем матч и утрем нос этим слизеринцам! — Последнее слово Гарри выплюнул, презрительно скривив губы — и, похоже, это возымело действие и на Гермиону, потому что она неодобрительно покачала головой, но все-таки сказала: — Ладно. Обещаю. Но если с ним что-нибудь произойдет, то ты сам будешь с ним объясняться, потому что я пыталась этому помешать. — Ты самая лучшая! — Гарри снова сжал ее плечи и, широко ей улыбнувшись, быстро чмокнул ее в щеку. — Мне пора идти. — Я знаю. — Невесело усмехнулась Гермиона. — Удачи, Гарри. Поттер наградил ее благодарной улыбкой, после чего снова скрылся в раздевалке. Гермиона же, еще раз покачав головой — в этот раз устало, — поплелась обратно на стадион. Не успела она пройти и десяти шагов от раздевалки, как вдруг впереди заметила Рона — он как раз направлялся к остальным членам своей команды; его губы были растянуты в довольной, чуточку взволнованной улыбке, а стоило ему заметить ее, как его лицо и вовсе мгновенно просияло. — Гермиона! — Радостно воскликнул он, подходя к ней. — А ты что здесь делаешь? Пришла пожелать мне удачи на матче? В первую секунду Гермиона, которая меньше всего ожидала увидеть здесь Рона, растерялась и, открыв рот, что-то сбивчиво пробормотала. Однако почти тут же взяла себя в руки и натянуто ему улыбнулась: — Эмм… Да. Удачи, Рональд. — Он ласково ей улыбнулся, а она принялась нервно теребить край своей куртки. — Ну… Я пойду. — Спасибо за поддержку, Гермиона! — Рон заулыбался ей еще шире — как только она увидела на его лице эту открытую, полную ласковой признательности улыбку, что-то внутри нее предательски заныло. — Я как раз шел поговорить с Гарри. Я так волнуюсь! Но ребята говорят, что это нормально для первого матча, а вот потом уже будет… — Рон, ты не должен выходить на поле. — Она не успела себя остановить — слова слетели с ее губ до того, как она смогла себя сдержать или хотя бы подумать о том, что именно говорит, — и поэтому после этого ей не оставалось ничего, кроме как закусить нижнюю губу и досадливо сморщить лоб. Но она ничего не могла с собой поделать — все то время, что она смотрела на радостную, взволнованную улыбку Рональда, в ее сознании со стремительной скоростью уже проносились другие, более безрадостные картины: вот в Рона летит бладжер, с силой ударяя его в грудь, отчего тот теряет равновесие; вот он выпускает метлу и камнем летит вниз, сопровождаемый испуганными оханьями болельщиков Гриффиндора и злорадными перешептываниями — Слизерина… — Что? — Из невеселых раздумий ее вырвал недоуменный голос Рона — она снова сфокусировала на нем взгляд, с сожалением замечая, что на его лице больше нет улыбки. Лишь серьезность — а еще явное, бесконечное непонимание. Она опустила уголки губ в болезненном выражении и чуть покачала головой. Отрезать бы себе язык. — Почему это? Грейнджер с еще большей силой закусила губу, с каждой секундой все больше жалея о том, что так и не смогла сдержаться — однако было поздно отступать, и поэтому она, сделав глубокий вздох, произнесла с сожалением в голосе: — Гарри не подливал тебе Феликс Фелицис. Тебе нельзя играть. На каких-то несколько секунд повисла полнейшая тишина. Гермиона смотрела на Рона с выражением досады на лице — а еще злости на саму себя, — в то время как выражение лица Уизли со стремительной скоростью менялось, превращаясь из недоуменного в рассерженное, и из рассерженного — в мрачное. — Что значит, не подливал? — Каким-то бесцветным голосом спросил Рон, пропустив мимо ушей ее последнюю реплику — или сделав вид. — Я собственными глазами это видел. — Ты видел пустой пузырек, Рон. — Возразила Гермиона, чуть покачав головой. — Но… — На лице у Рона снова возникло непонимание, а потом полнейшая растерянность — у Гермионы все внутри сжималось от этого озадаченного выражения. Уизли сейчас напоминал ей ребенка, которому родители сказали, что не могут оставить в доме найденного им бездомного котенка. Но уже через секунду он взял себя в руки — его лицо приобрело суровое выражение, а сам он холодно кивнул и поджал губы; смотря прямо перед собой и совершенно не глядя на нее, он прошел мимо, по пути отодвинув ее в сторону. — Мне пора. — Откажешься играть? — С отчаянной надеждой в голосе спросила Гермиона, резко разворачиваясь и глядя ему в спину. — Ну уж нет! — Гневно крикнул Рон, обернувшись и окинув ее рассерженным, бесконечно чужим взглядом. — Я буду играть, и слизеринцы еще пожалеют о том, что смеялись надо мной! — Но, Рон, ты не можешь! — Бессильно воскликнула Гермиона, чувствуя, как к горлу подеатывает сухой ком, а губы начинают заметно дрожать. Она не хотела, чтобы так все вышло — не хотела расстраивать его, — и теперь ужасно жалела о своем поступке. Он, в свою очередь, пристально вглядывался в ее лицо какое-то время, а потом спросил тихим голосом: — Потому что Гарри не подливал мне Удачу? Гермиона молчала — лишь с силой сжимала губы, стараясь унять внутренний трепет и сдержать слезы, что уже жгли глаза, заставляя часто-часто моргать. Через какое-то время она, наконец, сглотнула и нехотя кивнула. В ответ на это уголки поджатых губ Уизли дернулись, а сам он чуть прищурился. А потом проговорил негромко: — Понятно. — Не произнеся больше ни слова, он снова развернулся и зашагал к раздевалке, но на полпути вдруг обернулся и процедил, кривя губы от плохо сдерживаемой обиды: — Спасибо, что так в меня веришь. — Постой, Рон! Я… — Она хотела крикнуть, что верит в него — что просто-напросто боится, что он будет слишком уверен в собственной удаче и сделает что-нибудь чересчур смелое. Но она не успела — он скрылся в раздевалке раньше, — и она подавилась собственными так и не произнесенными словами; закрыла рот, отчаянно морща лоб, и с силой поджала губы, пытаясь сдержать слезы разочарования и злости — злости на саму себя и на свой не в меру длинный язык. Зря она все это затеяла — зря пошла к Гарри, зря рассказала все Рону, зря попыталась убедить его не выходить на поле… Она не хотела, чтобы все было так — она лишь хотела уберечь его от беды. Но Рон, вероятно, был прав — она действительно в него не верила. Не верила в то, что он может победить собственными силами. И в этом виноват не он — она. Какой из нее после этого друг? С этими мыслями она развернулась и, понуро опустив голову, медленно побрела в сторону трибун. На душе было отвратительно, и она чувствовала себя ужасно виноватой — как перед Гарри, так и перед Роном. Нарушив обещание, данное одному, она тем самым разрушила уверенность другого, и теперь лишь она одна окажется виноватой, если вдруг с Роном что-нибудь случится. Но так он, возможно, хотя бы будет осторожен — во всяком случае, она очень на это надеялась. Во рту по-прежнему было невыносимо сухо — так, словно кто-то насыпал туда песок, из-за чего каждый вздох больно царапал ей горло, — но она, по крайней мере, смогла сдержаться и не расплакаться — слезы застыли в уголках глаз, затуманивая взор, но она твердо решила, что не станет плакать, пока не вернется в замок и не останется одна. А там можно забиться в какой-нибудь угол вроде заброшенного туалета, в котором обитает плакса Миртл, и дать волю слезам — даже несмотря на то, что Гермиона терпеть не могла плакать. Она это ненавидела, потому что слезы всегда казались ей показателем слабости — показателем того, что ты сдался, опустил руки, просто-напросто не смог. Но иногда, в моменты сильнейших переживаний и обид, ей казалось, что слезы затапливают ее, расплавленным свинцом разливаясь по венам, и дышать становилось так трудно, что, казалось, она задохнется, если не выпустит их наружу. Именно в такие моменты она позволяла себе плакать — закрывалась в комнате, забивалась в угол собственной кровати, брала в руки мягкую диванную подушку или плюшевого кота (свою любимую игрушку, о которой не знали даже Гарри с Роном), и рыдала — горячо и долго, до покрасневшего кончика носа и припухших век. Иногда, правда, она, не в силах справиться с эмоциями, заливалась слезами прямо перед Гарри с Роном, но в такие минуты она тут же убегала, не позволяя себя жалеть — не позволяя никому видеть себя слабую. Так было на Святочном Балу времен четвертого курса — Рон тогда обвинил ее в том, что она танцует с Виктором Крамом; так было и на первом курсе, когда она случайно услышала, как тот же самый Рон говорит Гарри, что она невыносимая зазнайка. Слезы, которые она сдерживала сейчас, снова оказались связаны с Уизли — она вдруг поймала себя на мысли, что почти каждый раз, как она срывалась и плакала, так или иначе был связан с Роном. По странному стечению обстоятельств он всегда оказывался тем единственным человеком, из-за которого маска сильной, невозмутимой Гермионы Грейнджер порой соскальзывала с ее лица. Впрочем, был еще один человек. При воспоминании о нем Гермиона болезненно скривилась, тут же почувствовав неприятную, хоть и слабую, дрожь в желудке. Этим человеком был Драко Малфой — ему удалось вызвать ее слезы лишь раз, на втором курсе, когда он, все так же презрительно кривя губы, впервые назвал ее грязнокровкой. На третьем курсе она, правда, отомстила ему звонкой пощечиной, из-за чего он потом несколько недель избегал ее, но ни брезгливое «грязнокровка», ни презрительный оскал, ни сам Драко Малфой никуда с тех пор не делись. Порой у нее было такое ощущение, что они всю жизнь будут ее преследовать — как и его тяжелый, невыносимо ледяной взгляд. Видимо, кто-то наверху услышал ее мысли, потому что она сама не заметила, как вдруг оказалась возле раздевалки Слизерина — игроки змеиного факультета уже стояли снаружи и натягивали на руки кожаные перчатки, не обратив никакого внимания на ее внезапное появление. Она непроизвольно замедлила шаг и скользнула взглядом по каждому ученику в зеленой спортивной мантии, неосознанно выискивая глазами того, о ком вспоминала последние несколько минут. Она еще не успела выцепить его взглядом в толпе мелькающих одним зеленым пятном парней, как уже почувствовала тихую тревогу, подбирающуюся к горлу. А как только взгляд среди кучки слизеринцев ухватил бледное узкое лицо и белые волосы, она сделала рваный вздох и мгновенно подобралась. Она вовсе не собиралась его разглядывать — что уж говорить о том, чтобы намеренно привлекать к себе его внимание, — поэтому тут же поспешила пойти обратно к трибунам. Только вот не успела. Малфой словно прочитал ее мысли — или же почувствовал на себе ее напряженный, опасливый взгляд, — потому что уже в следующую секунду оторвал глаза от своих рук, на которых уже были кожаные перчатки с прорезями для пальцев, и медленно поднял взгляд на нее. Цепкий, пригвождающий — она вдруг почувствовала, как сбивается дыхание, и приоткрыла губы, судорожно хватая ртом воздух. И тут же разозлилась на себя за то, что снова это чувствует. Когда, черт возьми, она прекратит так реагировать на его взгляд — на его самого? Еще какое-то время назад он старался вообще на нее не смотреть, чем вызывал ее полнейшее недоумение и беспокойство, а теперь все, казалось бы, вернулось на круги своя, потому что он вдруг снова начал ее замечать. Снова начал смотреть на нее вот так, презрительно и почти насквозь, снова начал брезгливо кривить губы, снова начал царапать ее слух своими ядовитыми насмешками. Что бы он не делал — как бы себя не вел, начиная полнейшим ее игнорированием и заканчивая постоянными издевательствами и колкостями в ее сторону, — она все равно одинаково сильно не могла его выносить. Не могла спокойно выносить его присутствия. Драко Малфой был ей противен — она почти ненавидела его, если, конечно, можно ненавидеть того, кто считает ниже своего достоинства ненавидеть тебя, — и поэтому должна была, по идее, его игнорировать, должна была смотреть на него с таким явным безразличием, которое отбило бы у него всякую охоту ее доставать. Но по какой-то причине она не могла — каждый раз, как она его видела, или слышала его голос, или даже просто ощущала его присутствие в одном с ней помещении, что-то в ней, какая-то невидимая струна, начинала дрожать, посылая громкие удары в сердце. По какой-то причине она каждый раз реагировала на Драко Малфоя тихим ужасом, что холодком скользил по ее ребрам. Вот и теперь она непроизвольно затаила дыхание, стоило его глазам сузиться, а губам сжаться в суровую тонкую линию, и мысленно поежилась, когда он направился в ее сторону. В том, что шел он именно к ней, она не сомневалась — она быстро оглянулась через плечо, желая убедиться, нет ли там кого еще, и, конечно, там никого не оказалось. Она глубоко выдохнула. Тебе необязательно ждать, пока он подойдет, — напомнил ей внутренний голос. — Ты можешь прямо сейчас развернуться и пойти прочь, не оставив ему возможности в очередной раз тебя задеть. Могу, мысленно согласилась она. И не двинулась с места. Продолжила стоять, не сводя с него опасливого взгляда — не в силах сбросить с себя это привычное ледяное оцепенение, в которое каждый раз погружал ее взгляд его серых глаз. Мысленно взвыла. Мерлин, только не говори ничего. Промолчи хоть раз в жизни, ну пожалуйста. Позволь пройти мимо и вернуться на трибуны, потому что мне и так сейчас хуже некуда. Потому что у меня нет сейчас сил выносить твои насмешки и твой взгляд. Ты слышишь? Усмехнулась мрачно. Ради всего святого, это же Малфой. — Какого хера ты здесь забыла, Грейнджер? — До ужаса ледяной, промораживающий внутренности голос больно ударил по перепонкам, заставив зябко передернуть плечами. Температура вдруг упала на несколько градусов — по крайней мере, ей так показалось, — иначе почему еще она вздрогнула, немедленно пряча замерзшие ладони в карманы легкой куртки? — Посторонним запрещено находиться на поле во время матча. При слове «посторонние» Грейнджер чуть нервно повела плечами и, неприязненно поджав губы, заставила себя гордо поднять подбородок и ответить ему не менее ледяным, не менее колким взглядом. В любом другом случае такой взгляд ей не удалось бы изобразить, даже будь ее ненависть к Малфою в десять, в сто, в тысячу раз сильнее: в отличие от холода, застывавшего в его глазах каждый раз, стоило его взгляду упасть на нее, в ее собственных глазах, обращенных на него, каждый раз загорался мятежный огонек, а к лицу приливала обжигающая краска, неровными пятнами усеивая обычно бледную кожу. Теперь же она обычной ярости не ощущала — льда в его глазах было так много, что, казалось, он осел, впился острыми осколками в ее собственную радужку. Его оказалось достаточно даже для того, чтобы заморозить ставшее привычным чувство тревоги, что теперь не копошилось внутри нее. Теперь она вообще ничего не чувствовала. Ничего кроме сухой, бесконечно сильной неприязни. Она окинула его быстрым взглядом с ног до головы, непроизвольно задерживая взгляд на широком развороте плеч, заостренной линии красиво очерченных скул и взъерошенных от моросящего дождя и ветра светлых волосах. На этот раз черный цвет школьной мантии не оттенял теплый оттенок его белых волос, но зато серебристо-зеленый цвет слизеринской спортивной формы придавал голубым глазам почти ледяной блеск — видимо, поэтому его взгляд сейчас казался ей настолько неуютным, почти что замораживающим. И все-таки (от этой мысли она мысленно сморщила лоб и неодобрительно покачала головой), все-таки Малфой был красив — она не могла этого не признать. И если на уроке Снейпа, на котором он подсадил к ней слизеринца, эта неожиданная мысль заставила ее вспыхнуть, то теперь — досадливо нахмуриться. Она вернулась взглядом к его глазам, в которых ледяными иглами цвела неприязнь, и внимательно в них всмотрелась. Даже если он и был красив, сказала она себе, его взгляд — острый, пронзающий, — моментально портил впечатление, делая выражение его лица почти что отталкивающим. Она в очередной раз удивилась тому, насколько холодные, насколько неуютные у него глаза. Настолько, что хотелось немедленно уйти из-под их проникающего взгляда и с головой завернуться в плед. Только вот пледа с собой она как-то не захватила, а уходить было поздно. Сама виновата. — Что, язык проглотила? — Спросил он, снова оскалившись. — Или все дело в моей ослепительной красоте? — Он насмешливо хмыкнул, а когда она вспыхнула (от возмущения, конечно), ухмыльнулся шире. — Если да, то даже не надейся — меня не интересуют грязнокровки. В ответ на его слова — на до омерзения нахальный, самоуверенный взгляд, — она вдруг почувствовала ярость, которая обжигающим жаром окатила грудную клетку, и устремила на него горящий ненавистью взгляд. — Вот еще! — Громко фыркнула, скривившись. — Я, к счастью, еще не успела тронуться умом, Малфой. — Она пропустила мимо ушей его скептичное хмыканье в ответ на эту реплику и поспешила ответить, задрав подбородок и тряхнув волосами. — К тому же, это тебя не касается. Все равно я уже ухожу. — С этими словами она еще раз тряхнула головой, и, поджав губы, прошла мимо него — однако в ту же секунду почувствовала сильные пальцы на своем предплечье. Вздрогнув всем телом от этого прикосновения — холод его кожи, казалось, проникал даже сквозь ткань ее куртки, — она изумленно уставилась сначала на его сжатую на ее руке ладонь, а потом перевела вопросительный взгляд на него самого. Уже в следующее мгновение его лицо оказалось совсем близко — она увидела огонь ярости, полыхнувший во взгляде, когда он чуть наклонился к ней и прошипел громким, злым шепотом: — Касается, раз ты шныряешь возле раздевалки команды моего факультета и что-то здесь вынюхиваешь. — Она открыла рот, чтобы что-то возразить, но с ее губ не слетело ни звука — лишь теплое облачко пара. Она вдруг поймала себя на ужасающей мысли, что не может ничего сказать — его близость, его сжатые на ее руке пальцы, его непривычно горящий взгляд обычно холодных глаз стали ощущаться ею так остро, что она запаниковала. Он приводил ее в смятение — его всепоглощающая неприязнь промораживала каждую ее косточку, буквально заполняло ее всю, превращая все ее тело в один сплошной оголенный нерв, — и она просто стояла, чувствуя, как все силы просачиваются, утекают из ее тела, — а еще с какой-то отстраненностью осознавая, что почему-то не может оторвать от него глаз. Его взгляд притягивал ее — льдисто-серый против горящего шоколадного, — и она сморщила лоб болезненно, не понимая, почему не может ему ответить — почему не может возразить, почему не может вырвать свою руку из его железной хватки, почему не может, в конце концов, уйти. Что-то не давало ей этого сделать — она не могла понять, что именно. И, если честно, не хотела об этом думать. Да и не успела — потому что уже в следующую секунду ему в голову, судя по всему, пришла какая-то догадка, потому что он медленно растянул губы в гадкой ухмылке. — А, кажется, я понял — сегодня же Уизел впервые выходит на поле. — Он хмыкнул, отчего она тут же болезненно скривилась. Это лишь его подзадорило. — Что, пришла пожелать своему дружку удачи? Ему ведь так пригодится грязнокровкина поддержка, когда он будет падать с метлы. — Он снова ухмыльнулся — и столько отвратительного, гадкого презрения было в этой ухмылке, что это совершенно ее отрезвило — чувствуя вдруг, как в горлу подкатывает спасительная злость, она резко выдернула руку из плена его жестких пальцев и пронзила его свирепым взглядом, в котором на этот раз не было ничего кроме чистой, плавящей кожу ненависти: — Иди к черту, Малфой! — Он выпрямился и сжал руки в кулаки, впиваясь в ее лицо горящим от ярости взглядом, но она не обратила на это никакого внимания — сложила руки на груди и вздернула подбородок, окидывая Малфоя холодом своих карих глаз. — И, к твоему сведению, Рональд прекрасно сидит на метле. Так что лучше следи за тем, как бы тебе самому не упасть. Сказав это, она вдруг вздрогнула всем телом, чувствуя, как внутри что-то сжимается от бесконтрольного ужаса — неосознанно отступила на шаг и посмотрела на него широко распахнутыми глазами, потому что в эту же секунду ощутила какое-то колебание со стороны слизеринца — какое-то быстрое, совершенно неуловимое движение, когда его губы дернулись, а в глазах что-то вспыхнуло. Предчувствие не подвело ее: уже в следующий миг он сделал порывистый шаг к ней, обнажая зубы в яростном оскале, и прорычал: — Ах, ты… — Драко, ты идешь? — Это был Блейз. При звуках его голоса Драко чуть вздрогнул от неожиданности — повернулся к нему и проговорил громко: — Минуту, Блейз. — После чего снова медленно вернулся взглядом к Грейнджер. Все это время она не дышала — стояла, чувствуя, как сердце колотится где-то в глотке, всаживая глухие удары под ребра, и ощущала, как в ее кожу врезается сталь его глаз. Окинув ее лицо злым, предостерегающим взглядом, он проговорил: — Учти, что я еще не закончил, Грейнджер. — С этими словами он скривился презрительно, а потом резко развернулся и зашагал к своей команде. А она вдруг почувствовала, как болезненно сжимаются легкие от глубокого, рваного выдоха. Она еще несколько секунд смотрела ему в спину густым, тяжелым взглядом, хмуря брови и сжимая губы в узкую линию, после чего, наконец, покачала головой, стряхивая с себя последние обрывки оцепенения, и резко развернулась. Она не станет думать о Малфое. Пусть этот слизеринский гаденыш сколько угодно сыплет своими насмешками — она просто перестанет обращать на это внимание. Хватит уже потакать его чертовому самолюбию — она больше никогда, никогда-никогда-никогда не позволит себе на него реагировать или, тем более, испытывать это странное ощущение тревоги и чего-то еще. Так она решила. Только вот стальная, грубая хватка его злых сильных пальцев все еще давала о себе знать ноющей болью в области предплечья.

***

Когда она вновь вернулась на трибуны, то увидела, что они уже полны болельщиков со всех факультетов — ее собственные однокурсники стояли и, не обращая никакого внимания на холодный моросящий дождь, в нетерпении ожидали выхода игроков. Гермиона, снова заняв свое место между Невиллом и Полумной, перевела тревожный взгляд на поле. Это будет долгая, очень долгая игра. Когда комментатор, наконец, объявил обе команды, и те вышли на поле, Гермиона случайно мазнула взглядом по Малфою. Он шел, держа метлу в в одной руке, а вторую запустив в волосы и остервенело их взъерошивая, и она непроизвольно вздрогнула от того, сколько холодной решимости было в этом жесте — да и в обычно голубых глазах, которые теперь казались ей дымчато-серыми: в них словно застряли осколки затянутого тучами неба, которое вот-вот должно было опрокинуть на учеников и преподавателей свои холодные дождевые струи. Она зло нахмурилась и тут же отвела от него глаза, напомнив себе о своем обещании не обращать на него никакого внимания. А потом заскользила внимательным взглядом по участником матча в бордовых мантиях. Стоило ей выхватить взглядом Рона, как что-то внутри нее резко ухнуло вниз, а сердце сдавило беспокойство: у Рона было очень бледное, очень встревоженное лицо, но жесткая складка губ ясно говорила о том, что он, хоть и боится, ни за что не отступит. Грейнджер болезненно сморщила лоб и опустила уголки губ. Тревога внутри нее разрасталась, задевая сердце и вырывая тяжелые, глухие удары. Прости меня, Рон. Он смотрел прямо перед собой, но в последнюю секунду до начала игры вдруг взглянул, как ей показалось, прямо на нее — окинул пустым, ничего не выражающим взглядом. От этого чужого выражения в родных глазах она болезненно сглотнула, чувствуя, как слезы снова подступают к горлу, а на кончике языка появляется горечь — именно таким, должно быть, на вкус бывает чувство вины, — а потом слабо покачала головой. Я не хотела, Рон. Он ничего не ответил — лишь сильнее поджал губы и отвернулся. Поле огласил рев комментатора, объявившего о начале игры.