Спи, Грейнджер

The IAMX - I am terrified

Гермиона Грейнджер мысленно клялась себе, что больше никогда, никогда-никогда-никогда не станет помогать кому-то не вылететь из школы. Это решение она приняла, стоя на трибуне среди остальных гриффиндорцев и морщась от промозглого ветра и дождевых струй, что яростно хлестали прямо по лицу и превращали все фигуры на поле в одинаково расплывчатые бордовые и зеленые точки. Из-за столь плохой погоды она не могла разглядеть ни одного лица — даже не могла понять, кто из этих мелькающих в воздухе фигур — Гарри, — но, возможно, это было даже к лучшему. Очень даже возможно. Осознание этого впечаталось в мозг Гермионы резкой болезненной вспышкой — ловким движением пальцев в кожаных перчатках с прорезями, которые за какую-то долю секунды схватили золотой снитч. Ирония была только в том, что это был отнюдь не Гарри — в этом Грейнджер могла поклясться, потому что ровно за секунду до взгляд выцепил зеленую спортивную мантию и белое пятно волос, мелькнувшие на темно-сером фоне. А уже через мгновение поле огласил громкий рев комменатора, и еще более громкий — слизеринцев на трибуне. Слизерин победил. Это было совершенно очевидно — и совершенно не укладывалось в голове. Понадобилось какое-то время, чтобы осознать — чтобы привыкнуть к этой мысли. Первую секунду после объявления результата она стояла с застывшей маской непонимания на лице, не обращая никакого внимания на горестные крики, доносившиеся с гриффиндорской трибуны — недоуменно хмуря брови и пытаясь понять, что именно только что произошло. А потом в сознании стали быстро, один за другим мелькать отдельные отрывки прошедшего матча — словно кто-то быстро прокручивал в голове кадры из какого-то фильма. Щелк. Вот игроки взмывают в воздух, крепко перехватив руками основание метлы. Рон взмывает последним, потому что все это время метла ходит ходуном в его руках. Щелк. Гриффиндорцы забивают в ворота Слизерина десять очков. Меньше чем через десять минут слизеринцы забивают гриффиндорцам тридцать. Рона качает из стороны в сторону, и он никак-не может сосредоточиться на том, чтобы не дать мячу попасть в ворота. Дождь застилает глаза сероватой поволокой, но даже он не мешает отчетливо разглядеть отчаяние на лице Уизли. Щелк. Некоторые игроки что-то истошно ему вопят, когда бладжер устремляется в его сторону. В последнюю секунду Рону удается увернуться. Щелк. Гарри что-то замечает в воздухе — несется вперед и тянет руку, чтобы поскорее выхватить заветный предмет. Малфой мгновенно перехватывает это движение взглядом и несется следом, с силой вжимаясь в метлу пальцами. Они летят почти что вровень. Только вот Гарри видит снитч, а Малфой, похоже, нет. Щелк. Бладжер отбивают, из-за чего он меняет траекторию полета и летит в сторону гриффиндорских ворот — туда, где находится Рон. Рыжий не успевает увернуться, потому что мяч набирает слишком большую скорость, а поблизости никого не оказывается, и уже через секунду лицо Уизли искажается в болезненной гримасе, а сам он хватается за плечо, почти что выпуская древко метлы. Гарри это замечает — несется в его сторону, когда видит, что Рон буквально одной рукой хватается за метлу. Он испытывает одно-единственное желание — не дать Рону упасть. У Малфоя такого желания нет. Щелк. Гермиона вспоминает, что наблюдала за всем этим со смешанным выражением ужаса и неверия во взгляде. Все перед глазами начало размываться, разламываться на отдельные пятна, и она никак не могла понять, что именно происходит — словно кто-то намеренно приставил к глазам запотевшее стекло, сквозь которое было невозможно разглядеть хоть что-нибудь. Но что-то разглядеть ей все-таки удалось — сухой, совершенно бесцветный взгляд, обращенный в ее сторону. Рон смотрел так, будто видел впервые. Или будто никогда больше видеть не захочет. Губы были презрительно скривлены, а бледная зелень в глазах словно застыла, покрылась ледяной коркой. Он винил во всем ее. Более того — она сама во всем себя винила. Побледневший от холода рот приоткрылся в беззвучном крике отчаяния, но с ее губ не слетело ни звука — лишь жалкое подобие рваного, болезненного выдоха. В горле словно застрял комок — или тонкая игла, что невыносимо, до выступающих слез царапала гланды. Она так хотела перед ним извиниться. Хотела прямо сейчас выбежать на поле и закричать истошно, что она не хотела, что она лишь пыталась его уберечь. Но вместо этого только накрыла ладонью рот и обессиленно покачала головой. Прости меня, Рон. Тот лишь презрительно дернул уголками губ и отвернулся. Слишком поздно.

***

За последнюю неделю Драко Малфой понял для себя три вещи. Первое: ему было чертовски, просто жизненно необходимо вести себя с Грейнджер так, словно ничего не происходит. Всю последнюю неделю он только и делал, что боялся ее — каждый раз, как она проходила мимо, он на автомате отшатывался в сторону и поспешно отводил взгляд, а когда среди его друзей-слизеринцев заходила речь о ней самой или ее дружках, отмалчивался и замыкался в себе. Любому — даже недоумкам вроде Крэбба и Гойла — вскоре стало бы понятно, что с ним творится что-то не то, поэтому он должен был взять себя в руки. Другими словами — должен был относиться к ней так, как и всегда: как к Гермионе Грейнджер. Раздражающей грязнокровной заучке. Той, кем она и была. Второе: его левое предплечье, в кожу которого была впечатана метка в виде черепа с извивающейся змеей, начало нестерпимо гореть. Так, словно кто-то то и дело подносил к его коже раскаленные прутья — вызывая острое желание опустить руку под холодную воду или попытаться содрать чертову Метку с кожей, чтобы хоть как-то унять эту горящую, не утихающую ни на секунду боль. Драко знал, что это — знак Темного Лорда. Знак того, что пора бы выполнить данное им поручение. Черная Метка болела всю последнюю неделю — а в те моменты, когда в поле его зрения появлялась Грейнджер, горела так, что ему стоило невероятных усилий не показывать это — лишь сильнее сжимать кулаки от немого бессилия, до выступающих сквозь бледную кожу костяшек, и кривиться от плохо сдерживаемой ярости, одним только взглядом выплескивая на Грейнджер все то, что он о ней думал — все то, в чем он ее винил. Третье: грязнокровка была как-то замешана в неожиданной победе Слизерина в матче по квиддичу. Точнее — в неожиданном проигрыше Гриффиндора. Об этом говорило хотя бы то, каким бледным было ее лицо, когда она проходила мимо. И то, как она едва заметно сморщилась, когда Малфой упомянул Уизли. Казалось, она была растеряна или даже напугана — так, словно сделала что-то, о чем бесконечно жалела. Но что, черт возьми, она вообще делала на поле до матча? Гребаная выскочка. Но главное было даже не в этом — плевать он хотел на то, что ей понадобилось в раздевалке львов. Главное заключалось в том, что Уизел умудрился упасть с метлы как раз в тот момент, когда появился снитч, и гребаный-святоша-Поттер полетел ему на выручку. Пожертвовав победой своего факультета. Позволив Малфою поймать снитч. Чертовски благородно, Поттер. При этой мысли Малфой громко хмыкнул и скривил губы в презрительном оскале. Ему бы следовало благодарить Поттера за то, что он так удачно предоставил ему шанс победить — а Малфой был далеко не глуп, поэтому понимал, что не будь жизнь Уизела в опасности, шрамоголовый ни в жизни бы не позволил Слизерину победить. Но Драко понимал так же и то, сколь малое значение имела эта победа теперь — по крайней мере, для него. Плевать ему и на матч, и на победу, которую он принес родному факультету, и на тупоголового Поттера, который наверняка тысячу раз пожалел о своем благородстве. В голове пульсирующей болью звенела одна-единственная мысль: его время неизбежно ускользало. Да нет, исправил себя он. Оно не ускользало. Его просто-напросто не было. И поэтому он не остался праздновать торжество по случаю победы Слизерина со своими сокурсниками. Сказал, что ему срочно нужно в библиотеку — задание по Трансфигурации само себя не сделает, а за эти несколько дней тренировки он даже к нему не притрагивался. Блейз не поверил. Пэнси — тоже. Но Драко от их слабых возражений и косых взглядов лишь отмахнулся и покинул общую гостиную. Он не мог сказать им всей правды — не мог сказать, что в библиотеку ему нужно было не для того вовсе, чтобы сделать чертово домашнее задание. Он хотел найти кое-что важное. Кое-что, что помогло бы ему покончить со всем этим кошмаром раз и навсегда. Ему нужно было особое заклинание. Решение убить Грейнджер с помощью проклятья пришло к нему совершенно неожиданно и оказалось спасительным — оно пришло ему в голову в одну из тех ночей, когда он лежал в спальне, сверля взглядом черный потолок, и безуспешно боролся с бессонницей. В голове звенящим роем копошились мысли, и вдруг из всей этой воспаленной массы всплыли слова его отца. В конце четвертого курса Драко подслушал разговор Люциуса с одним из его знакомых. Драко тогда не знал, что у этого знакомого точно такая же метка на левом предплечье, что теперь давала о себе знать острой пульсирующей болью. Но зато он услышал его слова о каком-то особом проклятии. И о том, что с его помощью можно убить любого волшебника — даже такого могущественного, как Дамблдор. Драко тогда не придал этому особого значения — во-первых, потому, что в то время он нередко подслушивал разговоры отца с кем-либо из его знакомых (считайте это своего рода шалостью отпрыска богатого знатного семейства, которому все дозволено и, вместе с тем, все запрещено), а, во-вторых, потому что тогда его отца не грозился убить самый могущественный маг — как и его мать. Так что первое, о чем подумал Драко теперь — это что если этим проклятьем можно убить Дамблдора, то Грейнджер можно убить и подавно. Даже не одну, а две — нет, целый хренов десяток таких вот Грейнджер. На этой мысли он невесело усмехнулся и свернул за угол, решив, что, возможно, выполнить задание Темного Лорда будет все-таки легче, чем он предполагал. Сперва он думал убить ее сам — просто-напросто выстрелить в нее Непростительным. Но расправиться с ней на глазах у всей школы означало бы обеспечить себе ссылку в Азкабан, что было намного хуже смерти, тогда как заманить ее в пустое помещение и убить при помощи волшебной палочки было невозможно из-за отсутствия времени. У него не было времени — оно утекало сквозь пальцы подобно песку, и Драко ощущал это каждой своей клеточкой. Каждый день он видел в зеркале тень себя прежнего — измученное бледное лицо, темнеющие круги под впавшими глазницами и опущенные уголки бледных губ. Боль в руке высасывала из него последние силы — те, которые не удалось выпить волнению и страху, — и теперь Драко ощущал, как медленно распадается на куски, на маленькие-маленькие кусочки, в которых не осталось почти ничего от него прежнего — от того потомка древнего аристократического семейства, которым он когда-то был. В конце концов, какое это теперь имело значение? Его отец был в Азкабане, а сам он был всего лишь инструментом — послушным орудием в руках кого-то более могущественного — кого-то, кому ничего не стоило убить всю его семью. Драко не мог этого допустить. Пусть лучше его предплечье всю жизнь жжет Черная Метка, пусть лучше он сам станет убийцей, чем будет свидетелем смерти собственных родителей. Если смотреть на все под таким углом, то проклятье казалось не таким уж плохим средством. Всего-то надо было найти в библиотеке нужную секцию и книгу, прочитать раздел про проклятье и убить им Грейнджер. Драко слишком громко, слишком вымученно хмыкнул. Всего-то. А потом остановился как вкопанный, стоило его взгляду упасть на ступеньки перед входом в башню Гриффиндора. Вернее, на того, кто сидел на них. Грейнджер сидела в какой-то неестественной, совершенно не характерной для нее позе: узкие, обычно прямые плечи ссутулены, руки крепко обхватили лихорадочно дрожащее тело. Голова чуть опущена, на лице — горестная маска. А еще всхлипы, вырывавшиеся будто из самого ее нутра — сотрясающие все ее небольшое, хрупкое тело. Она рыдала. Это настолько его поразило, что он тут же застыл, скрываемый густой тенью хогвартских коридоров, и вперил в девушку напротив оцепенелый, какой-то ошарашенный взгляд серых глаз. Впервые в жизни он был рад тому, что в начале этого курса начал вздрагивать при малейшем шорохе и нервно, опасливо оглядываться, потому что в противном случае он бы вряд ли ее заметил и уже давно выдал бы свое присутствие. Не то чтобы он боялся ей показываться — Мерлин, от слова «бояться» у него уже начинало сводить челюсть, — он просто не хотел оказаться застигнутым врасплох. (То, что врасплох оказалась застигнута она, ему как-то в голову не пришло.) Чему он был не рад — так это тому, что в тот момент, когда он ее увидел, успевший стать привычным страх вперемешку с каким-то не пойми откуда взявшимся сочувствием (ты рехнулся, Малфой) отчаянно забился под ребрами, закладывая уши. А в голове уже ошалело завертелся вопрос: какого черта она делает? Он стоял там, кажется, целую вечность, боясь сделать вздох — боясь моргнуть лишний раз. Стоял и внаглую смотрел на то, как грязнокровка плачет, и как ее слезы тихонько капают на мраморные ступени. На какую-то секунду ему вдруг стало отвратительно от самого себя — от своей трусости, от того, что он так бесцеремонно подглядывает за Грейнджер. Это было неправильно даже по отношению к такой, как она, и он прекрасно это осознавал. В том году он бы не придал значения тому, что нарушает правила приличия — для Малфоя их просто-напросто не существовало. Но между тем годом и этим было одно крохотное различие: тогда он не собирался ее убивать. От этой мысли ему сделалось еще более гадко, и он поспешил выйти из своего убежища. Только вот ноги сделались совершенно ватные, а еще приросли к полу, отказываясь подчиняться немым приказам своего хозяина. Он сглотнул и сделал еще одну попытку шагнуть. Ну же, Драко. В конце концов, ты не можешь стоять здесь вечно. Не мог. И стиснул челюсти, тем самым желая придать себе решимости. Эта попытка оказалась удачной — и как только он сделал один небольшой, но все-таки шаг, тут же услышал царапающие, неестественно громкие интонации, разрезающие плотную тишину коридора на неровные лоскуты. Голос принадлежал ему. — Так-так, — протянул он, тут же натягивая на лицо ухмылку. Грейнджер наверняка об этом не догадывалась, но он был прекрасным актером: потому что только он знал, что хватило бы одного неправильного действия, и маска на его лице поползла бы по швам. — Что это я вижу? Грязнокровка сидит на полу и заливает слезами пол, пока ее гриффиндорские дружки наверняка уже пакуют свои вещи. Что, Грейнджер, погнали с вечеринки? Хоть он и выпалил все это на одном дыхании — так, словно это были самые легкие, самые малозначимые слова в его жизни, — он не мог не заметить, как она резко вздрогнула в ответ на его появление и как быстрым, едва уловимым движением вытерла глаза. Ему даже показалось, что слезы, что еще секунду назад катились ее по щекам, высохли тоже — так вспыхнуло от ярости и стыда ее лицо. У него самого в тот момент все внутри горело от бесконечной, вынужденной лжи — казалось, кожа вот-вот покроется волдырями. Страх мерно отбивал в груди глухие удары, пока волнение подкатывало к горлу широкими удушающими волнами, отчего в голове было тяжело и душно. Это так чертовски его бесило. Подгоняло его желание задеть — сделать так, чтобы ей сейчас хотелось провалиться под землю так же сильно, как и ему. Поэтому он презрительно хмыкнул, окинув ее нарочито скользящим взглядом сверху-вниз, и остановил взгляд на ее лице — холодный, чуточку прищуренный. Словно вызов — и словно предупреждение. Только попытайся мне ответить, Грейнджер, и я убью тебя прямо здесь. Он боялся, и в то же самое время, молился Мерлину, чтобы хотя бы один чертов раз ей хватило ума промолчать. Секунда — и взгляд его льдисто-серых столкнулся с ее темно-карими; он тут же ощутил на себе острую, чуть покалывающую кожу неприязнь и едва заметно повел плечами. Ухмылка стала шире, ядовитее. Ему даже нравилось, что она его ненавидит. Ненависть была гораздо лучше слез. Не так…обезоруживала. — Да пошел ты, Малфой, — прошипела она, и в ее голосе так отчетлива послышалась дрожь от недавних рыданий, что он даже не смог разозлиться, хоть и искренне хотел. Все внутри снова застыло — и он вдруг поймал себя на мысли, что ничего больше не чувствует: ни злости, ни удивления, ни даже страха. Только бесконечную усталость от всего этого притворства. Он ведь никогда не думал, что ему придется притворяться, что он ненавидит Грейнджер. Потому что-то, что он испытывал к ней сейчас, была совершенно точно не ненависть. Скорее — немая просьба: умри ты уже, облегчи мне задачу. С этим ждать осталось недолго. И поэтому он пообещал себе, что доиграет свою роль. Он насмешливо дернул бровями. — Ну, зачем же так грубо? — тон был почти что примирительный. Обманчивая, сплошь пропитанная фальшью ласковость — Малфой ею давился. — Может, я просто хотел поблагодарить тебя за то, что ты помогла Слизерину победить. Или будет лучше посочувствовать? — Заметив ее вмиг сделавшийся растерянным вид, он понизил тон и добавил: — Поттер с Уизелом ведь уже знают, что это тебе они обязаны своим поражением? Последняя фраза была подобна выстрелу. Она ее оглушила. По крайней мере, так показалось ему, потому что в ответ на это она уставилась в его лицо пустым неморгающим взглядом, а потом спросила тихо — даже не пытаясь оправдать себя или возразить: — Откуда ты знаешь? Он против воли фыркнул. — Я что, похож на идиота? Или, может, мне стоит напомнить, что я видел тебя на поле? У тебя все на лице было написано, — он презрительно хмыкнул. — Что ты могла такого наговорить Уизелу, что он продул, а, Грейнджер? Предложила перепихнуться после матча? Видимо, он так испугался, что решил, что лучше будет проиграть… Он смотрел на нее неотрывно все то время, пока говорил, и по мере того, как ее лицо искажалось в гримасе ярости, а к щекам приливал жар, он ощущал, как растет его ненависть к самому себе. Он говорил отвратительные вещи — которые раньше мог спокойно произносить в ее адрес. Только вот раньше он говорил их как бы между прочим — просто потому, что ему казалось естественным говорить их той, кто позорит род волшебников. Теперь же он говорил их намеренно — ведь понимал, что иначе просто-напросто не решится. Черт, он такой трус. Грейнджер об этом не знала. И поэтому резко вскочила со ступенек и, сжав свои узкие ладони в кулаки, крикнула, чуть ли не дрожа от гнева: — Да как ты смеешь?! Я бы никогда не сказала Рону ничего подобного, и если ты думаешь, что твои насмешки как-то на меня подействуют, то ты далеко не такой умный, каким себя считаешь! Она глубоко, отрывисто дышала, и ее плечи все так же сильно тряслись — только теперь уже не от слез, а от злости и задетого самолюбия. Какую-то секунду они оба стояли в полнейшем молчании, будто сцепившись в каком-то мысленном, им одним известном поединке. Он стоял, не сводя с нее нечитаемого взгляда прищуренных глаз, в глубине которого все-таки мерцало тщательно скрываемое удивление, а она, в свою очередь, не отрывала взгляда от него — горящего, обдающего его жаром голодной ярости, которую она даже не пыталась подавить. Между ними было так много всего — невысказанного, недодуманного. Ни один не собирался проигрывать этот немой поединок, ни один не собирался прерывать зрительный контакт. Каждый испытывал острую, не осознаваемую до конца потребность выйти победителем — переглядеть, перемолчать другого. Но у того, кто был из змеиного факультета, преимуществ было чуточку больше — хотя бы потому, что это он собирался лишить жизни другую, а не наоборот. И, возможно, именно эта мысль заставила его все-таки уступить. В следующий момент она, наверное, подумала, что он спятил, потому что уже через секунду этого немого противостояния он вдруг приподнял уголок рта в неожиданной, совершенно беззлобной улыбке, и рассмеялся. Смысл его улыбки был очень прост. Она говорила: « Неужели ты не видишь, Грейнджер? Они уже действуют». Эта странная улыбка была на его лице всего какую-то долю секунды, но она заметила. Поэтому тут же нахмурилась — растерянно, непонимающе, — и буквально впилась в его лицо взглядом из-под напряженно сдвинутых вместе бровей. Поджала губы, как делала всякий раз, когда ей не удавалось сразу решить особенно трудную задачу, и сердито тряхнула головой. Но он не произнес этих слов вслух, а сама она не спросила. Его улыбка погасла почти тут же. Лицо снова сделалось совершенно серьезным — даже морщинки, что протянулись от уголков рта к крыльям носа, исчезли. Потому что на самом деле это была даже не улыбка вовсе — скорее, просто непроизвольная гримаса. Ему просто на какую-то секунду стало смешно. С ней он это обсуждать не собирался. Более того — он даже не стал мстить ей напоследок колкостями за ее грубый тон и непозволительно откровенный, будто пытающийся проникнуть внутрь него взгляд. Не осадил, не обозвал грязнокровкой, не скривился брезгливо. Еще раз обвел непроницаемым взглядом с ног до головы, а потом произнес спокойно: — С меня причитается, Грейнджер. — И, не сказав больше ни слова и не потрудившись дождаться ее реакции или объяснить, за что именно ей «причитается», резко развернулся и стремительно зашагал прочь.

***

— Ты точно все понял? — Да. — Тогда повтори, что должен сделать. — Подойти и положить на стол. Если спросит, от кого, сказать, что в записке все сказано. — Хорошо. — Драко, который секунду назад стоял, напряженно склонившись над плотным второкурсником с веснушчатым лицом в пуффендуйской мантии и требовательно схватив его за плечо, удовлетворенно кивнул и выпрямился. Брайс Уолден (так звали второкурсника) с любопытством покосился на книгу, завернутую в хрустящий бежевый пакет, которую теперь держал в руках. — И не вздумай разворачивать, — предупредил Драко грозным тоном, заметив заинтересованный взгляд мальчишки. — Не буду, — пообещал пуффендуец. — А можно спросить? — Чего тебе еще? — раздраженно спросил Малфой, чувствовавший, что от болтливого и слишком бодрого с виду мальчишки у него начинала болеть голова. — Зачем тебе это? — Этот вопрос на какую-то секунду сбил Драко с толку (он устремил на мальчишку бестолковый взгляд), но уже через секунду заставил гневно заскрежетать зубами. Как же его выводил этот парень! Драко так и подмывало дать ему смачного пинка под зад, а потом не самым приличным образом отправить обратно в свою башню. Но желание поскорее выполнить задуманное было сильнее — как и острая боль, что немилосердно жгла левое предплечье. Поэтому Драко лишь тяжело вздохнул и пробубнил устало: — Я втрескался в нее по уши, и теперь надеюсь купить ее подарками и лестными словами. — Правда? — Лицо мальчишки просветлело. Малфой фыркнул. — Нет. Довольно разговоров — пора делать дело. Пуффендуец разочарованно вздохнул и шагнул в библиотеку. Как только дверь за ним захлопнулась, Драко, все это время отчаянно пытавшийся совладать с волнением, припал затылком к стене и медленно выдохнул. В голове беспрерывно стучало, а холод каменной стены коридора словно проникал прямо в голову — замораживал мысли, делая их тугими и неповоротливыми. Впрочем, только так с ними можно было совладать — потому что иначе (Драко был уверен) они бы уже давно свели его с ума. Он простоял возле двери в библиотеку, казалось, несколько часов, прежде чем оттуда снова вышел мальчишка. Стоило ему появиться, как Драко схватил его за плечо и отвел за угол, и лишь там, в надежном уединении хогвартского коридора, отпустил его и прошипел: — Почему так долго? Второкурсник скривил рот в возмущенной гримасе и воскликнул обиженно: — Меня же всего пять минут не было! Драко недоуменно нахмурился, внезапно чувствуя себя полнейшим идиотом, и от этого ощутил еще большее раздражение к зарвавшемуся второкурснику. Недовольно что-то прорычав себе под нос, он спросил холодно: — Ладно, ты передал? — Передал, — ответил парень с важным видом, в котором, однако, еще сквозили нотки обиды. Драко до этого не было никакого дела. — Она взяла? — Еще бы не взять, — сказал пуффендуец с таким видом, будто книга была от него самого. — Да еще и расспрашивать пыталась, от кого и зачем. Ну я и сказал, мол, что все сказано в записке, а она как давай дальше спрашивать. Пришлось сказать, что я опаздываю на уроки. — Мерлин… — прошипел Драко, которого болтовня парня выводила из себя все больше и больше с каждой секундой. Однако он был вынужден признать, что вместе с раздражением испытал и заметное облегчение — книга передана, а, значит, пол дела сделано. И все же какое-то странное ощущение — очень неприятное — подползло к желудку, но Драко настойчиво его подавил. Достал из складок своей мантии пять шоколадных лягушек. — Вот, как и обещано, — холодно произнес он, передавая сладости Уолдену. — А теперь проваливай, и чтобы никому ни слова, ты понял? — Все я понял, — пробурчал второкурсник, хоть и при виде лягушек его глаза загорелись. Напоследок окинув Драко чудаковатым взглядом, он развернулся и неуклюже зашагал по коридору. Драко какое-то время молча наблюдал за тем, как он уходит, и вдруг испытал острое желание прямо сейчас пойти в библиотеку и проверить, все ли сделано так, как нужно — вдруг мальчишка перепутал и вместо Грейнджер отдал книгу какой-нибудь другой девушке? Ему вдруг пришлось бороться с болезненным порывом догнать его и хорошенько встряхнуть за плечи — убедиться, что тот все понял верно. Но это была обыкновенная паранойя — по крайней мере, так сказал себе Драко. Он не хотел вызывать лишние подозрения — особенно со стороны глупого болтливого второкурсника. Окинув дверь библиотеки последним напряженным взглядом, он тоже развернулся и поспешил в Слизеринское крыло.