Глава 6.
15 января 2017 г., 19:28
Imagine Dragons — Monster
Когда после матча Гермиона вернулась в башню Гриффиндора, чтобы поддержать сборную по квиддичу (на самом деле — чтобы поскорее поговорить с Гарри и Роном), ей сразу стало понятно, что ситуация даже хуже, чем она предполагала. Потому что Гарри и Рон не только расстроились после проигранного матча — они, ко всему прочему, перестали друг с другом разговаривать. Гермиона поняла это, стоило ей войти в общую гостиную и увидеть, что они сидят в разных уголках комнаты, словно намеренно повернувшись друг к другу спиной. Гарри полусидел-полулежал в одном из кресел, оперевшись спиной о подлокотник и устремив бесцветный, какой-то отрешенный взгляд в пустоту, в то время как Рон сидел на подоконнике, обхватив колени руками, и молча смотрел на то, как осень снаружи тихонько барабанит по стеклам. Остальные гриффиндорцы тихо переговаривались между собой, разбившись по небольшим группкам, и по их хмурым, разочарованным лицам было ясно: проигрыш родного факультета каждый тут воспринимал как свой собственный. Увидев эту картину, Гермиона ощутила, как внутри что-то мучительно сжимается. У нее было такое чувство, что это она одна во всем виновата. Если бы она держала свой язык за зубами и не рассказала бы Рону о Жидкой Удаче, он был бы внимательнее и не схлопотал бы бладжер, а Гарри не полетел бы ему на выручку, позволив Слизерину выиграть матч. Тяжело вздохнув и болезненно нахмурившись, она взглянула сперва на Гарри, а потом на Рона. То, что теперь они сидели порознь, тоже особой уверенности не придавало. Она обоих знала так же хорошо, как саму себя — поэтому прекрасно представляла, что могло произойти между ними. Рон наверняка выговорил Гарри за то, что тот сперва его обманул, а потом полетел его спасать вместо того, чтобы ловить снитч, тем самым выставив его дураком; Гарри, в свою очередь, наверняка разозлился на Рона за то, что того так некстати угораздило сорваться с метлы, и за то, что теперь оказался таким неблагодарным. И если они обиделись друг на друга…то как же они должны были теперь относиться к ней? С такими тяжелыми мыслями она подошла к ним обоим и попросила поговорить, и когда ребята согласились, и они втроем ушли в спальню мальчиков, услышала в свой адрес столько упреков, что тут же пожалела о своем намерении. Гарри был вне себя и еле сдерживал свою злость, стараясь не повышать тон, чтобы не услышал кто-то из гриффиндорцев, а Рон смотрел тем же взглядом, что и тогда, на поле — с чуть ли не отвращением в глазах. И если первый обвинил ее в том, что она не сдержала свое слово и проболталась, то второй — в том, что она в него не поверила. Правда, один плюс в этом их споре все-таки был: в процессе выяснения отношений и выговаривания Гермионе всего того, что они о ней думали, эти двое, кажется, забыли о своей собственной ссоре. В конце концов Гермиона, у которой не было ни сил, ни достаточно убедительных доводов, чтобы себя оправдывать, и которая и без того все это время мучилась от чувства вины, не выдержала — вскочила с кровати и, чувствуя, как лицо уже жжет от подступающих слез, бросилась к двери, напоследок крикнув, что она лишь думала о них. Гарри и Рон — сконфуженные, застигнутые врасплох ее внезапным взрывом эмоций, — так и остались застывшими от напряжения фигурами стоять посреди комнаты. После этого разговора чувство вины стали испытывать все трое. Гермиона, однако, не дала им возможности извиниться за свою резкость — оказавшись в гостиной, она тут же выбежала в коридор и села на ступеньки — там, где никто не смог бы увидеть ее слез. Никто их и не видел — до тех пор, пока в гриффидорском крыле по какой-то причине не оказался чертов Малфой. Вечно он появлялся в самое неподходящее время! Да еще и теперь, когда Гермионе меньше всего хотелось видеть кого-бы то ни было, и особенно — этого заносчивого мерзавца, один только вид которого вызывал у нее желание поскорее встать под горячий душ — так ей становилось холодно. Он был ей отвратителен — его гадкие насмешки, его высокомерное отношение ко всем остальным, сам он. И теперь, когда он появился в тот самый момент, когда она меньше всего была готова к этой встрече, ей вдруг как-никогда остро захотелось высказать ему, насколько он был ей противен — высказать все то, что он каждый раз высказывал ей. Проваливай к черту. Слышишь? Я так тебя ненавижу. Она смотрела на его бледное, красивое (с каких это пор она так думала?!) лицо, и мысленно посылала его к черту. Испытывая столь острое удовлетворение от своей ребяческой мстительности, что даже не подумала о том, насколько жалко, должно быть, она в тот момент выглядела. А он, конечно, испортил все, что мог, потому что портить все одним своим присутствием было его любимым занятием. Стоял там в своей чертовой безупречности (хоть она и не без мысленного злорадства в очередной раз подметила синяки под глазами и чуточку взъерошенные после матча волосы) и плевался в нее своим ядом. Сколько же в человеке может быть этого яда? Сколько злобы, холодной неприязни, чтобы ее хватало на столько лет? Малфой рассыпал ее так щедро, что Гермиона не сомневалась: ее с излишком бы хватило еще на одно такое обучение в Хогвартсе. Просто дело было не в ней, говорила она себе. Просто дело было в этом самонадеянном, избалованном жизнью слизеринце, который по какой-то нелепой случайности решил, что у его ног лежит весь мир. Лишь потому, что он гребаный обладатель старинной знатной фамилии и белых как снег волос. Гермиона в очередной раз нервно передернула плечами и выпустила воздух с громким свистом. Как так выходило, что даже теперь, когда речи о Малфое не было и в помине, — когда она сидела в библиотеке, обложившись учебниками по самым разным предметам, — одно только воспоминание о нем поднимало в ней волну острого негодования, отчего руки против воли сжимались в кулаки? Более того: учебный настрой был безнадежно испорчен. Она раздраженно захлопнула книгу и отбросила перо. Выметайся из моей головы. Зажмурилась и сделала глубокий резкий вдох. Она терпеть не могла, когда что-то отвлекало ее от учебы, а те чувства, что вызывал в ней этот хорек, именно отвлекали — иначе как объяснить злой румянец, что приливал к щекам, обжигая виски, и мигающие под плотно зажмуренными веками пятна? Он раздражал ее, выводил ее из себя, просто-напросто бесил. И если контролировать свои внешние эмоции она за шесть лет более или менее научилась, то с тем, что творилось внутри, еще предстояло поработать. Позже. Сейчас она должна была написать сочинение по Трансфигурации — то самое, с которым она обещала помочь Гарри и Рону. Теперь такая необходимость отпадала — учитывая тот факт, что они оба не разговаривали с ней уже несколько дней с той самой ссоры после матча по квиддичу. Все свободное время Гермиона проводила здесь, в библиотеке, просиживая за учебниками часы, а порой и целые вечера. Правда, компания книг в какой-то момент ей наскучила, и она предложила Джинни вместе сходить на выходных в Хогсмид. Та лишь неловко улыбнулась и, как-то неубедительно (слишком неубедительно) извинившись, отказалась. Видимо, она испугалась, что Гарри и Рон обидятся, если узнают, что она пошла в Хогсмид без них. Вздохнув, Гермиона снова взялась за перо. И плевать, что ей даже некого позвать в Хогсмид — все равно у нее еще полно домашней работы. Ей вовсе не нужны люди, чтобы хорошо и, главное, полезно провести время. Так она решила. В этот самый момент — когда она вновь склонилась над учебником, решительно сжав в руке перо, — справа от нее вдруг раздался какой-то тяжелый глухой звук. От неожиданности она вздрогнула и машинально подняла голову; рядом с ней теперь громоздилось нечто прямоугольное и обернутое в бежевую хрустящую бумагу, а прямо от ее стола по направлению к выходу спешил какой-то коренастый невысокий паренек. В том, что именно он оставил на ее столе эту книгу (она сразу поняла, что это была именно книга), сомневаться не приходилось — больше поблизости никого не было. — Эй! — воскликнула она почти на автомате. Но тут же сообразила, что находится в библиотеке, и поспешно закусила губу; однако желаемого эффекта ее оклик все-таки достиг: мальчишка остановился и с явной неохотой обернулся. Она указала на книгу. — Это ведь ты оставил? — Ага. — Он кивнул. — Ты ведь Гермиона? — спросил он, на всякий случай оглядев ее и чуть заметно прищурившись. — Да, я, — для убедительности она кивнула. — Тогда это тебе, — ответил он, уже собираясь снова развернуться и зашагать прочь. — Но от кого? — спросила она до того, как он успел уйти. — В записке все сказано, — быстро ответил он, небрежно отмахнувшись. — Прости, я спешу — у меня урок. — Постой! — попыталась она снова. — Скажи, кто… Но он ее уже не слышал — в последний момент она лишь успела выхватить взглядом его рыжеватую макушку, а в следующую секунду он уже исчез. Вконец озадаченная, она опустила взгляд и недоверчиво покосилась на сверток, что лежал на столе. Судя по размеру, книга, лежавшая внутри, была довольно объемистой, и Гермионе вдруг ужасно захотелось прямо сейчас развернуть неожиданную посылку и провести ладонью по толстому корешку. Она уже представляла, как ее пальцы бережно касаются твердого, шероховатого переплета, как оглаживают поверхность обложки перед тем, как ее перевернуть. Но кто мог передать ей это? Может, Гарри и Рон в качестве извинения? Эта мысль заставила Гермиону фыркнуть и мрачно усмехнуться. Они бы никогда до этого не додумались — их и так раздражала ее излишняя любовь к чтению. Но тогда кто? Рассеянно закусив нижнюю губу, она все-таки потянулась рукой к свертку. Провела по ней ладонью и против воли улыбнулась, когда почувствовала прохладную гладкость оберточной бумаги под пальцами, — даже любовно тронула уголок. Она обожала книги, и кто бы не послал ей эту посылку, он определенно ей угодил. Однако она не успела ее развернуть. В ее сторону как раз направлялась семикурсница из Гриффиндора, лучшая подруга Анджелины Джонсон — кажется, ее звали Кэти Белл, — и Гермиона, заметившая ее боковым зрением, подняла взгляд и с удивлением обнаружила, что та, судя по всему, действительно шла к ее столу. Она огляделась по сторонам на всякий случай — никого поблизости не было. А потом отдернула руку от свертка и машинально выпрямила спину, уже мысленно спрашивая себя, что могло понадобиться этой девушке. — Привет. Гермиона, правильно? Грейнджер приветливо улыбнулась, тщательно стараясь скрыть удивление, и ответила: — Привет. Да, это я. Кэти просияла и тут же расплылась в широкой улыбке. Одной рукой перехватив кипу книг, которые она все это время держала под мышкой, вторую она протянула Гермионе. — Приятно познакомиться! Меня зовут Кэти Белл. — Взаимно! — Гермиона легонько сжала ее руку, искренне улыбаясь ей в ответ — гриффиндорка буквально источала дружелюбие. — Слушай, я хотела поговорить с тобой…эм, ты не возражаешь? — она указала рукой на стол, а затем на кипу книг в своих руках; на ее лице возникла чуточку неловкая улыбка. — О, разумеется, нет! — Гермиона замотала головой и поспешно отодвинула свои книги. Кэти облегченно выдохнула и шумно опустила свою стопку на стол. — Спасибо! Я с ними просто замучилась. — Она шумно выдохнула и снова улыбнулась. — Так вот, о чем это я… Ах да! Я видела тебя в пятницу на поле… — на этих словах бровь Гермионы удивленно поползла вверх, а сама она принялась лихорадочно соображать. Где Кэти могла ее видеть…? Видимо, заметив ее замешательство, семикурсница поспешила пояснить. — Я была в раздевалке, когда ты подошла. Я же в сборной. — Она подмигнула, но потом — наверное, сообразив, что Гермиона, возможно, не хотела, чтобы ее кто-нибудь там видел, — виновато улыбнулась, как бы извиняясь за свою излишнюю наблюдательность. — Прости, я не хотела подглядывать — можно сказать, случайно увидела. Я подумала, что ты хочешь попроситься в сборную, и лишь хотела сказать, что если тебе нужна помощь с тренировками… Только в эту секунду до Гермионы начал доходить смысл ее слов. Поле, сборная, тренировки… Ну, конечно! Кэти же принимала участие в том матче, перед которым Гермиона подошла к Гарри и Рону. Теперь ей все становилось ясно. Но как только она поняла, что именно предлагает ей Кэти, она тут же решительно замотала головой. — О, спасибо, конечно, но я вовсе не хочу… — она замолкла и принялась сбивчиво поправляться: — В смысле, спасибо тебе огромное, я очень ценю твою готовность помочь, но я лишь хотела…пожелать удачи, вот и все. — На этих словах она заправила за ухо прядь волос, чувствуя, как горят кончики ушей. Она совсем не умела лгать — даже когда дело касалось такой мелочи, как квиддич. — Оу… — Кэти чуть озадаченно нахмурилась, и на секунду на ее лицо легла тень. Однако уже в следующий миг тряхнула головой и снова улыбнулась. — Видимо, мне просто показалось — со мной часто бывает. Извини. Гермиона снова замотала головой. — Нет-нет, все хорошо, правда! Это ты меня извини, я и правда очень ценю твое предложение! Но я просто… — она замолчала и неловко закусила губу. — Боишься высоты? — Кэти понимающе улыбнулась. — Понимаю. Знаешь, я не могла сесть на метлу до второго курса, а потом увидела, как летает Анджелина — и вот, я в сборной. Уверена, что не хочешь попробовать? — Абсолютно. — Как бы в подтверждение своих слов Гермиона уверенно кивнула и улыбнулась. — Спасибо! — Ну, что ж, — Кэти медленно подняла со стола свои книги, — обращайся, если вдруг передумаешь. Мне пора — у нас как раз тренировка, а мне еще надо отнести в комнату книги. Была рада знакомству! — Обязательно! — горячо воскликнула Гермиона, хоть и была уверена, что ни за что не передумает. — Я тоже была рада! Удачи! — Она махнула на прощание и проводила удаляющуюся фигуру Кэти Белл взглядом. Когда девушка скрылась за книжными полками, она, наконец, вернулась к своему сочинению. Она просидела в библиотеке еще несколько часов, и лишь когда работа была дописана, а стрелка на часах показывала шесть часов вечера, собрала свою сумку, сдала книги и направилась к выходу. И лишь когда дошла до двери, вдруг вспомнила о книге в бежевой бумаге, которую передал ей тот мальчик. На секунду остановившись у порога, она напряженно нахмурилась и, обернувшись, бросила взгляд на стол, за которым сидела несколько минут назад. Там было пусто. Она уже собралась идти к мадам Пинс и спрашивать, не видела ли та случайно ее посылку, как вдруг до нее дошло: когда Кэти Белл подошла к ней, она положила свои книги на ее стол, чтобы не держать в руках лишнюю тяжесть, а потом, когда забрала их обратно, на столе уже ничего не было. Наверное, она случайно прихватила ту книгу вместе со своей стопкой, не посмотрев. Гермиона испустила вздох облегчения и вновь повернулась к выходу. Не страшно, что Кэти прихватила ее с собой — Гермиона спросит у нее про книгу, как только увидит — в гриффиндорской гостиной, например, или на завтраке в Большом Зале. С этими мыслями она, наконец, вышла из библиотеки и направилась в сторону Когтевранской башни. Может, хотя бы Полумна согласится пойти с ней в Хогсмид.***
В тот вечер она так и не забрала у Кэти свою книгу. И на следующее утро тоже. Все случилось намного раньше — буквально через час после того, как она ушла из библиотеки. Она только шла от Полумны к своему крылу, когда увидела, что ей навстречу идет профессор МакГонагалл. Вернее, она не просто шла — чуть ли не бежала, и было видно, что ей стоило огромных усилий не переходить на бег. Лицо было мертвенно-бледным, строгие черты словно заострились, а морщины стали глубже. Стоило Гермионе увидеть ее, как по ее позвоночнику пополз холодок. — Мисс Грейнджер, — громким, взволнованным голосом произнесла МакГонагалл, не успев до нее дойти. — Где Поттер и Уизли? — Я не знаю, — глухо проговорила Гермиона, стараясь при этом, чтобы голос не дрожал — явное волнение профессора передавалось и ей. — Что-то случилось, профессор? — Тем лучше, — произнесла МакГонагалл, окинув Гермиону тревожным, пристальным взглядом с ног до головы. Ее тонкие губы были плотно сжаты, и уголок рта то и дело нервно дергался. Гермиона попыталась сглотнуть, но во рту и так было ужасно сухо. Почему она тянет? И что все это значит? — Мы сейчас же идем в кабинет директора. — Но, профессор… — залепетала она, чувствуя, как желудок скручивается от волнения. Она хотела сказать, что должна вернуться в гриффидорскую гостиную — иначе Гарри и Рон будут волноваться. А потом вспомнила, что никто ее там не ждет, и от этого стало еще хуже. Помимо острой, нарастающей с каждой секундой тревоги она теперь почувствовала и горечь. МакГонагалл категорично подняла руку, и в ее глазах сверкнула непреклонность. — Никаких возражений. Следуйте за мной. — С этими словами она резко развернулась на каблуках и, тряхнув полами своей мантии, стремительно зашагала по коридору. Гермиона, ощущая, как от волнения сводит живот, а пол под ногами становится мягким и неустойчивым, огромным усилием воли заставила себя зашагать следом. Она вцепилась взглядом в плечи МакГонагалл — прямые, узкие, поднимающиеся при каждом стремительном шаге; мысленно тронула пальцем тугой узел седых волос. Ей отчего-то было спокойнее смотреть на эту суровую, собранную женщину, которая, казалось, за секунду взяла себя в руки и чье волнение теперь выдавала лишь подчеркнуто ровная, какая-то слишком натянутая спина и нетерпеливый стук каблуков о каменный пол коридоров. У Гермионы было смутное ощущение, что сама она сейчас выглядит не так. Щеки горели нещадно — словно она час сидела у огня, — в то время как ладони, наоборот, уже успели стать холодными и влажными. Пока они шли, она нервно кусала губы, изо всех сил стараясь не задать МакГонагалл вопрос, что так и вертелся на кончике языке, и вместо этого зачем-то старательно отсчитывая мелькающие головки зажженных факелов. Два, три… Что происходит? Куда ее ведут? Восемь, девять… Она резко выдохнула, когда МакГонагалл свернула за угол, и вот впереди уже ясно обозначился знакомый силуэт горгульи, что сторожила вход в кабинет директора. — «Тыквенный пудинг», — произнесла МакГонагалл пароль, и горгулья послушно отползла в сторону. Минерва ступила на лестницу и строго взглянула на Гермиону, молча призывая ее встать рядом. Та взошла на ступени, и лестница медленно поплыла вверх. Еще никогда в жизни Гермиона не хотела, чтобы эта лестница двигалась быстрее. Она и раньше казалось ей медленной, но теперь у Гермионы было такое чувство, что она и вовсе ползет. Чтобы как-то скоротать время, она принялась разглядывать профиль МакГонагалл; Минерва смотрела в стену прямо перед собой, и по тому, как была натянута кожа на ее лице, Гермиона поняла: она все еще нервничала. Как только они оказались наверху и вошли, наконец, в кабинет, Гермиона даже не успела оглядеться: ее внимание тут же привлекли две фигуры, что стояли у директорского стола и о чем-то тихо переговаривались. Одна из них принадлежала самому Дамблдору — он стоял, чуть сгорбив спину и сдвинув брови, и слушал, как Снейп — при взгляде на него Гермиона напряглась еще сильнее — что-то тихо ему говорит. Но как только они с МакГонагалл возникли на пороге, зельевар замолк, и взгляды обоих — и его, и директора — устремились на нее. Под этими тяжелыми, какими-то слишком внимательными взглядами Гермионе вдруг смертельно захотелось съежиться и исчезнуть, или трансгрессировать и оказаться подальше от этого кабинета — подальше от этих внимательных, зорких глаз, что теперь сканировали ее лицо, чуть ли не пытаясь залезть под кожу. Это нагнетало обстановку — эта густая, давящая на нее со всех сторон тишина, и эти молчаливые, выжигающие на ее коже узоры взгляды. Она нервно дернула плечами и как-то слишком резко тряхнула густой копной волос. Долго они еще будут медлить? И тут же мысленно велела себе успокоиться. Все в порядке. Надо просто дождаться, пока Дамблдор объявит, зачем ее позвали, только и всего. А потом можно будет спокойно уйти к себе и продолжать проводить вечер в гордом одиночестве. Только вот директор как будто вообще не собирался заговаривать. Она в нетерпении смотрела на него, стараясь случайно не взглянуть на Снейпа — его цепкий, до неприличия ледяной взгляд и без того лип к ее лицу, вызывая зуд под кожей; впрочем, тяжелый взгляд Дамблдора — лишенный своего привычного озорства, — тоже не помогал разрядить обстановку. Она вздохнула снова — на этот раз шумно, взволнованно. Так, будто и правда теряла терпение. Ей уже хотелось заорать. Просто хоть как-нибудь разорвать эту тишину, в которой повяз весь кабинет. К счастью, Дамблдор заговорил сам. — Добрый вечер, мисс Грейнджер, — попытался придать голосу привычную ласковость, но скрипучие нотки больно резанули слух, отчего она непроизвольно поморщилась и поджала губы. Порой она была не рада собственной наблюдательности. — Прошу прощения, что побеспокоили вас в такое время, но то, из-за чего мы вас сюда позвали, никак не могло ждать. Вот она. Откровенность. Она видела, как маска напускного спокойствия постепенно сползает с лица директора, открывая истинное выражение — тревожное, делавшее его обычно улыбчивое лицо неуютно серьезным, а лучистые глаза — лишенными своего блеска. Она нервно сглотнула. — Прошу прощения, сэр, но я не совсем понимаю, что происходит. Глаза Снейпа подозрительно сузились. — Не делайте вид, будто не понимаете, — предупреждающе прошипел Снейп, отчего она вспыхнула до кончиков волос. Не делать вид? — Северус, — укоризненным тоном оборвал его Дамблдор. — Вполне вероятно, что девочка действительно ничего пока не знает. — Он повернулся к ней. — Мисс Грейнджер, вам известно, что это такое? — На этих словах он указал жестом на стол прямо перед собой, где лежала… Та самая книга в бежевой оберточной бумаге. Ее посылка. Она громко выдохнула и напряженно нахмурилась, чувствуя, как дурное предчувствие уже скребется когтями о ее горло. И как она не заметила ее сразу? Книга лежала прямо напротив, и если днем она была аккуратно завернута, то теперь кончик бумаги был порван и сполз в одном месте, обнаруживая темный уголок обложки. — Это книга, — бесцветным голосом проговорила Гермиона, прожигая ее пустым невидящим взглядом. — А кому она предназначалась, знаете? Гермиона подняла взгляд на директора, и что-то — какой-то внутренний инстинкт — заставил ее медленно, но уверенно покачать головой. В действительности она ведь и правда не знала. Она ничего не знала. — Час назад эта книга была найдена у Кэти Белл, — продолжил Дамблдор, выходя из-за стола и останавливаясь напротив Гермионы. Он сложил руки в замок перед собой и облокотился о стол. — Боюсь, она случайно содрала бумагу с одного уголка. Гермиона смотрела на директора с тем же выражением пустой отрешенности на лице. Она ждала, пока ей все объяснят, и в то же самое время ужасно не хотела слышать. Внутренний голос нашептывал ей, что просто так не вызывают к директору. И простые книги не лежат на директорском столе. — А сама Кэти… — медленно начала Гермиона, но что-то в лице Дамблдора не позволило ей закончить предложение. Слова «…где она?» так и повисли в комнате, смешавшись с душным воздухом. — Видите ли, дело в том, что мисс Белл не успела отдать книгу ее законной владелице, — негромко проговорил Дамблдор, не сводя внимательных, умных глаз с Гермионы. Та, в свою очередь, не сводила взгляда с него — жадного, ожидающего, — и теперь у нее на лице была написана не только тревога. Еще ужасное, с каждой секундой все сильнее давящее на плечи предчувствие. Что все это значит? Где Кэти? И откуда об этой книге узнал Дамблдор? На самом деле, смутная догадка уже начала проникать в ее сознание, но она никак не хотела отдавать себе в этом отчет. Порой самое лучшее — сделать вид, что не слышишь шепота собственного внутреннего голоса. Гермиона об этом знала. — Где она? — наконец, спросила она звенящим от напряжения голосом — натянутым, чуть ли не дрожащим. Слава Мерлину, что вообще смогла это произнести — она не хотела казаться встревоженной. В основном — потому, что тогда паника моментально взяла бы вверх. Следующие слова Дамблдора полностью раздавили ее надежду сохранить хладнокровие: — В больнице Св. Мунго. Она чудом осталась жива. Чудом осталась жива. Последние слова донеслись до нее сквозь какой-то плотный вакуум — воздух стал вязким, весь пропитанный отчаянием, и поэтому, наверное, так трудно было сделать хоть вдох — она приоткрыла губы, пытаясь поймать воздух ртом, но не вышло. В грудной клетке лишь сильнее закололо, и пришлось бороться с порывом прямо сейчас осесть на пол. Вместо этого она тяжело, медленно моргнула — веки словно обмазали жидким свинцом, — и все-таки сделала небольшой, осторожный вдох. Она не могла вот так сдаться. В конце концов, она еще не разобралась. — Из-за этой книги? — наконец, спросила она еле слышно. Губы ее не слушались — дрожали так, что каждый звук выходил с трудом. Вдруг ужасно захотелось схватиться рукой за стол — за стену, горгулью — что угодно. — Боюсь, что так. — Дамблдор кивнул, не отрывая от нее серьезного, внимательного взгляда. Гермиона медленно, оцепенело кивнула — просто повторила его движение. Мысли все равно были где-то не здесь. Кэти Белл лежит в больнице. Из-за нее. Из-за чертовой книги, которая предназначалась ей. Дамблдор какое-то время молчал — стоял неподвижно, все так же держа руки перед собой, — а потом спросил негромким, очень серьезным тоном: — Мисс Грейнджер, откуда у вас эта книга? Гермиона обратила на него влажный, беспомощный взгляд. Глаза заволокло мутной поволокой, и хоть она и заморгала часто-часто, слезы уже давали знать о себе царапающей сухостью в горле. Она сглотнула и произнесла — губы ее не слушались: — Мне ее передали. — Кто передал? Она моргнула. Потом снова устремила на него оцепеневший, какой-то рассеянный взгляд. — Какой-то мальчик. Я его не знаю. Я даже не уверена, что помню, как именно он выглядел. Она действительно не помнила. В голове лишь нечеткой картинкой всплыла рыжеватая макушка, но и только. Для лучшей ученицы школы она обладала на удивление скверной фотографической памятью. Не повезло. Дамблдор все еще смотрел в ее лицо. Спросил тихо: — Мисс Грейнджер, кто мог передать ее вам? Подумайте. Она опустила глаза в пол и моргнула, чувствуя, как щеки уже обжигают слезы. Кто мог передать ее вам? Книгу, из-за которой Кэти Белл теперь лежит в больнице. Кто мог желать ей такое? Кто мог желать ей…смерти? И вдруг внутри что-то с громким эхом лопнуло, взорвалось, оголтелыми птичьими стаями заполоняя сознание. Она резко подняла голову, и взгляд широко распахнутых глаз буквально впился в директора. Был такой человек. Она почти забыла — почти позволила себе забыть — но он был. И Гарри с Роном — ее славные, любимые Гарри и Рон, с которыми она не говорила уже несколько дней — предупреждали ее об этом еще в первый день этого года, когда они только вступили в стены родной школы. Она вспомнила ледяной, промораживающий внутренности взгляд серо-голубых глаз, в которых иногда — в особенности, когда он смотрел на нее — отражалось пасмурное небо; вспомнила кривую линию губ, что с таким явным, жгучим удовлетворением выплевывали самые гадкие насмешки. Она вспомнила небрежно брошенное «С меня причитается, Грейнджер» в сочетании с высокомерно поднятым аристократическим подбородком. И нервно, тяжело сглотнула, мысленно усмехнувшись собственной непроходимой глупости. Черт возьми, как можно быть настолько слепой? Кажется, Дамблдор что-то заметил — разумеется, он заметил, — и выражение его лица сделалось еще более напряженным. — Мисс Грейнджер? — сухой, обеспокоенный голос где-то на грани шепота. Заставивший ее вздрогнуть и снова сфокусировать на нем пустой, ничего не выражающий взгляд. — Есть такой человек? — повторил он свой вопрос, тихо всматриваясь в ее побледневшее лицо. Она моргнула — быстро, резко — и уставилась на него невидящим взглядом. Потом скользнула взглядом по Снейпу, что стоял за спиной директора, все это время не сводя с нее прищуренного взгляда — в котором все-таки сквозила тщательно скрываемая тревога, — взглянула на профессора МакГонагалл, что стояла чуть правее, сцепив перед собой руки и внимательно слушая их разговор. Наконец, снова устремила взгляд на Дамблдора. И медленно, вдумчиво покачала головой. Нет. Нетнетнет. Только вот плечи тряслись, и она боялась, как бы этого не заметили. — Вы уверены? — спросил директор негромко, еще пристальнее заглядывая в ее лицо. Гермиона вдруг ощутила, как к сердцу подкатывает благодарность. Этот славный человек так волновался о ней. Настолько, что даже его лицо словно постарело на добрых десять лет. На секунду ей стало его жалко. Ну да, не ей ведь хотели подсунуть проклятую книгу. — Да, — тихо произнесла она, для убедительности кивнув головой. После чего дрожащими от волнения ногами сделала шаг назад. — Простите, мне нужно…мне нужно закончить домашнее задание. — Но, мисс Грейнджер, вы не можете сейчас уйти! — вступилась профессор МакГонагалл. — Это дело чрезвычайной важности, и если вы не скажете нам, кто может желать вам зла, как же мы сможем защитить вас? Она перевела взгляд на Минерву и снова как-то обреченно покачала головой. Пожалуйста, не спрашивайте меня. — Никак, — пробормотала она. — Простите, мне надо идти. — Мисс Грейнджер, — окликнул ее Дамблдор, когда она все-таки развернулась и почти подошла к выходу. Она остановилась и подняла голову. — Вы собираетесь рассказывать об этом мистеру Поттеру и мистеру Уизли? Гермиона целый час сображала, кто такие мистер Поттер и мистер Уизли. Голова категорически отказывалась соображать. А когда она осознала, быстро покачала головой — снова. — Не думаю, — ответила она. — Но вы понимаете, что эта попытка может повториться снова? — спросил Дамблдор. Гермиона ничего на это не ответила. Она услышала в его словах нечто другое. «Вы понимаете, что следующая попытка может оказаться удачной?» Но Дамблдор был слишком мудр и слишком великодушен, чтобы произнести это вслух, а она — слишком напугана, чтобы уточнить. Поэтому лишь сглотнула как-то сдавленно, когда он произнес: — Подойдите сюда. Она с секунду помедлила у порога, борясь с побуждением поскорее покинуть этот кабинет, где все взгляды — даже взгляды людей на портетах, — были прикованы к ней, но в конечном итоге все-таки вернулась к столу. Как только она подошла, Дамблдор достал из складок своей лиловой мантии небольшой флакон, наполненный фиолетовой жидкостью, и протянул ей. Гермиона непонимающе покосилась на пузырек в его руках. — Что это? — спросила она, неуверенно принимая из его рук флакон. Прохладное стекло приятно кольнуло кожу. — Особое зелье, — пояснил Дамблдор. — Защитное. Профессор Снейп приготовил его по моей просьбе. — На этих словах Гермиона непроизвольно взглянула на зельевара, которому, казалось, ужасно хотелось закатить глаза. По какой-то причине он терпеть не мог казаться хорошим, но в этот конкретный момент Гермиона почувствовала острую признательность к этому суровому на вид человеку. — Уже завтра мы начнем расследование, а до тех пор, пока виновный не будет найден, я хочу, чтобы оно было у вас. Необязательно пить — достаточно откупорить и вдохнуть. На случай, если… — он помедлил, но потом все-таки договорил, — если вдруг почувствуете, что что-то не так. Ваши друзья, разумеется, этого не допустят, но я хочу, чтобы вы носили его с собой. Мне так будет спокойнее. — С этими словами Дамблдор прищурился, внимательно заглядывая ей в лицо — словно пытаясь убедиться, что она его слышит. — Вы все поняли, мисс Грейнджер? Она медленно подняла на него взгляд и медленно кивнула. Она все поняла. Абсолютно. Колени покалывало от желания поскорее сорваться с места. — Да, сэр, — наконец, выговорила она. — Благодарю вас. А теперь-то я могу уйти? Он словно прочитал ее мысли. Кивнул и произнес: — Хорошо. Тогда можете идти. И, мисс Грейнджер — будьте осторожны. Она в очередной раз кивнула — на этот раз с искренней, глубокой признательностью, — и, дрожащими пальцами убрав флакон в карман своей мантии, поспешно зашагала к выходу. А потом вдруг сообразила. — Профессор, — она остановилась у самой двери. Тот взглянул на нее поверх своих очков-половинок. — Да, мисс Грейнджер? Она помолчала с минуту, а потом набрала в легкие побольше воздуха и спросила: — Как вы узнали, что эта…эта книга предназначалась мне? Какие-то несколько секунд Дамблдор не отвечал — молча глядел в ее побледневшее, взволнованное лицо. А потом проговорил негромко: — Мисс Белл сказала нам, как только пришла в себя. Она сообщила, что случайно схватила ее с вашего стола. Гермиона медленно кивнула. Но она хотела услышать не это. Ей нужен был другой ответ. «В записке все сказано». — А в этой книге… — она снова сглотнула, отчаянно борясь с собственным голосом, который хриплой выбрацией царапал ее перепонки, — случайно не было записки? Какое-то время — какую-то долгую секунду — Дамблдор внимательно смотрел в ее лицо, словно пытаясь прочитать ее мысли. Она нервно закусила щеку изнутри, изо всех сил стараясь не отводить взгляд — глядя прямо в эти добрые, по-старчески мудрые глаза директора, в которых теперь читалось острое беспокойство за нее. — Была. — Дамблдор кивнул чуть заметно. Но на этом замолк, словно не желая больше ничего говорить. Гермиона ощутила, как в желудке снова шевелится волнение, и сглотнула. — В ней…в ней было что-нибудь сказано, сэр? Директор вздохнул и произнес глухим, уставшим голосом: — О, да. В ней было сказано: «Прости, Грейнджер». Она с громким свистом выпустила воздух; плечи сами собой опустились словно от какой-то непереносимой тяжести. Прости, Грейнджер. Вот и все. Вот и все, что можно сказать тому, чьей смерти, должно быть, желаешь больше всего на свете. Она снова поблагодарила учителей и директора наконец-то и покинула кабинет.***
Весь тот вечер она не говорила ни с кем из своих друзей. Сразу же после разговора с Дамблдором направилась в спальню девочек и, не обращая внимания на присутствие в комнате Парвати Патил и Лаванды Браун — на кого бы то ни было, — переоделась в пижаму и легла, с головой накрывшись одеялом. Внутри было невыносимо холодно — словно все тепло выкачали, и теперь его последние остатки просачивались сквозь ее тело с каждом сделанным выдохом. Такое необходимое, такое восхитительно нужное тепло — то самое, которое дарили ей Рон с Гарри. Одной дружеской улыбки, одного короткого объятия ее мальчиков сейчас хватило бы, чтобы заполнить собой ту ледяную, засасывающую пустоту, что образовалась внутри, сдавливая легкие. И даже их не было рядом. Она была одна. Совершенно, безнадежно одна. Вообще-то, в первую минуту — как только она вышла из кабинета, руками цепляясь за стены от пульсирующего в висках волнения, — ей ужасно хотелось разыскать их. Извиниться за все то, что она натворила — сказать, что они были правы, чертовски правы, что все это время она вела себя как полная дура, потому что не верила — просто отказывалась верить, хотя ответ был прямо у нее под носом. Ей было так ужасно стыдно за то, что она им не поверила — своим лучшим друзьям. Но потом она вдруг представила, как бы они отреагировали. Вспомнила яростный, горящий ненавистью взгляд Рона. Вспомнила сурово поджатые губы Гарри и дернувшиеся под бледной кожей желваки. И вздрогнула всем телом, чувствуя, как по телу ползут неприятные мурашки. Нет. Нельзя было им рассказывать. Они не видели того, что видела она. Плотнее завернулась в одеяло, хоть и толку от него было никакого. Они же ненавидели Малфоя. Возможно, даже сильнее, чем Снейпа. Нет, она не могла к ним пойти. Не могла им сказать. Они бы наверняка сразу же пошли к Дамблдору, а еще вероятней — перед этим пошли бы к нему. А она почему-то — по какой-то неясной, совершенно не понятной для нее причине — не хотела этого. Мерлин, этот человек — если, конечно, он и правда человек, в чем она порой сомневалась, — несколько часов назад попытался ее убить, и теперь Кэти Белл лежала в больнице. Случайно коснувшись книги, которую проклял он. И при всем при этом — при всем при том, что она думала о нем все эти годы, — она не хотела, чтобы об этом узнали те, кому она шесть лесть доверяла свои самые потаенные тайны. Мир, наверное, рухнул. Рухнул, согласилась она. Потому что даже теперь, лежа в темной полупустой комнате — зная, что хотел сделать Малфой, — она никак не могла заставить себя испытывать страх. Черт возьми, это ведь было так естественно. Она должна была его чувствовать — хоть какой-нибудь. Малейшего его проявления было бы достаточно, чтобы и впредь считать себя нормальным — и, главное, здравомыслящим, — человеком. Но как она могла бояться того, у кого было столько дикой, отчаянной пустоты в глазах? Столько притаившейся в уголках рта усталости? Она помнила, каким был Малфой пять лет назад — год назад. Ни намека на этот сухой, подчеркнуто отстраненный вид — лишь чисто малфоевский лоск и искреннее желание задеть во взгляде. И никаких темнеющих под глазами синяков. Интересно, с чего она вообще это заметила. Наверное, с того, что уже в первый день в школе узнала о том, что его отца упекли в Азкабан. И против воли испытала к нему чертово сочувствие. Она и сейчас его испытывала. Сочувствие. Острое, разъедающее мысли. Из-за которого она чуть ли не давилась этим плотным, душным воздухом, завернувшись в одеяло с головой. И тут же нервно, презрительно усмехнулась. Ну, да. Как будто ему нужно твое чертово дурацкое сочувствие. Этому высокомерному, заносчивому слизеринцу, который скорее от Снейпа примет помощь, чем от тебя хоть крупицу жалости. Мерлин, да и как вообще можно сочувствовать тому, кто желает тебе смерти? Но она была в этом не виновата. Она была не виновата в том, что на том уроке, когда Снейп посадил их вместе, увидела, как бьется чертова венка на его высоком лбу. Она была не виновата в том, что замечала — а потом и намеренно выискивала — эти следы отчаяния на его лице. Она с силой закусила губу, почти чувствуя солоноватый привкус на языке. Но вовремя сдержалась. Она лишь одного не могла понять. Зачем ему было убивать ее? Она ведь не сделала ему ничего плохого — какие у него могли быть мотивы кроме того, что она была грязнокровкой и подругой Гарри Поттера? Что она такого ему сделала? Она крепко зажмурилась и сделала глубокий вдох. Ничего не сделала. Ничего кроме того, что каждый день заставляла его кривиться от еле сдерживаемого презрения, которое ему так и хотелось выплеснуть. Ничего кроме того, что каждый день стойко выдерживала его обдающий холодом взгляд, отвечая ему не менее уверенным — не менее прямым. Она хотела спросить его лично — хотела прямо в лицо задать этот вопрос. Спросить, зачем ему это. И, возможно, завтра, если ей хватит храбрости, она попытается. А до тех пор…до тех пор она могла лишь закутаться плотнее в одеяло и ждать, пока неспокойный сон своей тяжестью сомкнет ее веки.***
На следующее утро Гермиона чувствовала себя так, словно не спала всю ночь — впрочем, почти так оно и было. В глазах была неприятная, режущая сухость, а в голове — такая тяжесть, будто она несколько дней без перерыва учила нумерологию. А еще — тянущий груз воспоминаний, навалившийся на нее в первую же секунду пробуждения. Она в кабинете Дамблдора — растерянная, не знающая, на кого смотреть и как на все это реагировать. Книга в хрустящей бежевой бумаге, порванная в уголке. Улыбающаяся ей Кэти Белл, которая теперь лежала в больнице Св. Мунго. Вместо нее. Она поморщилась и с силой потерла ладонью лицо. Такие вот моменты заставляли жалеть о том, что она вообще проснулась. Она взглянула на пузырек, что стоял на тумбочке — по-прежнему наполненный какой-то фиолетовой жидкостью. Потом вспомнила обеспокоенный директорский взгляд и сунула флакон в карман. На завтрак она поплелась в отвратительном настроении. В Зале только начинали собираться ученики — кто-то сонный, еще не успевший до конца проснуться; кто-то — на удивление бодрый. Гермиона мрачно усмехнулась. Когда-то она тоже просыпалась в приподнятом настроении. Она села с краю гриффиндорского стола — подальше от своего привычного места. Разговаривать ни с кем не хотелось, а видеть родные лица друзей, которые вот уже несколько дней не улыбались ей — тем более. Поэтому оставалось лишь сидеть, понуро опустив голову и лениво ковыряя вилкой в своей тарелке, и надеяться, что с ней не попытается заговорить Невилл или Полумна. А еще — что ее не вывернет наизнанку прямо здесь от вида всех этих блюд, от которых ломился стол. И от вида пустующего места на слизеринской скамье, на которую она бросила всего один мимолетный взгляд. Просто-напросто не выдержала. Будто и так не научилась ощущать его присутствие кожей. Она сидела так — молча, практически неподвижно, устремив невидящий взгляд в тарелку с яичницей, — каких-то десять минут, а потом вдруг отчетливо услышала знакомый голос, что раздался прямо за спиной. В голове словно что-то щелкнуло. Что-то, заставившее тут же поднять голову и порывисто обернуться. И устремить широко распахнутый взгляд на второкурсника, который только вчера передал ей книгу, а теперь стоял и беззаботно болтал с каким-то мальчишкой со своего курса. Мерлин, она сама не заметила, как у нее мелко затряслись руки. Она тут же отвернулась и снова склонилась над своей тарелкой; глубоко, медленно задышала. Вот только волнение уже прогрызало себе ход в ее желудке, и уже через секунду дрожащие пальцы выронили вилку, а сама она — совершенно не думая о том, что именно делает, — встала и стремительным шагом зашагала к нему — к этому мальчику, что теперь закончил разговор и как раз шел к своему столу. Она поймала его до того, как он успел присоединиться к своему факультету. — Эй! — это, несомненно, был ее голос — сухой, надломленный; пальцы тем временем уже плотно вцепились в его локоть. — Постой. От неожиданности парень остановился и повернул голову. На секунду его лицо вытянулось — он явно не ожидал, что увидит ее, — но уже через секунду удивленное выражение сменилось недовольным, и он чуть заметно поморщился. — Что? — лениво спросил он, сердито хмурясь и многозначительно посматривая на свою руку — в том самом месте, где она его схватила. Она проигнорировала этот взгляд. — Это же ты вчера передал мне ту книгу, правильно? — даже замотай он головой и скажи, что не он, она бы все равно его не отпустила — так крепко вцепились в него ее пальцы. Мальчишка какую-то секунду непонимающе смотрел в ее лицо, а потом, наконец, буркнул с неохотой: — Ну, я. И что? Она с шумом выдохнула воздух и произнесла: — Ты должен сказать, кто попросил тебя передать ее. Второкурсник молчал какое-то время, глядя на нее пустым, туповатым взглядом, а потом вдруг резко попытался вырвать свою руку — безуспешно, к слову: она лишь крепче сжала его плечо. — Да не помню я! Отпусти! Возможно, она бы даже ему поверила, но он совершил одну ошибку, заставившую ее лишь сильнее впечатать в его кожу пальцы — он замешкался. — Я знаю, ты помнишь, и это очень важно! — горячо проговорила она, стараясь при этом не сильно повышать тон — они и так уже привлекли внимание как минимум половины присутствующих. Она постаралась не думать о том, как на нее сейчас, должно быть, смотрели Гарри с Роном. — Прошу тебя, скажи мне! В записке было лишь мое имя — я ведь так и не узнала, кого мне следует благодарить. Она удивилась тому, с какой легкостью ей теперь удалось солгать. Кажется, на мальчишку это подействовало — потому что через секунду его лицо сделалось задумчивым — будто он взвешивал, стоит ли говорить ей. Он уже приоткрыл было рот, чтобы ей ответить, как вдруг застыл и широко распахнул глаза. А еще устремил взгляд куда-то поверх ее плеча, когда чье-то явное, зримое присутствие поглотило его внимание. Видимо, она это почувствовала — то, каким растерянным сделалось его лицо. Или просто спиной ощутила на себе острый, сканирующий взгляд, обжигающий кожу даже через одежду. Чисто рефлекторно отпустила чужое плечо и медленно повернула голову в ту сторону, куда смотрел мальчик. И вдруг почувствовала, как внутри все слипается в один большой пульсирующий комок, пока сердце грохочущими ударами рвет ее грудную клетку. Там, в проходе, стоял он — Малфой. И смотрел он прямо на них. Нет, не на них, поправила себя она. На нее. Это, наверное, была самая долгая, самая невыносимо бесконечная секунда в ее жизни. Время словно остановилось — замедлило свой бег и поползло расплавленной тягучей массой, как на той картине, стягивая ее лицо. Еще секунду назад ее зрение было таким острым. Она видела лица однокурсников боковым зрением; видела темную макушку Невилла Долгопупса и светлую, совсем рядом с ним — Полумны Лавгуд. Теперь же краски словно сползли, и она не видела ничего. Ничего кроме высокой худой фигуры, что застыла прямо напротив — в другом конце огромного зала. Она беззастенчиво разглядывала его все то время, что он там стоял. Мерлин, каким же испуганным он выглядел. У него был такой вид, будто он увидел привидение. Глаза буквально впились в ее лицо, царапая кожу ошарашенным, острым как бритва выражением. Уголки побледневших губ растерянно опущены, лицо белое как простыня. Напряженно сжатая челюсть — кажется, вот-вот услышишь, как крошатся друг о друга зубы. В этот момент его красивое лицо как никогда прежде напоминало всего лишь застывшую маску. Словно перед ней был не человек вовсе — какое-то неживое, мраморное изваяние. Всего лишь мрачное подобие того самого Драко Малфоя, которого она знала столько лет. Она бы, наверное, и правда решила, что он неживой — если бы не лихорадочный, нездоровый блеск, что на секунду мелькнул в его внезапно ожившем взгляде. Если бы не эти волны неконтролируемого, удушливого страха, которые, — она могла поклясться, — от него исходили. Они достигали ее, лизали носки ее туфель и вот-вот собирались ее снести — сбросить прямо в пучину этой ледяной, ужасающей пустоты, которая теперь распахнула перед ней свою пасть. А уже в следующую секунду он вдруг резко, как-то дергано развернулся и стремительно зашагал прочь. И лишь теперь, стоя посреди Большого зала и пытаясь снова начать дышать, она вдруг осознала, почему почувствовала этот страх, исходивший от него: он ведь просто не ожидал, что еще когда-нибудь увидит ее живой. Не соображая (мысли в голове разом унесло), она вдруг сорвалась с места и быстро, спотыкаясь о собственные ноги, зашагала к выходу. И лишь когда оказалась снаружи — позволила себе сорваться на бег. Ей нужно было догнать, не дать ему уйти — черт возьми, ей нужно было просто-напросто еще раз посмотреть ему в глаза и убедиться, что все это — этот слишком-до-мурашек-взгляд, эта обреченное выражение на побледневшем лице, — ей не почудилось. Ей нужно было спросить: «почему»? Она перешла на шаг, лишь когда поняла, что не знает, куда именно бежать — и тогда зашагала прямо, как можно быстрее перебирая ногами и рассеянно вслушиваясь в стук собственных каблуков о каменный пол. Куда же он повернул? Прислушалась к собственным ощущениям. Ей не было страшно — ей было до странного тревожно, а еще ужасно хотелось поскорее найти его, потому что в таком состоянии он, возможно, даже сказал бы ей, что именно с ним происходит и почему он хочет ее убить. Она громко втянула ртом воздух. Сердце билось как заведенное. Грохотало, вколачивая удары ей в виски. Один поворот, два, три. Она сбилась со счета. И вот уже выхватила взглядом чью-то быструю, проворную тень, что поспешила скрыться за углом. Кажется, в той стороне находился туалет для старост. Она до побеления сильно сжала губы и ускорила шаг. Если до этого она еще могла раздумывать, то теперь, когда точно знала, куда именно он пошел, никаких сомнений не осталось. Вот впереди уже показалась высокая дверь. Она не стала медлить у порога. Как только она вошла — вернее, ворвалась, — в туалет, первое, что она увидела — трясущуюся, сгорбленную над раковиной спину, а еще взлохмаченные на затылке белоснежные волосы, с кончиков которых капала вода. И лишь потом, секундой позже, услышала сдавленные, полузадушанные всхлипы. Она мгновенно затаила дыхание, чувствуя, как взгляд буквально примерзает к его затылку, а сердце бешено долбится о ребра. У нее было такое чувство, что это не он — она стоит над раковиной в этой скрюченной позе, опустив голову и вжавшись пальцами в холодный мрамор. Потому что ей вдруг сделалось так невыразимо, нестерпимо больно, что захотелось обхватить голову руками и что есть мочи заорать. Но она продолжала стоять, неморгающим, каким-то ошалевшим взглядом скользя по его спине — шее, лопаткам, рукам, — и мысленно ненавидела себя за то, что видит его в эту минуту. Он выглядел таким сломленным — в этой измятой белой рубашке, с этими руками, что с такой отчаянной силой цеплялись за раковину. Он был похож на раненое животное — та же дикая, необузданная отчаянность в движениях. И тот же лихорадочный страх, что залег под кожу, согнав всю краску с его и без того бледного лица. А еще она только теперь заметила, что на нем не было его свитера. Он валялся где-то неподалеку от раковины — там же, где и галстук. Излюбленный малфоевский галстук в серебристо-зеленую полоску, которым он так любил подчеркивать свою принадлежность к Слизерину. Теперь все это было свалено куда-то в угол. Лишнее, ненужное — душащее. Кто носит галстук, когда грудную клетку чуть ли не выворачивает наизнанку? Теперь они были квиты, подумала она — он ведь тоже совсем недавно смотрел на то, как она захлебывается слезами, сидя на ступеньках в коридоре. Только вот этот факт ни на каплю не успокаивал и не придавал смелости. Смелости окликнуть, подойти, как-то обозначить свое присутствие. Хоть какой-нибудь смелости. Черт, ей было так плохо. Наверное, так же плохо, как и ему, потому что легкие словно кто-то сдавил. Обхватил железными прутьями, не давая им поглощать кислород. Не давая ей возможности привести в норму сбившееся, неровное дыхание. И вдруг… Лицо полоснул прямой, горящий взгляд в отражении. Она задохнулась. И уже через секунду оказалась лицом к лицу к нему самому. Смотрела прямо в эти горящие глаза, которые теперь меньше всего напоминали ей своим выражением лед. Никогда еще его взгляд не казался ей настолько живым — буквально распарывающим кожу. Она ощутила, как к щекам приливает обжигающая краска, и зачем-то вперила взгляд в его приоткрытый рот, жадно хватающий воздух, а потом — в грудную клетку, что с таким трудом вздымалась и опускалась, не переставая бешено трястись. Просто потому, что ощущать на себе этот взгляд было для нее слишком. Видимо, у нее на лице было написано все то, что она в этот момент испытывала — против собственной боли. Она буквально нутром почувствовала, как его передернуло на секунду от мысли, что она ему сочувствует. Его плечи вздрогнули, а в глазах вспыхнула секундная ярость. Ее заколотило. И было еще кое-что: он смотрел на нее так, словно она только что совершила самое гнусное предательство. Впрочем, может, так оно и было. Видеть в минуту слабости того, кто всегда пытался казаться сильным — это ли не предательство? Самое настоящее. Вот только ей было плевать. Она лишь теперь, в эту самую секунду осознала, что была здесь не для себя. Для него. Какого хрена она пришла сюда для него? Этот ублюдок пытался ее убить. Она сглотнула и болезненно поморщилась. Не знаю. Но обязательно подумаю об этом позже. — К-какого черта ты тут делаешь? Молчание длилось недолго. Его лицо перекосило гримасой ярости — она вновь ощутила, как его злость вгрызается в ее горло, не давая вдохнуть, когда он выплюнул этот свой вопрос. Она интерпретировала его не так. «Какого черта ты делаешь тут живая?» Взглядом непроизвольно мазнула по его лицу в очередной раз. Узкое, красивое лицо. Аристократическая линия носа и челюсти, теперь плотно сжатой. Заостренные скулы, изгиба которых хотелось коснуться пальцем. А потом, почти сразу же, увидела и кое-что еще. Болезненную складку на лбу. Бледные, некогда скривленные презрительно губы. Бесконечную потерянность в глазах. И сквозящий ненавистью взгляд, которым он словно желал выжечь в ней дыру. Чтобы ни одного живого места не осталось. Прямо как тогда, в поезде, когда она случайно в него врезалась…а уже через секунду он испуганно от нее отшатнулся. Она тогда не поняла, а теперь все вдруг показалось ей слишком, пугающе очевидным. Она громко вдохнула ставший плотным воздух и произнесла решительно: — Я все знаю, Малфой, — негромко, но уверенно. Мертвенно-спокойным тоном — смысла кричать все равно не было. Ей казалось, любой громкий звук разорвет ей перепонки. Он смотрел на нее все с тем же выражением лица — так же морща лоб и зло сжимая губы. Словно хищный зверь, готовый напасть в любой момент, дай только повод. Жаль только, что она видела, как дрожат его губы. И что слышала, как рвано, прерывисто он дышит. Непроизвольно дернула уголком рта. И тут же мысленно хмыкнула с какой-то нервозностью. Неужели он совсем не был к этому готов? Встретиться с ней вот так — увидеть, что она не умерла. Думал, все будет так просто? Так просто будет убить ее, просто-напросто передав через кого-то вшивую проклятую книгу? На секунду она даже ощутила укол обиды. — О чем это ты болтаешь? — огрызнулся он, хотя глаза влажно, лихорадочно блестели. Ей было бесконечно странно, неестественно видеть его таким. Словно вместо него перед ней стоял лишь его клон — вроде невероятно схожий, но в то же время совершенно другой. Просто не он. Кто угодно, но только не он. — Это ведь он тебя заставил? — спросила так же тихо, стараясь не повышать голос — неосознанно боясь спугнуть. — Он сказал тебе убить меня? Слова заполнили собой и без того небольшое пространство тесного туалета — налипли на кончики ее волос, а еще прорезали лоб неровными складками. Он смотрел на нее, не моргая, и в его взгляде было столько отчаянной мольбы — пожалуйста, молчи, не произноси вслух, — и, вместе с тем, злобы, что она не могла себя заставить ни молчать, ни продолжать. Казалось, это невыносимое молчание никогда не прекратится. Но, наконец, он проговорил — злым, но неуверенным голосом: — Что еще за бред? Какого хера ты несешь? Но он сдался — она видела это в его глазах. Он сам себе не верил. И поэтому решительно, горячо тряхнула головой. — Ты не обязан этого делать. Малфой, еще можно пойти другой дорогой… — Другой дорогой? — он выплюнул презрительно, и его чуть прищуренные глаза гневно сверкнули. В такие секунды — секунды этой быстрой, судорожной злости — он снова становился похожим на себя. — Ну раз уж ты все знаешь, Грейнджер, скажи-ка мне — какой дорогой я теперь могу пойти? Его правая рука вдруг взметнулась к левому предплечью, и он дрожащими пальцами принялся расстегивать манжет. В движениях — злая, нетерпеливая порывистость. Она удивилась, что он не порвал ткань. А еще испуганно распахнула глаза — не понимая, не желая понимать. Что он делал? — М-Малфой… — какое-то жалостливое, неуверенное отрицание в голосе. Словно пыталась предотвратить. Как же глупо. И, что главное, неизбежно. Все равно уже через секунду застыла от ужаса, что железными иглами впился в сердце — в ту самую секунду, когда он одним резким, уверенным движением задрал рукав. Взгляд буквально вонзился в его предплечье. Потому что там, поверх гладкой белой кожи, чернела метка самого дьявола. Она хищно, медленно извивалась, показывая свой длинный язык и плотоядно шипя, и это было так отвратительно, так неуместно на его руке, что она захотела тут же рвануться к нему и разодрать ее ногтями. До крови, до мяса. Лишь бы содрать эту мерзость, которая, — теперь она понимала, — убивала его изнутри. Он стоял так какое-то время, выставив перед ней свою руку — сперва с отвращением глядя на помеченное самой темнотой предплечье, — а потом поднял голову и вперил взгляд в нее. Он желал посмотреть на ее реакцию — и когда увидел, какое отвращение и ужас написано на ее лице, мрачно, как-то нервно усмехнулся. — Что, нравится? — прошипел почти злорадно — и почти удовлетворенно. Словно ее реакция доставляла ему какое-то больное наслаждение. — Недавно получил в подарок. И теперь это ничем не выведешь, хоть ты трижды попроси о помощи Дамблдора. Наконец, она смогла оторвать взгляд от Черной Метки и, когда взяла себя в руки, даже устремить его на Малфоя — подчеркнуто равнодушный, фальшивый до омерзения. — Это ничего не значит, — сказала как-то слишком храбро — будто речь шла о кариесе. На секунду его лицо вытянулось — в глазах мелькнуло удивление, — но он почти тут же сообразил. И усмехнулся. Он тоже неплохо различал ложь. — О, правда, что ли, Грейнджер? — он снова обретал свою ядовитую заносчивость — теперь она была для него спасительной, потому что с ней он казался не таким беспомощным, каким наверняка выглядел все то время, что она здесь была. А она, — эта раздражающая грязнокровная сука, сказал себе он, — стояла и внаглую смотрела на то, как он распинается, даже не пытаясь опустить свой чертов взгляд. Ну и пусть — все равно жить ей оставалось недолго. — Возможно. Но если я не сделаю того, о чем он просит… Его рука снова затряслась — она это видела, — и он снова побледнел и с какой-то отчаянной силой сжал губы. Это было невыносимо — невыносимо было на него смотреть. Дико было видеть его таким — разбитым, потерянным. Сломленным. Он не должен был быть таким. Чем бы не угрожал ему Волан-де-Морт, он не мог сломаться вот так. Только не Драко Малфой. Но он ломался у нее на глазах — разламывался на части, и теперь от прежнего самолюбия остались лишь темнеющие под глазами синяки и выражение потерянности в глазах. Она не могла отвести взгляда от его глаз — смотрела прямо в эту блестящую, затягивающую голубизну — и словно видела всю ту борьбу, что прямо в тот момент происходила внутри него. Вздрогнула всем телом. Темнота все-таки одержала вверх. Она поняла это, когда он зачем-то дрожащей рукой полез в карман, а уже через секунду заметила мелькнувшее древко волшебной палочки в его руке. За всем этим она наблюдала, затаив дыхание — боясь выпустить воздух лишний раз. Чувствуя, как волнение снова липкой паутинкой опутывает сердце. И лишь когда палочка в его руке более или менее застыла, а кончик оказался устремленным на нее — куда-то в грудную клетку, — сделала глубокий, медленный вздох. Она предполагала, что так будет. Но не стала слушать внутренний голос. Как и всегда. — Малфой… — тихое. Почти одними губами — почти не шевелясь. Не делай этого. Он медленно покачал головой. — Ты не понимаешь, — и снова его лицо исказилось в злой, отчаянной гримасе, а палочка заходила ходуном в его ладони. — Я должен это сделать. Я должен тебя убить. Она почувствовала, как горло сжимается от чего-то…что она испытывать не хотела. Просто не должна была. Не к нему. Болезненно сморщила лоб. — Ты ничего ему не должен. Он сомкнул губы — и взгляд вдруг снова сделался беспомощным. Не злым, как у раненого зверя — и не заносчивым, как у аристократа с безукоризненной родословной. Перед ней теперь был мальчишка — тот, который боялся, что его распределят не на тот факультет, и это огорчит отца. Мерлин, каково ему было сейчас — стоять, направлять на нее эту палочку? Она тяжело сглотнула. Хотелось вонзить ногти в свои похолодевшие ладони. Потому что на самом деле что-то шептало ей, что в его состоянии отчасти была виновата она. — Он убьет мою семью, Грейнджер. — Он почти плакал — в уголках глаз выступила влага, и она ощутила, как ее легкие что-то пребольно сдавило. Она сжала челюсти чуть ли не до хруста, чувствуя, как быстро вытекает из нее вся та решимость, с которой она пошла за ним в туалет старост. — Он убьет мою мать. Это было оно. То самое признание, которого она хотела добиться. Вот только теперь стояла, сдерживаемая кончиком его палочки, и совершенно не знала, что ей с ним делать. Мысли сделались свинцовыми — давили на голову, вызывая острую, пульсирующую боль, и совершенно не позволяли соображать. Ее лицо сейчас было каким-то оцепеневшим — ничего не выражающий, неподвижный взгляд и сухая пустота в глазах. На секунду она вдруг вообще забыла, зачем она здесь. И почему Малфой целится в нее палочкой. Словно амнезия. Всего несколько мгновений забытья, чтобы уже через секунду оказаться вырванной оттуда резким осознанием, что острой болью прострелило сердце. И душащим, бьющимся прямо в горле сожалением. Он не заслуживал такой судьбы. Кем бы он ни был — каким бы мерзким, самолюбивым ублюдком не казался ей все эти шесть лет. Никто не заслуживал того, чтобы быть одиноким. Даже он. — Малфой, — она снова покачала головой. На этот раз обреченно. Потому что не верила, что удастся его убедить — себя-то и то не удавалось. — Это не убережет твоих близких. Неужели ты веришь его обещаниям? Даже если ты убьешь меня — даже если выполнишь свою часть сделки, — это еще не значит, что и он выполнит свою. Он презрительно скривился. Однако она заметила секундное сомнение, что мелькнуло в глазах. — Откуда ты знаешь? — прошипел, прожигая взглядом, полным ненависти. — Он пообещал. И я верю ему. — Он судорожно сглотнул. — Другого выхода у меня все равно нет. — Есть! — возразила она. — Только позволь помочь тебе. Она сама не поняла, с чего вообще произнесла эти слова. И какое ей было дело до этого слизеринца, который так любил свою семью, что пошел на сделку с самим дьяволом. Видимо, все дело было как раз в последнем. Но она ведь и правда могла ему помочь — вернее, знала тех, кто мог. И она бы не раздумывая попросила их об этом. Вот только не учла, что помощь от нее он принял бы в последнюю очередь. — Помочь? — на секунду на его лице возникло удивление, но уже через секунду он осознал — и громко, натянуто рассмеялся. — Никто не может мне помочь. И особенно — тупая, поганая грязнокровка. Это оскорбление — которое он почти выплюнул — ударило ее прямо по лицу. Отскочило звонким эхом от стен туалета, заставляя заметно поморщиться. Щеки запылали так, словно к ним приложилась чья-то злая, сильная ладонь. Но тут же упрямо поджала задрожавшие губы — будто на нее и не подействовали его слова, — и гордо вздернула подбородок. А потом чуть сощурилась, смотря в его лицо с подчеркнуто холодным достоинством. Вот как, значит? И это — последние слова перед тем, как меня убить? Она усмехнулась. А потом… Она сама не поняла, почему это сделала. Что заставило ее осмелиться — сделать небольшой, почти незаметный шаг, попытаться сократить расстояние. Просто вдруг так отчаянно захотелось увидеть его лицо чуточку ближе — убедиться, что он был искренен сейчас, что не пытался просто спрятаться за этой маской напускной грубости. Хотелось убедиться, что той разбитости во взгляде больше нет. Пусть даже пришлось бы снова терпеть его насмешки. Он заметил. Напрягся, сильнее сжимая в руке палочку, и пробормотал угрожающе — чуть ли не прорычал: — Что ты делаешь? Еще один небольшой, ничего не значащий шаг. В его глазах что-то вспыхнуло. Она почти услышала, как панически заносились мысли в его голове. Взгляд сделался почти что растерянным. — Стой, твою мать, на месте. Иначе… — Иначе что? Убьешь меня? Еще одно бесшумное касание ногами пола. И скрежет зубов, который она почти что услышала. — Да. Тихая, мимолетная улыбка на ее губах — рассыпавшаяся почти тут же. — Мне казалось, этого ты и хочешь. Убить меня, в смысле. Он зарычал. — Грейнджер… — обнажил губы в предупреждающем оскале. Но палочку не опустил, конечно. — Я лишь облегчаю тебе задачу, Малфой, — произнесла уверенно, делая еще шаг. Теперь их разделяли какие-то жалкие полуметра. — Стреляй же. Я готова. Только вот он ничерта не был готов. Она могла сказать это хотя бы по тому озадаченному, испуганному выражению, что теперь отчетливее видела на его лице. И хоть и палочка в его руке была по-прежнему направлена на нее, она снова тряслась. И тогда она сделала то, что сделала. Шагнула в последний раз — и ощутила, как острие впивается в ее кожу через ткань школьной блузки. Медленно, осторожно втянула носом воздух, отчего палочка впилась в грудную клетку чуточку сильней. А потом снова произнесла: — Стреляй. — Грейнджер. Ее уверенный, решительный тон — против его предупреждающего, рычащего. Она стояла, затаив дыхание и все так же жадно всматриваясь в его лицо, которое теперь было всего в полуметре. А еще ждала — и страха почему-то по-прежнему не испытывала. Только горькое, затапливающее грудную клетку сожаление. Оно становилось лишь сильнее с каждой секундой. Жгло внутренности, так и норовя вырваться наружу. Но она не позволяла. Лишь плотнее сжала губы, не отводя от него взгляд, и выше задрала голову. Стреляй же. Он обреченно покачал головой. Она видела, что он силится произнести то самое заклинание — вот она стоит на прицеле его палочки, ждет одного-единственного слова. Но с его губ ни звука не слетело. Лишь резкий, отчаянный выдох. Он проиграл. И тогда она улыбнулась уголком рта — губы сами собой растянулись в тихой, печальной улыбке, — и медленно подняла руку. Он не шевелился — лишь смотрел на нее непонимающе, пытаясь понять, что она задумала, и рвано, тяжело дышал. Она воспользовалась его замешательством; пальцы коснулись прохладного древка, и она осторожным движением — как в замедленной съемке — отодвинула его рукой. А потом сделала еще шаг, подходя совсем вплотную. И вдруг почувствовала жар, что исходил от него, теплым, кружащим голову воздухом забиваясь в нос — вызывая желание вдохнуть глубже, заполнить им легкие. Он наверняка был горячим — у него так часто вздымалась грудь. И, возможно, его немного лихорадило. Она лишь в эту секунду поняла, насколько ей самой было холодно. Словно внутри совсем не осталось тепла — словно там все давно засыпало еще не выпавшим снегом. Или заморозило льдом его глаз. Она больше не могла выносить этот холод. И не могла стоять так близко к нему, вдыхая этот чистый, плавящий мысли жар. Ей хотелось почувствовать. Ощутить его ближе — самой кожей. Он же стоял, застыв — словно ждал, что именно она станет делать, — и молча смотрел на нее чуть прищуренными глазами. Прямая спина, приподнятый подбородок — неосознанное желание быть еще выше. Словно в очередной раз бросал ей вызов. На этот раз ей не хотелось его принимать. Хотелось лишь коснуться спасительного, совершенно необходимого сейчас тепла, которое теперь от него исходило. Хотелось погрузить в него руки — лицо, шею, всю себя. Так, чтобы прогнать, наконец, этот холод, что заполнял ее легкие, замораживая мысли. Она просто не в силах была больше с собой бороться. И поэтому не стала себя останавливать — да и вряд ли смогла бы. Медленно — не веря, что именно делает — вытянула руки и обхватила ими его стройное, сильное тело. И тут же ощутила, как все вокруг застывает. Обесцвечивается, постепенно растворяясь — просто-напросто исчезая из поля зрения. Оставляя за собой лишь сильный, оглушающий пульс в ушах, что грозился раздробить ей ребра, и горячее покалывание где-то в кончиках пальцев, когда она почувствовала нечто теплое и мягкое под ладонями. Мерлин. Хотелось умереть прямо там. На том самом месте. Потому что он не дышал — не шевелился, не попытался оттолкнуть, — и поэтому можно было совершенно беспрепятственно обхватить руками его пояс, наслаждаясь — впуская в себя это запретное тепло, которое от него исходило, проникая под кожу. Согревая изнутри. А еще — крепче прижаться к нему всем телом. И зарыться, наконец, лицом в складках белой рубашки — уткнуться носом прямо в эту широкую, крепкую грудь, ни о чем на свете больше не думая. Лишь об этой невообразимой, такой горячей коже, что даже через ткань его рубашки нещадно, почти до боли невыносимо жгла ее лицо. Господи, эта секунда была такой длинной. Просто бесконечной. Она разбивалась на миллионы крошечных отрезков, и каждый отпечатывался в сознании, сметая все прочие мысли. Словно какой-то сладостный туман, в котором она теперь тонула, погружаясь всем телом — настолько ей было дико, настолько неправильно было хорошо. Он же по-прежнему не делал ничего — даже не попытался отцепить ее руки от своего туловища. Лишь стоял как статуя. Застывший, одеревенелый. Как будто даже не дышал. Ну и что. Пусть делает с ней, что хочет — пусть хоть прямо сейчас ее убьет. Она не против. Вновь улыбнулась уголками рта, крепко, сильно зажмуриваясь, и сделала глубокий, осознанный вдох, втягивая носом — ртом, всем телом — его запах. От него пахло чем-то свежим, едва уловимым — такой приятный, дождливый запах, — и она плотнее уткнулась лицом в его грудь, упиваясь этими секундами — этой украденной порцией тепла. Мерлин, ей было так хорошо. Хорошо и плохо одновременно. Кто бы мог подумать, что Малфоя так невероятно, так до боли восхитительно обнимать. Так волнительно ощущать тепло его сильного тела под пальцами, так приятно вдыхать этот свежий, чисто малфоевский запах. До охренения. И все-таки она ждала его реакции. Ждала, что он оттолкнет ее — отпихнет руками или отстранится сам. Она и так уже обнимала его слишком долго. И еще чувствовала, что если он не отстранится, сама она вряд ли сможет. Потому что знала: это тепло было ему необходимо так же сильно, как и ей. Но он ничего не делал, и она лишь крепче вжалась в него пальцами — почти отчаянно, почти как если бы это было самое нужное объятие в ее жизни. Может, так оно и было. А потом он вдруг напрягся сильнее, втягивая носом воздух — она почувствовала, как поднимается его грудь, — и так же медленно выдохнул. Она снова крепко-крепко зажмурилась. Словно мысленно готовясь уже в следующую секунду быть оттолкнутой его злыми, жестокими пальцами. Просто так хотелось удержать это тепло. Ощущение его сильного, крепкого тела, от близости которого ее собственное словно растекалось — а еще от которого в коленях появлялась эта странная, предательская дрожь. Но он не оттолкнул ее. Лишь спросил — тихо-тихо: — Грейнджер, какого хера ты делаешь? — куда-то в волосы, щекоча своим дыханием макушку. Она вздрогнула едва заметно, когда его выдох коснулся волос, а по телу расползлось мягкое, такое приятное-приятное тепло, мурашками оседая на коже. Она покачала головой, пряча улыбку в складках его рубашки. Все-таки не оттолкнул. Она так этого боялась. Что он уйдет прямо сейчас — исчезнет, оставив после себя лишь холод под кожей. Но он был здесь. Так близко, что сводило судорогой живот. Настоящий, теплый. Живой. И она живая тоже. Надолго ли? Сколько придется. — Ничего, — еще тише, чем он. Почти что одними губами, все так же судорожно зарываясь пальцами в его спину. А потом — вспышка. Мелькнувшие в сознании укоризненные лица Гарри и Рона, которые смотрят на нее осуждающе — буквально просверливая взглядом отверстие в ее теле. Гермиона, что ты делаешь? Это же Малфой! Ты обнимаешь нашего врага! Да, мысленно соглашается она. Врага, который хочет меня убить. Но разве от врага могло исходить такое спасительное, такое до одури нужное тепло? От которого все внутри плавилось, растекалось лавой — подступая к горлу и перекрывая дыхательные пути. Так, что хотелось захлебнуться этим жаром — лишь бы никогда не отпускать. Она обнимала его вечность — минуту, час, какая разница, — когда вдруг почувствовала, как знакомый холодок проникает под ребра, вызывая легкий озноб — в ту самую секунду, когда его ледяные, цепкие пальцы больно впились в ее плечи, с силой от себя отталкивая. Заставляя отпустить. И отшатнуться на несколько шагов, заглядывая в бледное лицо с отчаянным, непонимающим выражением. Зачем ты это делаешь? Я лишь хотела помочь. Он стоял, глубоко, прерывисто дыша, и буравил ее взглядом исподлобья. Губы были все так же скривлены — словно вот-вот собирались произнести очередное оскорбление. А еще была эта кричащая, цветущая ледяными иглами ненависть в глазах. Потому что мне не нужна твоя чертова помощь. Мне ничего от тебя не нужно. Она же стояла, ощущая, как лед его глаз снова проникает в ее грудную клетку, и испытывая острое желание обхватить свое тело руками. А еще — развернуться и быстро, стремительно побежать, не оборачиваясь — так, чтобы вытравить из памяти выражение его лица в тот самый момент, когда он ее оттолкнул. — Больше никогда не смей этого делать, мерзкая сука, — прошипел, и голос сочился таким ядом, что впору были прямо тогда им отравиться. Как он и хотел. Она застыла, когда слово буквально пригвоздило ее к полу — липким холодком скользнуло в уши, застревая в горле горячим узлом. Она сжала губы в тонкую бескровную нить и стиснула зубы, заставляя себя поднять голову. Заставляя себя взглянуть на него с выражением полнейшего равнодушия на лице. И — лишь чуточку — легкого презрения. Ты по-прежнему мне отвратителен, Малфой. И плевать, что кончик языка покалывало от проглоченной обиды. Уже открыла рот, чтобы ответить. А потом… — Экспеллиармус! Чей-то громкий, сдавленный крик — явно не ее. А еще резкий, бьющий по ушам звук падающей на пол палочки, что выскользнула из пальцев Малфоя. Это был Гарри. И это было его заклинание. — Гермиона, отойди от него! И, несомненно, голос тоже принадлежал ему. Она тут же вздрогнула и резко обернулась — одновременно с Малфоем, что теперь с тихой яростью глядел то в дальний угол туалета, куда была отброшена его палочка, то на стоявшего напротив Гарри. Гермиона устремила на Гарри изумленный, какой-то растерянный взгляд. Сперва даже не узнала в нем своего лучшего друга. Лишь глаза расширились от ужаса и удивления. Он стоял, не сводя с Малфоя бешеного, слепящего своей ненавистью взгляда, и целился в него своей палочкой. Так, словно в любой момент готов был выпустить заклинание. Она не успела себя остановить. — Гарри, нет! — крикнула, кидаясь к нему и пытаясь выхватить палочку из его рук. Тот резко двинулся в сторону и стряхнул ее руку, не давая ей ухватиться — а еще бросая на нее ошарашенный, гневный взгляд: — Гермиона, ты рехнулась?! — снова крик, что звенящим эхом отскочил от стен. — Этот мерзавец пытался тебя убить! — Он снова повернулся к Малфою, и от плохо сдерживаемой ярости все его тело затряслось. — Ты — гнусный, мерзкий ублюдок, ты за это ответишь! — Гарри, пожалуйста! — взмолилась она в отчаянии, снова судорожно цепляясь за его руку. — Все не так, как ты думаешь! Он просто… — Он что? — крикнул Гарри. — Скажешь, совершенно случайно целился в тебя палочкой? Или случайно книгу проклятую подсунул? — Гермиона побледнела, и Гарри воспользовался этим, чтобы окончательно отцепить от себя ее руку. — Да, я все знаю! И я просто не могу поверить, что ты его защищаешь! — Он вновь обратил бешеный взгляд на Малфоя. — Но теперь-то Дамблдор узнает, кто за всем этим стоит! — Заткнись, Поттер! — рявкнул Малфой. — Тебя никто не спрашивал, так что проваливай, пока я не сломал тебе твой чертов длинный нос! — Ах, так? — Гарри задохнулся от возмущения и ярости. — Ну, все! — Гарри! — на этот раз это был не крик даже — острый, пронзительный вопль, когда Поттер понесся прямо на Малфоя, хватая того за ворот и буквально впечатывая того в стену. Хоть он и был ниже ростом, он был гораздо проворнее, а еще — злее. — Гарри, нет! Теперь она не просто кричала — она рыдала, захлебываясь собственным бессилием, и безуспешно пыталась оттащить своего лучшего друга. — КАКОГО ЧЕРТА ТЫ ПЫТАЛСЯ С НЕЙ СДЕЛАТЬ, УБЛЮДОК? — заорал Гарри ему в лицо, с силой тряхнув его за ворот рубашки. — Гарри! Она схватила его за запястье, чуть ли не ногтями впиваясь в кожу — пытаясь отцепить от Малфоя, — но тот снова с силой ее отпихнул. А потом вдруг — удар. Резкий, почти лопнувшийся в воздухе, когда Малфой одним быстрым, неуловимым движением взметнул кулаком и врезал Гарри прямо по лицу — так, что хрустнула челюсть. — Малфой! — Гермиона взвизгнула, вновь подлетая к Гарри — тот отшатнулся на несколько шагов и ошеломленно взглянул на Малфоя — словно не ожидал. У него из носа текла кровь — а еще пару капель было в уголке рта, — и он вытер ее рукой, после чего поднес ладонь к лицу и неверяще на нее покосился. Гермиона с ужасом и гневом посмотрела на Малфоя. — Ты его ударил! Тот лишь хмыкнул мрачно, переводя на нее взгляд исподлобья. — Я предупреждал, чтобы он не совался, — прорычал он угрожающе, одним резким движением поправляя ворот рубашки и восстанавливая чуть сбитое от удара дыхание. — Он меня не послушал. Гарри обратил на него злой взгляд, в котором теперь снова закипела ненависть. — Ах ты мерзавец! Он почти набросился на него с кулаками, когда на пороге вдруг возникла чья-то темная, зловещая фигура. — Что здесь происходит? Все трое застыли, когда комнату наполнил низкий, проникающий в уши голос. Ледяной до ужаса. И, вместе с тем — приводящий в чувство. Гарри тут же опустил кулаки, когда профессор Снейп медленно зашел в туалет и встал между ними тремя, смотря по очереди на каждого из них. Взгляд зеленых глаз Поттера тут же впился в профессора — злой, нетерпеливый. Еще более неприязненный, чем обычно. Он злился, что его прервали. Ну, а Гермиона… Гермиона была за это благодарна. — Кажется, я задал вопрос, — грозно повторил он, скользя взглядом с одного лица на другое — пока, наконец, его взгляд не застыл на лице Гарри. — У вас кровь, Поттер. — Это было произнесено скорее с отвращением, нежели с сочувствием. Тот мрачно кивнул. — Да, сэр. — Позвольте узнать причину, по которой я застал вас троих в заброшенном туалете для старост, да еще и с явными признаками драки. Тот промолчал, лишь непроизвольно стрельнув в слизеринца злобным взглядом. Снейп это заметил. И тут же перевел взгляд на Малфоя. — Мистер Малфой, это вы подпортили Поттеру его внешний вид? Драко посмотрел на своего декана с вызовом и решимостью во взгляде: — Да, сэр. — Хмм. — Он медленно обошел Малфоя. Посмотрел на Гермиону. — Уж не мисс Грейнджер ли стала причиной ссоры? На этих словах Гермиона вспыхнула и открыла рот, чтобы возразить, но за нее это сделал Малфой. Он презрительно фыркнул. И бормотнул себе под нос: — Еще чего. Снейп сделал вид, что не услышал — снова остановился и произнес: — В таком случае, будьте добры объяснить, что именно я здесь увидел. Гарри и Малфой обменялись выразительными, напряженными взглядами. И все-таки в одном они были солидарны: посвящать в это Снейпа точно не стоило. — Ничего особенного, — коротко ответил Малфой. — Поттер просто меня разозлил. А она, — он кивнул в сторону Гермионы, чуть заметно скривившись, — пришла нас разнимать. А потом он плотно сомкнул губы — всем своим видом давая понять, что больше он ничего говорить не намерен. Снейп окинул его пристальным взглядом. После чего взглянул на Гарри. Тот в подтверждение кивнул. — Ну раз ничего особенного… — протянул зельевар, — с каждого по десять очков. Кроме мистера Малфоя. — Он помолчал. — За честность. — А потом скользнул насмешливым взглядом по Гарри и удовлетворенно хмыкнул. — И хороший удар. Гермиона в ужасе распахнула глаза. Этот человек снимал с их факультета очки по любому поводу! — Но, профессор, — попыталась она, но он не дал ей шанс высказаться. — Молчать, — резко отчеканил. — Или, может, мне стоит снять с вас еще? Она понуро опустила голову и прикусила язык. — Нет. — Я так и думал. Тогда живо отправляйтесь в свои гостиные. А вы, Поттер, — он поморщился, — вытрите кровь. Мы все-таки в школе, а не на поле боя. С этими словами он еще раз взмахнул полами своей мантии и, напоследок окинув всех цепким ледяным взглядом, вышел из туалета. Малфой медленно перевел взгляд на Поттера и сощурился. — Отлично сыграно, Поттер. Тот злобно сощурился в ответ. — Ты еще за это заплатишь, Малфой. — Жду не дождусь. — И за то, что пытался сделать. Об этом совсем скоро узнает Дамблдор, вот увидишь. Гермиона вздрогнула. Взглянула на Малфоя. Но тот, казалось, остался к этой угрозе совершенно равнодушен — хоть и за маской привычного высокомерия пробивалась едва заметная тревога. — Давай, беги к своему старикашке — все равно он ничего не сделает. — Улыбнулся. — Не успеет. С этими словами он поднял с пола свой свитер, галстук, подобрал свою палочку и, по пути с силой задев Гарри плечом, зашагал к выходу. Когда он ушел, Гарри повернулся к Гермионе. — Может объяснишь, какого хрена ты тут делала одна?! Она разочарованно покачала головой. — Гарри, я хотела узнать, что он задумал… — Узнала? — Он сжимал губы, стараясь не вылить на нее свой гнев, но она видела, как тряслись его плечи. — У тебя кровь. — Она потянулась к его лицу, но он резко отпрянул, не давая ей прикоснуться. Она закусила губу. — Может, ответишь мне? Она вздохнула. Она была не в состоянии говорить сейчас. — Гарри, у меня нет желания сейчас выяснять отношения. — А когда у тебя будет такое желание? — прошипел Гарри, склоняясь к ее лицу. — Может, когда этот подонок выкинет что-нибудь еще, чтобы тебя убить? — Он меня не убьет! — не выдержав, крикнула она — так громко, что голос эхом отскочил от стен. Гарри ошарашенно уставился на нее — она, тем временем, привела дыхание в норму и снова произнесла: — Прости, Гарри. Я не хотела кричать. Просто сорвалась. Он продолжал смотреть в ее лицо непонимающим взглядом. — Почему ты так в этом уверена? Она сделала глубокий, резкий вдох. — Потому что я говорила с ним. И потому что умею за себя постоять. Может, хватит допрашивать? Я очень устала, Гарри — правда. Тот недоверчиво покосился на нее, но все таки-сказал: — Как скажешь, Гермиона. Но учти, что этот разговор еще не окончен. Ему еще повезло, что рядом не оказалось Рона — вместе мы бы живо с ним справились. — Не говори ерунды, Гарри. — Она тряхнула головой. А потом сочувственно посмотрела на его лицо — в частности, на уголок его разбитого рта, которого он все еще касался рукой. Она с сожалением сморщила лоб. — Очень больно? Тот резко передернул плечами. — Терпимо. — Идем. Нужно обработать. Она взяла его под руку, и они вышли из туалета.
