Проклятье и привилегия

Они искали её трое суток. Трое суток лихорадочного бреда, трое суток непрерывного кошмара. Трое суток. Ему казалось, прошла целая жизнь, когда Шинья указал в сторону заброшенной верфи и не ошибся. Они едва нашли её в темноте подвала, среди стонущих, почти бессознательных тел. Босая, с разбитыми ступнями, она забилась в глухой холодный угол и нервно косила на них воспаленными глазами. Как побитая собака, она пыталась глубже спрятаться в свой угол и дернулась, заскулила, когда Хак попытался её коснуться. А когда он взял её на руки, легонько сжал худое, холодное тело, девушка забилась в истерике. — Нет, нет, нет, пожалуйста, не надо, хватит, прошу вас, не надо!.. Она цеплялась за его плечи трясущимися руками, царапала обломанными ногтями, по впалым щекам слёзы чертили свои блестящие дорожки. ...Они сожгли верфи дотла, вспоров горло каждой крысе, что вставала у них на пути. Темная комната постепенно приобретала очертания в сером полумраке. Близился рассвет; холодная сырость сочилась из окон, чуть слышный шелест дождя был незаметным, словно стена сплошной тишины накрыла одинокий дом на отшибе. Девушка под боком у него свернулась калачиком, так и не выпустив его руку во сне. Хак осторожно высвободил ладонь и украдкой коснулся её лица. Теплая. Он осторожно провел костяшками пальцев по её щеке, завел одинокую прядь за ухо, и пальцы скользнули ниже, туда, где легко и ровно билась яремная венка. Там, на шее, уродливой россыпью проступали темные пятна, до тошноты напоминающие отпечатки чьих-то рук. Хак искренне пожелал, чтобы оставивший эти следы человек был среди тех, кому он той ночью выпустил кишки. Девушка вздрогнула во сне, завозила рукой по одеялу и нахмурилась. Хак спешно взял маленькую ладошку в свою, и морщинки на лбу разгладились, дыхание снова успокоилось. Как ребенок. Ну разве можно было отпускать её? Разве можно было хоть на секунду ослабить бдительность в городе, полном наркоторговцев? Худое и холодное тело, трясущееся в истерике у него на руках... Припадочные крики и слезы, лающий смех, смешанный с кашлем, и глаза, воспаленные, мутные... чужие... Жаль, что верфи уже лежали в пепелище. Усилием воли Зверь сосредоточился на рыжей прядке, что всё никак не хотела оставаться за ухом и упрямо падала ей на лицо. Разглядывал он и реснички, пушистые, темные, а когда посветлело — считал родинки и веснушки. Так было проще... проще спастись от жаркой, душащей темноты. Три десятка трупов еще стояли перед глазами, пламя горящего квартала ещё выло в ушах... Поэтому... Поэтому проще было думать о веснушках, о непослушных рыжих волосах, проще было украдкой гладить эти кудряшки, пока она спит и не видит, не слышит, не знает... Пока она не видит, не слышит, не знает... как он её любит.