Глава 16. К чему приводит тишина
4 июля 2016 г., 08:09
Февраль в жизни Абриль всегда был месяцем особенно богатым в плане праздников. И я вовсе не имею ввиду всякие там Дни Святого Валентина и прочую сопливую чепуху. Все, кто хоть что-нибудь когда-нибудь значил для нее, обязательно отмечали День рождения в этот холодный, слякотный месяц – Анна, Арчи и даже вампир Тан Озлем, с которым у нее после некоторых событий, рассказ о которых я придержу до лучших времен, сложились весьма теплые отношения. Так что Абриль вовсе не была удивлена, узнав, что малыш Билли отмечает День рождение в тот же день, что и его мама.
Собственно говоря, он и был первым на очереди – 13 февраля МакДауэлы устраивали большой праздник в его честь. Анна настойчиво просила не покупать никаких магических вещей, поскольку разговор с Джоном на весьма деликатную тему до сих пор так и не состоялся, да и шокировать живущих по соседству маглов ни к чему. Так или иначе, но именно в этот день Абриль не смогла присутствовать на торжестве. За один день произошло сразу несколько событий: во-первых, по решению попечительского совета (в лице Люциуса Малфоя) был отстранен от должности Дамблдор, а потом еще посреди ночи пойманный за шкирку Поттер и его леденящий душу рассказ о приключениях среди пауков в Запретном лесу.
Все складывалось не в пользу Абриль. Письмо с извинениями и пакет, купленных на скорую руку конфет в «Сладком королевстве» , были отправлены в тот же вечер вместе со школьной совой, но ответ не пришел ни утром, ни даже на следующий день. Как бы сильно Анна не была обижена, она никогда не игнорировала ее письма. Никогда.
Ситуация усложнялась и тем, что временно исполняющая обязанности Дамблдора профессор МакГонагалл оказалась куда менее чувствительной к ее проблемам. Она запретила покидать девушке пределы Хогвартса, в очередной раз напомнив, что все они сейчас находятся в трудном положении, и о чем действительно стоит переживать, так это о безопасности учеников.
Разумеется, она была права, отчитывая Абриль. Быть может, относись она к своим обязанностям более ответственно, этих нападений бы не было. Но судьбы остальных ее волновали меньше всего. Такова уж была Абриль – готова разорвать на части душу ради близких и не пошевелит и пальцем ради других.
Однажды, весьма удобно сославшись на очередной приступ мигрени, она была освобождена от ночного патрулирования в компании профессора Флитвика. И хотя направлялась она вроде бы по дороге, ведущей в Хогсмид, но в пабе мадам Розмерты она так и не появилась.
Ночь того дня выдалась тихой и спокойной. Не было никаких предзнаменований в виде проливного дождя или громыхающей грозы, как это часто любят описывать в книгах. На Рейнир авеню, где жила молодая семья МакДауэлов, единственный шум доносился с детской площадки - под натиском ветра, качаясь, скрипели старые качели.
Странно, что в столь поздний час на первом этаже в доме МакДауэлов горел свет. Быть может, Джон работает над каким-нибудь там проектом. Сроки поджимают, и он использует все находящееся в его распоряжении время, чтобы поскорее закончить его. Или может быть, Анна засиделась допоздна за чтением очередной книги по уходу за ребенком…
Абриль тихо постучала в дверь, надеясь, что кто бы ни сидел там, он обязательно услышит стук в тишине. Видимо, он был так увлечен, что все-таки не услышал. Она постучала громче, но и тогда никто не открыл. За закрытой дверью не было слышно даже малейшего шороха, указывающего на чье-то присутствие.
В конце концов, ведь это был дом ее подруги, и она вполне могла позволить себе войти без стука. Совесть чиста, она же пыталась, и не ее вина, что не услышали.
У двери стоял высокий шкаф, где на крючках висела верхняя одежда членов семьи, включая сразу несколько курточек Билла, а на коврике стояла их обувь. С коридора вела лестница на второй этаж, где располагались спальные комнаты. Пол наверху тихо поскрипывал под чьими-то ногами.
Абриль на цыпочках прошла по небольшому коридору и вошла на кухню. Она уже хотела было радостно закричать, что она пришла, она здесь, но вместо этого с ее губ сорвался истошный крик.
Приятного, голубого цвета скатерть съехала со стола, и бумаги с графиками и цифрами, рисунки малыша, на которых он пытался что-то изобразить, лежали в луже пролитого кофе. Осколки любимой кружки Джона, которую ему некогда подарили коллеги по работе, рассыпались по полу. Противно пищал подогреватель, в котором стояла бутылочка с молоком. Верхний шкафчик, где хранились молочные смеси, крупы и прочее, был открыт, а на столе стояла только что вскрытая пачка с детским печеньем.
Из-под раскрытой настежь дверцы холодильника вытекала лужа темной крови. Она растекалась в разные стороны, западая в прорези между плитками. Тяжело прислонившись виском к кухонному столу, сидел Джон. Из глубокой раны на шее сочилась драгоценная красная жидкость. Его посиневшие руки были бессильно опущены вниз, глаза широко распахнуты, а на лице навеки застыло выражение непонимания и боли.
Резко повернувшись и едва не упав, поскользнувшись на плиточном полу, Абриль кинулась к лестнице. Она бежала, перешагивая сразу через две ступеньки. Вынув волшебную палочку из заднего кармана джинс, девушка с трудом произнесла непослушным языком заклинание «Люмос». Дверь в одну из комнат была раскрыта, и из нее доносилась приятная мелодия, которую обычно издают игрушки, подвешиваемые над кроваткой ребенка.
Малыш недавно уснул, и никто из взрослых не успел еще собрать с пола разбросанные кубики, фломастеры и плюшевые игрушки. Балдахин, натянутый над детской кроваткой, был раздвинут в стороны. Сквозь пеленки, которыми были накрыты травмоопасные деревянные рейки, виднелось маленькое тельце. Какая-то резиновая игрушка издала громкий писк, сжавшись под тяжестью ноги Абриль, но малыш продолжал лежать неподвижно. Девушка трясущимися руками оперлась на стенки и склонилась над кроваткой. В нос ударил приятный, сладкий аромат – запах ребенка.
Билли лежал, одетый в милую синюю пижамку, на которой был изображен улыбающийся паровозик, и чистенькие, белые носочки. Маленькие ножки были раскинуты в стороны, а в одной из пухленьких ручек зажата погремушка. Головка была повернута набок, глазки закрыты, а на бледных щечках мокрые дорожки от слез.
Абриль поднесла ладонь к маленькому носику, и все тело ее затряслось от беззвучных рыданий – малыш не дышал. Она бережно подсунула руки под тельце и подняла его. Погремушка выпала из безжизненно повисшей ручки. Абриль заботливо вытирала слезки со щек.
- Анна, - в ужасе прошептала она.
Крепко прижимая к груди ребенка, она выбежала из детской, спотыкаясь о раскиданные повсюду игрушки. Дверь в комнату родителей была заперта. Взяв поудобней малыша, Абриль повернула дверную ручку и толкнула ногой дверь.
У распахнутого настежь окна стоял высокий коренастый мужчина в длинной черной мантии. Услышав скрип входной двери, он вздрогнул и обернулся. Из-за ужаса, затмившего разум, Абриль не смогла полностью разглядеть его лица. Единственное, что она запомнила – это то, что у мужчины было довольно широкое лицо и большой горбатый нос.
Прежде, чем она успела что-либо сделать, убийца сплошным черным потоком вылетел в окно. Абриль бросилась к окну, но он уже исчез, словно бы его и не было.
Поперек кровати, устремив пустой взгляд в потолок, лежала ее Анна. Одетая в шелковую ночную рубаху, подаренную матерью Джона, она только уложила Билла спать и собиралась заснуть сама. Она сильно похудела, а от усталости под глазами пролегли темные круги.
Абриль рухнула на кровать рядом с ней. Прижимая к себе Билла, она ревела, уткнувшись в холодное плечо подруги.
- Я здесь. – Сквозь поток рыданий шептала она. – Я с вами.
На прикроватном столике стояла фотография, сделанная в день, когда они забирали ребенка из детского дома. На ней молодые родители счастливо улыбаются, на руках у них долгожданный сын, рядом с Анной весело смеющаяся Абриль, и как всегда позади мистер и миссис МакДауэлы.
Легкий ветерок трепал занавески на окнах, унося с собой беззаботный смех и надежду на счастливый конец, а на улице по-прежнему было тихо и спокойно, только качели тихо поскрипывали вдалеке…
