Осколки

Зной Солнечного Копья убивал Дейнерис. Казалось бы, за целую жизнь, проведённую в Красном Замке, она должна была привыкнуть к вечной духоте и южному солнцу Королевской Гавани, которое в особо жаркие дни вполне могло сжечь заживо, но даже это не шло ни в какое сравнение с палящим солнцем Дорна. Духота и жара смешивались, сгущали воздух, делали его липким даже на ощупь. Запах прожжённой земли, горячего песка и сухих душистых трав кружил голову и забивался в лёгкие плотной ватой, а в полдень во дворе не было ни единой живой души. Первое правило, которое усвоила Дейнерис, — скрываться от солнца в особенно беспощадные часы. — Кожа белая, как молоко, ваше высочество, — серьёзно говорила служанка, подставляя свою руку цвета бронзы к ладони Дейнерис. — Сгорит, как бумага. Женщины в Дорне были другие — даже простые служанки отличались гордой осанкой и не опускали взгляд, когда на них смотрел мужчина. Дейнерис это нравилось, нравилась их стать, смуглая кожа, чёрные смоляные волосы и живые глаза, то, с каким достоинством они держались. До прибытия в Дорн она видела только нескольких таких, таких… дорниек — Марию и её фрейлин. Даже приспособившись к жизни в Королевской Гавани, они не потеряли своей самобытности: носили всё те же льющиеся шелка, не боялись оголять плечи, следовали традициям во всём, начиная танцами и заканчивая поведением за столом. Привыкшей к совершенно иному Дейнерис они казались диковинными принцессами из далёкой заморской страны. Теперь она приехала в их страну, оставив свои обычаи при дворе и всем сердцем желая приспособиться к жизни в Дорне, но до сих пор не имея ни малейшего понятия, как войти в этот столь чуждый мир. У Дейнерис не получалось подражать им: не то что чувствовать себя свободно и раскованно, но даже просто-напросто носить шелка, не стесняясь того, как ткань, не скрывая ни одного изгиба, серебром и золотом струится по талии и бёдрам. Не по зубам ей оказалось и дорнийское солнце: в первый же день, прогуливаясь с Мароном по окрестностям Солнечного Копья, Дейнерис ощутила дурноту, головокружение и жжение. На следующий день стало ещё хуже, а солнце, казалось, готово было выжечь всё живое на мили вокруг. Дейнерис лежала в постели, будучи не в силах пошевелиться. Служанки, всё такие же бойкие и пламенные, суетились вокруг, меняли холодные компрессы и повязки, поили горячими настойками, но жар, казалось, исходил от самой их кожи, обжигая Дейнерис. Всё то время, что Дейнерис пребывала в полубессознательном тревожном сне, её терзала вина. Она чувствовала, будто подводит всех, кто был к ней добр, — брата, Марию, Марона… Марон действительно был к ней добр и щедр — в чём бы Дейнерис ни нуждалась, даже если сама об этом ещё не догадывалась, он предвосхищал любую её просьбу и любую мысль. Такое бережное отношение ей оказалось в новинку: обычно мужчины, которые были в её жизни, относились к ней как к вещи. Дейрон отдал её, как мешок золота, в обмен на королевство, для отца она и вовсе не существовала, и только один… И вот, получив мягкость и заботу от того, от кого и вовсе этого не ожидала, Дейнерис не чувствовала себя в праве подвести Марона и не оправдать его доверие. Ночью приходила удушливая прохлада, и дышать становилось чуточку легче. Каждый вечер Марон приходил в её покои, чтобы вместе отужинать. В Дорне даже фрукты, казалось, были другие: самые обычные персики пахли слаще и пьянили, как арборское золотое. После ужина Марон оставался на ночь, сидя в кресле возле постели и рассказывая дорнийские предания и сказки, легенды о королеве ройнаров, великой Нимерии, и десяти тысячах её кораблей, о сиротах Зеленокровной и их божествах — Реке-Матери и Речном Старце, о живущих в Красных горах духах и отшельниках, что с ними говорят. Выходя замуж за принца Дорна, думала Дейнерис, слушая его тихий спокойный голос, она ожидала совсем иного, но реальность оказалась намного лучше. К жаре невозможно было привыкнуть, как бы ни убеждали её в обратном дорнийки. Они твердили, что она свыкнется, ведь в их венах текло расплавленное солнце, а в её — пламя, а значит, они похожи, но день ото дня Дейнерис таяла на глазах, как когда-то, когда сама она ещё была ребёнком, таяла от тоски её мать. Не было ни сил, ни желания покидать покои, но Марон настаивал на ежедневных вечерних прогулках. Он показывал ей Солнечное Копьё, приводил к побережью, где крики чаек сливались с плеском волн Летнего моря, и петлял по узким переулкам Тенистого города, утягивая её в хитросплетения хрупких построек. В такие моменты Дейнерис чаяла, что, быть может, однажды жизнь в Дорне покажется ей не такой уж невыносимой. В один из таких вечеров они ехали дольше обычного. Дейнерис было любопытно, но попытки выяснить, куда они направляются, не увенчались успехом, и Марон продолжал хранить молчание. Первое, что почувствовала Дейнерис, — хлынувший в лёгкие поток воздуха, свежего, пресного, влажного, не саднящего горло. Первое, что она услышала, — шум воды в фонтанах и бассейнах. Выбравшись из паланкина, она увидела раскинувшийся перед ней замок. Бледно-розовый мрамор мерцал золотом, изящные изгибы арок прятались за пышными рододендронами и благоухающими апельсиновыми деревьями, с моря дул лёгкий солёный бриз, и впервые за многие месяцы Дейнерис ощутила озноб. По коже побежали мурашки. Заметив это, Марон накинул на её плечи шаль. — Это… — нерешительно заговорила Дейнерис, шагая вдоль бассейна и наблюдая за тем, как бьётся о мрамор голубая вода. — Это Водные Сады, — Марон подошёл сзади и, взяв её за руку, поцеловал ладонь. — Знак единения Дорна и остальных из Семи Королевств. Знак нашего союза. Знак моей любви к тебе. Замок был прекрасен и казался удивительно знакомым, будто каждая колонна, переливающаяся перламутром, была частью Дейнерис — точно такой же, как рука или нога; откидываемые высокими травами сизые тени оказались точно такого же оттенка, что и её глаза, а терпкий и сладкий запах красных апельсинов впитался в её кожу и стал запахом её волос. Ощутив покой, Дейнерис впервые за долгое время смогла разглядеть всю красоту и величие Дорна — древнего, благоухающего, чарующего своими чёрными ночами и бескрайними просторами. Наконец-то она почувствовала себя здесь, как дома, — возможно, даже впервые за всю свою жизнь. Теперь, ощутив нежное прикосновение к коже тёплого солёного бриза и благословенную прохладу, почувствовав, как могучие волны Летнего моря ласкают ноги, наполняя её саму силой и уверенностью, Дейнерис не хотела возвращаться в Солнечное Копьё с его вечным шумом, суетой и поднимаемой конями пылью. Расстаться с Водными Садами было так же невозможно, как отдать в чужие руки собственное дитя, едва лишь его увидев. Она даже не мечтала, что сможет остаться здесь, и не думала, что Марон позволит ей это и тем более останется сам, но на следующий день Водные Сады наполнились прислугой, кухарками и межевыми рыцарями. Казалось, весь двор Солнечного Копья перебрался сюда. Лорды-вассалы и рыцари, обнаруживая пустующее Солнечное Копьё, не могли поверить в то, что многовековая столица Дорна пустует, что их принц отстроил новый замок для того лишь, чтобы ублажить жену-чужестранку. Дейнерис могла представить их негодование и ярость: она, кровь от крови завоевателей, из поколения в поколение приносивших Дорну только пламя и смерть, вьёт верёвки из их принца, обменявшего целое королевство на женщину, — именно так всё это выглядело со стороны. Теперь Дейнерис душила совсем не жара, а чувство вины и собственной фальшивости. — Почему ты так добр ко мне? — прошептала Дейнерис, не осмеливаясь поднять взгляд на Марона и продолжая смотреть на собственный портрет, над которым один из лучших художников Дорна трудился последние несколько месяцев. На портрете была не она. Должна была быть, но что-то пошло не так: нарисованная она оказалась слишком красивой, слишком храброй и при этом настоящей дорнийкой — в традиционных шелках цвета утренней зари, золотых браслетах и кольцах, с вплетёнными в волосы серебряными нитями. Гордая, переполненная чувством собственного достоинства — далеко от настоящей Дейнерис. — Ты моя жена, — ответил Марон, будто это было очевидней некуда. — Здесь, в Дорне, детей учат уважать своего супруга, потому что мужчина и женщина равны. Только при взаимном уважении и принятии в семье будет царить процветание. Нас также учат уважать собственный выбор. Ты — мой выбор, несмотря на то, какие события к этому привели. — Помолчав, он добавил: — К тому же, за всё время пребывания в Дорне ты ни разу не жаловалась, не была груба и глупа, не отнеслась неуважительно ни к одной чашнице или сквайру и приняла наши традиции и обычаи. И несмотря на прошлое, ты стала мне верной и преданной женой. На последних словах сердце Дейнерис забилось чаще, и щёки вспыхнули от стыда. Обернувшись, чтобы убедиться, не насмехается ли он над ней, она увидела, что Марон абсолютно серьёзен и спокоен. — Так почему тебя так удивляет моя доброта? Ты же не попала в варварский мир, право слово. — Я не попала, — согласилась Дейнерис. — Я из него пришла. В том мире женщин запирали в башне, лишали законных прав, отбирали у них детей и выбрасывали, когда было удобно. В том мире у моей матери не было ничего, кроме отчаяния. Ни о каких уважении и доброте и речи идти не могло. Марон нахмурился. — Не может быть всё так. Твой брат добр к моей сестре. Дейнерис улыбнулась. — Мой брат исключение. Дейрон любит Марию, поэтому и делает всё, дабы осчастливить её: построил Летний замок в Дорнийских марках, чтобы она была ближе к дому, наполнил двор дорнийцами. Он создаёт для неё иллюзию, ограждая от реальности настоящего Вестероса. Марон долго молчал, рассматривая её портрет. Дейнерис делала то же самое. Тишина была уютной, и это о многом говорило: по крайней мере не придётся коротать жизнь с человеком, чьё общество было ей тягость. — Не кажется ли тебе, что ты сама дала ответ на свой вопрос? — снова заговорил Марон. Не понимая, что он имеет в виду, Дейнерис в удивлении вскинула брови. — О моей доброте к тебе. Ей стало неловко от того, какой оборот принял разговор, и она опустила голову. — Точно так же, как твой брат делает всё возможное, чтобы вернуть мою сестру в её мир, я пытаюсь оградить тебя от твоего. Марон подошёл ближе и, взяв Дейнерис за подбородок, поднял её голову, так что ей не осталось ничего, кроме как посмотреть ему в глаза. — И точно так же, как Дейрон любит Марию, я люблю тебя, Дейнерис Таргариен.