Глава третья
11 августа 2017 г., 13:10
Amor tussisque non celatur. — Любовь, как и кашель, не скрывается.
Декабрь подкрался незаметно: без шума, без суеты, без сумасшедших воплей о том, что наконец-то пришла зима — для нас-то она наступила ещё полтора месяца назад. Последний месяц в году принёс только лёгкое похолодание, гололёд вместо жидкой грязи на улицах, скачки давления и злые сезонные простуды. Однажды на практикуме по русской фонетике мы изучали интонационные контуры. Теперь весь курс повторял на все лады одну и ту же фразу: «Скоро сессия!» Преподаватели объединяли темы семинаров, спешно проводили необходимые тесты и контрольные и выставляли баллы, кураторы срывались на старост, которые всё никак не могли донести им посещаемость… Одним словом, обстановка на филфаке была далека от безмятежности. Я бы даже сказала, что это напоминало самую настоящую панику. Небольшое оживление пришло только во второй декаде, а если быть точнее — пятнадцатого декабря, в четверг, на большой перемене. Мы с Настей шли — вернее, ползли — вверх по лестнице, чтобы попасть в факультетский коридор. Настроение у обеих было скверное: в расписании на сегодня стояли только предметы, нагоняющие тоску (первой парой — физкультура), на следующей неделе нас ждали четыре контрольных работы, а во всех кофейных автоматах закончился сахар, и пить пришлось совершенно отвратительную бурду. Мы не разговаривали; я шла с опущенной головой и потому не заметила ни картонного Деда Мороза, приклеенного к стеклянной коридорной двери, ни копий старинных рождественских открыток на стендах для объявлений, ни мишурной ёлочки, украсившей шкаф для книгообмена… Откровенно говоря, остановиться и взглянуть по сторонам меня заставила только стремянка посреди дороги и донёсшийся сверху голос: — О-осторожнее!.. Лёнька Могильщиков, друг и наставник всей филологической малышни, спрыгнул с лестницы и поочерёдно обнял нас обеих. Это был чисто дружеский жест, но он радовал меня даже после знакомства с Феликсом. Лёня любил обниматься. Вся его жизнь, как мне казалось, была полна любви, но больше всего в университете он любил троих: свою названую сестру Оленьку, свою научную руководительницу Тамару Тимофеевну и первокурсника Гришу, который сегодня на пары отчего-то не пришёл. — Как в-ваше ничего? — спросил он, вытряхивая из волос мелкие серебряные блёстки. Я посмотрела — блёстки нападали с бумажной звезды, которую Лёня подвешивал к нити, протянутой под потолком. — Ну… такое, — ответила Настенька, многозначительно морщась и помахивая пальцами в воздухе. Я только подтвердила её слова. Видеть Леонида Могильщикова за работой «при поддержке деканата» было странно, ведь при всей своей открытости и неконфликтном характере он был пижоном. Откровенным и нисколько этого не стесняющимся. Лёня много рассказывал о себе, и весь филфак, включая меня, знал некоторые факты из его нелёгкой биографии. Он окончил школу в своём городке с золотой медалью, но накануне вручения аттестатов получил сильную травму головы, почти три месяца провалялся в больнице, пропустив все сроки подачи документов в университет, и чудом избежал армии. А заодно стал заикаться, жутко посадил зрение и начисто лишился синдрома отличника. Он пил всё, на что хватало денег, кроме анисовой водки, курил вишнёвые сигареты и сам над собой смеялся — мол, девчачье курево. Он читал Эдгара По, сочинял мудрёные стихи и считал, что Стивен Кинг «исписался». Он любил сидеть в аудитории, закинув ноги на стол, с оттопыренным мизинцем потягивать кофе из автомата и цитировать Горация в оригинале. Он носил очки в железной оправе (и всё равно щурился, находя себя неотразимым), аккуратные тёмные рубашки, грубые свитера, психоделические футболки и три кольца на одной руке: печатку с пентаграммой, мышиный черепок в силиконе и маленький розовый кварц в массивной оправе чернёного серебра. А поскольку руки у него были худые и белые, с длинными узловатыми пальцами — настоящая мечта фетишиста! — всё это смотрелось необычайно эффектно. Хотя лицо Леонида назвать красивым ни у кого бы язык не повернулся. Так — самое обычное, даже невзрачное. И вот это создание сейчас, не снимая перстней, перетаскивало стремянку с места на место, закрепляло скобу, брало из рук напарницы следующее мещанское украшение и закрепляло его среди других таких же. Вот уж действительно, внешность обманчива. Хотя я поняла это ещё в сентябре, когда только начинала общаться с Лёней. А он тем временем покончил со своей работой, отряхнулся от последней порции блёсток и опять спросил нас с Настей: — М-много д-долгов перед се… сессией? — Ни одного! — гордо ответили мы. Лёня задумчиво покивал — молодцы, мол, мне бы так учиться — и вдруг с ошарашенным видом уставился на мою блузку. Я тоже посмотрела: вдруг испачкалась или порвалась?.. Но нет: единственным инородным пятном на глянцевом тёмно-жёлтом сатине был подаренный Феликсом лазуритовый жук, с которым я теперь почти не расставалась. — Какая п-прелесть, — сказал Лёня. — М-можно п-посмотреть? Я отцепила брошку и молча подала ему. Пусть смотрит — не жалко. — За… замечательно. Шикарно… Откуда он у т-тебя? — Подарок. — Я аккуратно забрала у него жука и приколола обратно. Какая разница, кто мне его подарил и в честь чего? Главное, что я не знаю, где украшение было куплено или кем создано, и говорить не хочу. Я тщательно скрывала свои отношения с Феликсом от филологов: только Настя знала о его существовании, да и то без подробностей. Причины были всё те же — я опасалась сплетен, которые бы непременно поползли, если бы что-то у нас с ним пошло не так. Как же без этого, когда коллектив на три четверти (если не больше) состоит из девушек? Да и парни наши любили почесать языком, хотя и на другие темы… В общем, я старательно конспирировалась и просила Феликса, чтобы он не говорил о нас даже своему соседу (личность которого я, кстати, так и не узнала). Феликс обещал, и я была спокойна. Лёня открыл было рот, чтобы ещё что-то спросить, но тут из дверей кафедры показалась та, ради которой любой филолог был готов отвлечься от чего угодно. Её звали Виктория Петровна, она преподавала первому курсу введение в языкознание (про старших я не знала) и была поистине замечательной женщиной. Её лекции всегда были логичны, стройны и информативны, а семинары — увлекательны и продуктивны. Всех студентов она запоминала практически с первого общения и называла исключительно по имени-отчеству. Говорили, что Виктория Петровна и как научный руководитель просто золото, но проверить это у меня пока что не было возможности — на первом курсе мы никаких работ не писали. — Здравствуйте, — сказали мы хором, едва она прошла мимо нас. — Ага, здравствуйте, — отозвалась Виктория Петровна, явно думая о своём, но тут же оживилась, заметив товарища Могильщикова. — Леонид Александрович, вы уже закончили? Можно вас на минуту?.. Лёня сначала растерянно взглянул на сложенную стремянку, которую всё ещё держал в руках, потом на нас, на профессора, снова на нас… — Оставь здесь, мы посторожим, — предложила я. Лёня приставил лестницу к стене и отошёл вместе с Викторией Петровной в сторону. Настя тут же заметила другую свою подругу и убежала к ней, а я осталась стоять на месте. До конца перерыва было ещё полно времени, никто никуда не торопился, и я решила проверить соцсети. Непрочитанным висело одно сообщение. Феликс писал: «Привет, можешь сегодня со мной встретиться?» Он был в сети, и я ответила: да, могу. Но к чему такая спешка? Да, мы уже неделю не виделись: у обоих был завал с учёбой, а у Феликса — ещё и непочатый край работы, — но у нас существовала договорённость: по вторникам и четвергам, когда я после физкультуры уставшая и оттого адски злая, мы держимся друг от друга подальше. Если Феликс решил меня вызвать в такой день — значит, тому есть серьёзная причина. «Ничего особенного, — писал он, — просто завтра не смогу, и на выходных тоже. А встретиться очень хочется. Лично скажу, ок?» «Ок, давай через два часа на нашем месте. Прогуляю естествознание, так и быть. Заинтриговал». Мы с Феликсом виделись шесть раз — и всегда сходились возле того же памятника Пушкину. Хорошее было место — в плане того, что из него легко добираться в любую точку центра города, — но «нашим» я его назвала впервые. И Феликс меня прекрасно понял. А естествознание нещадно прогуливали все: от разгильдяя Гриши (того самого, которого любил Могильщиков) до ответственной Настеньки и старосты группы Русланы. Лекция была для всего потока, стояла в самое худшее время — пятой парой в четверг… ну как заставить себя на неё пойти? Я, впрочем, ходила. И этот прогул был (вернее, будет) у меня всего лишь вторым. — С-спасибо! — Лёня вернулся к своей стремянке, взял её на плечо, но вместо того чтобы сразу уйти, пожаловался мне: — Ну п-почему к-как только надо кого-то и-искать, все с-сразу же идут ко м-мне? Ц-целый день с-сегодня: «Лёня, ты д-декана не видел?» «Г-где сейчас ТэТэ?» «Т-ты не знаешь, Лиза с-сегодня в у-универе?» «П-передайте Журавлёвой, ч-что мы её п-потеряли»… Д-достали уже! — Значит, ты хороший поисковик, — заметила я. — Ладно, давай, удачи тебе. Я пошла на латынь. — L-lingua Latina est lingua antiqua*… — рассеянно отозвался Лёня, кое-как хлопнул меня по плечу и ушёл.***
Феликс был встревожен. Я видела это невооружённым глазом, ощущала каждой клеточкой своего тела, но спросить, что его беспокоит, не решалась; его тревога передавалась мне, и я всё крепче и крепче сжимала ему руку, пока мы выходили из сквера. Он нарушил молчание первым. — Куда хочешь пойти? — спросил он наигранно бодрым голосом. — Мне всё равно, — пожала плечами я. — Но долго ходить я сегодня не могу, устала. — Пошли в «Лисий кофе»? — предложил Феликс. — Ты сегодня какая-то совсем пасмурная, уж извини за прямоту. Что-то случилось? — Это у меня-то случилось? — усмехнулась я. — По-моему, ты сам весь на нервах. Феликс как-то вымученно улыбнулся и спросил, игнорируя моё замечание: — Так мы идём в «Лисий кофе» или нет? «Лисьим кофе» называлась та самая кофейня, где мы познакомились. До этого дня мы больше никогда туда не ходили. Я сама там уже давно не была и потому согласилась. — Ты о чём-то хотел со мной поговорить, верно? Это очень серьёзно? Феликс пожал плечами. — Да, наверное… Но это чуть позже. Расскажи пока, как там на филфаке? Некоторое время я рассказывала, как там на филфаке. Про латынь, про курьёзы фонетики, про влюблённого Катулла и «женский вопрос» в древнерусской литературе… Словом, пыталась вычленить из нашей увлекательной жизни то, что могло бы быть интересно не-филологу. В то же время я с удовольствием отмечала, что чем дальше говорю, тем больше расслабляется Феликс; под конец нашего пути, когда мы уже подошли к кофейне, он улыбался уже совершенно искренне. — Ты прямо оживаешь, когда говоришь про филфак, — заметил он, открывая передо мной дверь. — Приятно смотреть. — А в остальное время, значит, неприятно? — Не говори ерунды, Грета. Мы вошли внутрь. Всё в «Лисьем кофе» было как прежде, даже бариста оказалась знакомая — та самая восточная девица, которая в своё время советовала мне быть с Феликсом поласковее. Теперь я прочитала на её бейдже имя — Луиза. Увидев нас, она улыбнулась, многозначительно подмигнула мне и осведомилась, что мы будем заказывать. — Я хочу чаю, — объявил Феликс. — Сегодня целый день кофе в универе хлестал, сил больше нет. Страшное время. — О да, — с общей болью хором откликнулись мы с Луизой, а бариста добавила: — У нас как раз новый чай появился: черника, смородиновый лист и… что-то северное, чуть ли не ягель. Экспериментальный состав. Возьмёте? Мы взяли экспериментального чаю и сырный пирог, в котором под тонкой корочкой расплавленного чеддера (или не чеддера, а чего-то попроще, не суть) всегда пряталось нечто нежно-творожное — настолько вкусное, что я даже закрывала глаза на то, что пирог был, скорее всего, как минимум вчерашний. Ещё в сентябре я была здесь с нашей старостой Русланой, и именно она его мне порекомендовала. До этого я была как-то равнодушна к сырным пирогам, а тут пристрастилась не на шутку. А уж в сочетании с «северным» чаем он был и вовсе бесподобен. Феликс тоже оценил и то и другое — настолько высоко, что, пока не был доеден последний кусок, он не проронил ни слова. Я тоже наслаждалась едой молча, но пресловутый «серьёзный разговор», обещанный Феликсом, всё не давал покоя. С одной стороны, меня разбирало любопытство, с другой — я всё-таки была трусиха и побаивалась того, что услышу. А тут ещё Луиза… В прошлый раз толпа сотрудников увидела и услышала, как мы знакомимся — значит, нашу беседу могли подслушать и сейчас, чего я очень не хотела. Что бы ни хотел сказать Феликс, он хотел сказать это мне. Поэтому я вернулась к теме только после того как мы покинули кофейню — то есть примерно через час. Уже начинало смеркаться, но улицу и прохожих было ещё хорошо видно. Мы шли к одному парку, где скамьи были обычно не такие холодные, как везде, и собирались до конца свидания остаться там. — Итак, ты хотел сказать что-то важное, — напомнила я, когда мы наконец-то устроились. Феликс взял меня за вторую руку, и я почувствовала, как сильно он дрожит. Такого, кроме первой встречи, раньше не было. Чего он может так бояться?.. — Больше никакого мыслеблудия, связанного со мной, не было? — спросил Феликс. Мне было слишком хорошо, чтобы отвечать, поэтому я покачала головой и устроила её на его плече. Плечо было широкое и не слишком острое — хотя, возможно, мне казалось так из-за толстой куртки, — лежать было удобно, и думать ни о чём не хотелось. Я уже позволяла себе такое в прошлый раз (первый — не в счёт, я была слишком напугана и смущена, чтобы контролировать себя), и Феликс ничуть не удивился. Обнял, выпустив только одну из рук, и замолчал. Надолго замолчал. Эта тишина могла бы означать полную гармонию и взаимопонимание между нами и быть изумительной. Но она таковой не была хотя бы потому, что я опять почувствовала непреодолимое желание заснуть и никогда больше не просыпаться. Моя усталость опять-таки брала своё, да и Феликс казался выжатым до капли. Мы говорили мало и по пустякам, и ничего более серьёзного не предвиделось — так стоило ли нам сегодня встречаться?.. — Грета! — тихий, но резкий довольно голос Феликса моментально вывел меня из оцепенения. — Грета, ты там жива? — А? — я подняла голову. — Да, жива… Ты созрел наконец для своего разговора? Феликс глубоко вздохнул, закатил глаза и оскалил зубы. Видно было, что он взбудоражен донельзя и одновременно хочет и боится что-то сказать или сделать. Я непроизвольно сжала его пальцы, переплетённые с моими. Они были всё такие же горячие, несмотря на холод и отсутствие перчаток. — Да… чего смеяться, — сказал Феликс. — Помнишь, я обещал тебе метаморфоз в жизни, если ты поверишь, что я не строю заговоров лично против тебя? — Ну… да, помню. На самом деле мне казалось, что эти метаморфозы уже произошли, причём произошли давно — чуть ли не с первого свидания. Хроническая усталость, конечно, никуда не делась, но неконтролируемого желания забиться в угол и рыдать я больше не ощущала. Меня перестали бесить сальные шутки фольклориста-лектора, медлительность гардеробщиц и бесконечные очереди к автоматам с едой и кофе. Я просто не обращала на них внимания. Было тому причиной влияние жизнерадостности Феликса или проклёвывающийся в душе дзен — не знаю, но к другим переменам в моей жизни он точно был причастен. Я снова взялась за рукоделие, стала интересоваться ближайшими ярмарками и выставками (Феликс говорил, что собирается в этом году реализовать кое-что из своих работ через одну знакомую — зарегистрироваться как ИП он пока не мог), лучше узнала центр города… А также почувствовала в себе постоянную невыносимую лёгкость: казалось, стоит мне чуть-чуть расслабиться — и немедленно вылечу куда-то за пределы земной атмосферы. — И как у тебя с этим? — спросил Феликс. — Веришь? Я вынырнула из его объятий, встала перед ним навытяжку, сделала характерный жест и произнесла с пафосом: — Верую. Феликс хмыкнул, показывая, что оценил шутку, но тут же попросил ответить серьёзно. — Серьёзно, — сказала я, усаживаясь обратно. — Я тебе верю, Феликс. Я тебе больше скажу, я… Я не смогла продолжить сразу, но, честное слово, не из-за гордости или иных «тараканов». Мне мешала банальная неуверенность в своих чувствах — точнее, я считала, что одна всем известная фраза, простая и затёртая до невозможности, не описывает их так ярко, как мне бы того хотелось. Это, наверное, была ещё не любовь в чистом виде, но точно уже не простая благодарность к человеку, который посочувствовал и протянул мне руку друга в кризисный момент. Мысли по поводу Феликса, конечно, возникали всякие, но была это симпатия к конкретному человеку или разыгравшаяся «типичная баба» в голове, я могла разобрать не всегда. А если короче: Феликс мне нравился, я уже порядочно к нему привязалась, но принципы не давали мне сознаться в этом даже самой себе. Ну не может любовь развиться так быстро!.. — Не говори, — вздохнул Феликс и снова притянул меня к себе. Я, чуть не взвыв от вновь подкатившего стыда, спрятала лицо у него на груди и уже там услышала, как он бормочет что-то успокаивающее. От этих звуков, от его тепла, от уже ставшего привычным ощущения руки в руке мне хотелось одновременно петь и плакать, уснуть и взлететь, а где-то в животе уже начал собираться горячий шар, грозящий опасным теплом растечься по всему телу… «Была не была!» — подумала я, выбралась из своего укрытия и тут же наткнулась взглядом на глаза Феликса. Они казались тёмными, как зимнее небо, и смотрели не мигая. Я поспешила отвернуться, но тут же заставила себя снова взглянуть на него. Феликс был в полном праве поинтересоваться, что это я тут начинаю, нормально же общались. — Всё хорошо, — сказал он вместо этого. — Всё просто отлично, Грета! Хорошая фраза «Всё хорошо». Подходит к любому случаю и может означать всё что угодно в зависимости (а иногда вне её) от интонации. Достойный аналог моей любимой «Скоро сессия». А по лицу Феликса было видно, что хорошо на самом деле далеко не всё. Он колебался перед чем-то и даже не пытался это скрыть. Я ужасно хотела ему помочь (кроме всего прочего, терпеть не могу, когда человеку рядом со мной неловко), но где гарантия, что он хочет того же, что и я?.. Поэтому я продолжала сверлить его взглядом и молчать. — Сдаюсь, — сказал наконец Феликс. — Грета, я хочу тебя поцеловать. Я чуть было не завопила «Давай уже!», но сдержалась. Вздохнула глубоко, молниеносно облизала губы, стирая остатки помады, зажмурилась и ответила севшим голосом: — Ну… попробуй. И Феликс попробовал. Сначала это была именно что проба, неловкая, но аккуратная попытка подойти ещё ближе, чем мы были до этого. Я почти ничего не почувствовала, кроме лёгкого тепла на губах, но стоило мне шевельнуться, отвечая, это тепло переросло в самый настоящий жар. Не скажу, что я потеряла границу между своим и его ртом, чувствительность остального тела и способность рассуждать и анализировать, но целовать Феликса было здорово. Чисто и свежо, без всяких неприятных движений, а кроме того — я, кажется, всё-таки была влюблена. Глубоко и безвозвратно, как прекрасная принцесса, похищенная драконом и освобождённая храбрым рыцарем. С той только разницей, что мой дракон носил гордое женское имя Хандра. Феликс оторвался от моих губ с видимым сожалением, но сам; дотронулся обеими руками до лица, а потом — осторожно, будто опасаясь укуса — провёл кончиками пальцев по моей щеке. Щека пылала так, что его горячих пальцев я даже не почувствовала. Я судорожно глотнула воздуха. Никакого привкуса после поцелуя не осталось, но всё-таки мне ужасно хотелось вытереть рот (физически не выношу излишней влаги на губах), за это желание было стыдно, а от стыда щипало в глазах и бешено колотилось сердце. — Феликс, — только и смогла сказать я. — Феликс… — Что? — сдавленным шёпотом спросил он. — Ещё. И Феликс дал мне ещё. И ещё, и ещё, и ещё столько раз, что когда я выдохлась и сказала «Хватит», он ответил, смеясь: — Я уж думал, что тебе никогда не надоест. — А тебе что, надоело? — спросила я, стараясь сделать тон ироничным, но получилось как-то растерянно. Феликс усмехнулся и покачал головой. Я хотела было уже снова потянуться к нему — последний раз на сегодня, — но тут же краем глаза заметила тёмную фигуру, стоявшую под фонарём и глядевшую прямо на нас. Мы тоже сидели в фонарном свете (с ума сойти, как же долго!), и от этого мне стало не по себе. Я теснее прижалась к Феликсу и едва ли не спиной навалилась на его плечо; он, ничего не заподозрив, взял меня за обе руки и уткнулся носом в волосы. А я стала смотреть — будто бы рассеянно, туманными глазами — на ту самую фигуру. Это была женщина — плотная, невысокая, в бесформенном чёрном пуховике и чёрной же шапке. Она стояла слишком далеко, и я не видела её лица, но почему-то мне не хотелось, чтобы это продолжалось. — Феликс, — сказала я, — пошли по домам? Я замёрзла. Он легко поднялся на ноги, протянул мне руку, и мы зашагали к выходу. Женщина не шевельнулась, но когда мы подошли к ней вплотную, я её узнала. Ну конечно, почти каждый день я видела эти дряблые, неумело нарумяненные щёки, маленькие красные губы и водянистые глаза навыкате. За глаза эту даму назвали карасём, жабой, злой помощницей доброго короля и ещё многими нелестными словами, но никто не решался хамить ей в лицо, ибо она обладала слишком высокими полномочиями. — Здравствуйте, — по привычке бросила я сквозь зубы и плотнее прижалась к Феликсу. Карась, жаба и прочая, и прочая не ответила — только смерила меня обычным своим взглядом и сделала вид, что ищет что-то в сумочке. Феликс выпустил мою руку, положил её себе на локоть и зашарил по карманам в поисках перчаток. — Кто это? — Секретарша из нашего деканата, — сказала я, тоже вытаскивая перчатки. — Надо бы её пожалеть, а не получается. — За… зачем жалеть? — спросил Феликс. — У неё две дочери, взрослые. Младшая старше меня и то ли наркоманка, то ли не наркоманка, но с психикой у неё точно какие-то проблемы… А вообще я мало знаю, только что магистранты рассказывали. Но что она постоянно хамит студентам и её вечно нет на месте — это факт. И что память на лица у неё идеальная, тоже. — Да, скверно… — как-то рассеянно подтвердил Феликс. Я обернулась. Секретарша деканата всё ещё стояла на том же месте, и я успела заметить, как она плюнула на землю нам вслед.***
Из всех вещей, которые Адора терпеть не могла, сама она выделяла три: школу, общественный транспорт и семейные ужины. Последние — особенно. Она могла бы сказать, что не голодна, и поесть позже, когда на кухне уже никого не будет. Или быстро заглотить свою порцию и убежать. Но когда её звали к столу, она была голодна, а спешный побег вызвал бы очередной поток негодования у матери — гораздо более сильный, чем обычно. Поэтому Адора, услышав команду «Ужинать!», неохотно оторвалась от книги и поплелась на кухню. Вся её семья уже собралась. Из телевизора сквозь шум помех доносился бойкий голос ведущей вечерних новостей. Отец смотрел на неё стеклянными глазами и молча ковырял вилкой содержимое своей тарелки, мать накладывала последнюю порцию, младший брат трещал как сорока, рассказывая что-то о своих делах первоклассника. На Адору никто не обратил внимания. — Не болтай за едой, подавишься, — сказала мать брату и тоже села за стол. Брат надулся и пробормотал, нагнувшись над тарелкой: — Опять макароны… Когда уже будет рис? Адора посмотрела. Действительно, на ужин мать опять подала макароны по-флотски с самым дешёвым кетчупом, после которого першило в горле и приходилось литрами пить холодную воду. Братца она по-человечески понимала, считая при этом, что её мечты не в пример изысканнее и причудливее. Адоре грезились густые сырные и грибные супы и тёплый хрустящий хлеб, жареные креветки с ароматными травами, свежие салаты с оливковым маслом, замысловатые омлеты и ягодные пироги на сладкое — всё то, что она так часто видела на красивых фотографиях в интернете и так редко ела в жизни. Во всяком случае, в этой. Хотя мать и запрещала брату Адоры говорить за едой, её рот во время обедов и ужинов практически не закрывался. Обычно она либо комментировала то, что говорили по телевизору, либо спорила о чём-то с мужем (тот, впрочем, быстро сдавался под яростным напором), либо пилила дочь. Поводы для недовольства у неё были — это Адора отлично понимала, но не чувствовала ни малейшего сожаления. Только внутренне сжималась, когда мать называла её имя. Сжалась она и сейчас, но, как выяснилось, напрасно. — Ты с Таней Юдиной ещё общаешься? — спросила мать. Адора незаметно поморщилась, сделав вид, что наткнулась на зёрнышко перца. Общалась ли она ещё с Таней Юдиной? Нет. Таня Юдина давно умерла и для неё, и для многих других — осталась только та, кем она хотела быть. Суровая, печальная колдунья по имени Тирлия, до сих пор не осознавшая предательство любимого и потому тяжело страдающая. Эти страдания дорого обходились и ей самой, и всем окружающим — особенно Адоре, с которой они были близкими подругами, — но любые попытки повлиять на Тирлию были бесполезны. Матери Адора на всякий случай сказала, что с Таней общается, но редко. — А с Феликсом Лазаревым? — продолжала спрашивать та. — Он, кажется, опять сюда переехал… Ещё год назад. — Нет! — взвизгнула Адора и уронила вилку. — Нет! «Не произноси при мне это имя», — хотела прибавить она, но быстро взяла себя в руки. Мать не знала, сколько зла принёс этот человек ей, Тирлии и многим другим; это было, разумеется, к лучшему, но звук его имени был для Адоры равносилен физической боли. — Даже посуда говорит, что тебе надо бы жрать поменьше, — прокомментировал братец упавшую вилку. Мать одёрнула его: не жрать, мол, а кушать, — а отец вставил: — Вилка — это столовый прибор, а не посуда… Чему тебя в школе учат? Адора сжалась — на этот раз не только внутренне, но и всем телом. Ну почему нельзя стать маленькой и незаметной, превратиться в хлебную крошку или горчичное зёрнышко, чтобы не слышать замечаний паскудной семейки?.. — Света Юдина, Танина мама, звонила только что, — подливала масла в огонь мать. — Рассказывала, будто видела Феликса сегодня в парке. С девушкой, между прочим. Она её вроде бы даже знает, но я имени не запомнила… А ты куда это?! Вопрос мать прокричала уже Адоре вслед. Ещё на ненавистном имени она выскочила из-за стола и бросилась в детскую, чтобы заткнуть уши наушниками и вновь отвлечься, но слышимость в этом доме была слишком хороша. Из-за стены Адора услышала слова «с девушкой» — и мысли в её голове моментально перестроились. Вот же гад! Он ещё смеет крутить амуры с какой-то левой девицей, зная, как страдает другая… Она должна, нет, обязана сейчас же высказать ему всё в лицо. И, может быть, даже плюнуть. Не слыша материнских криков, Адора натянула джинсы прямо поверх домашних спортивных штанов и свитер поверх футболки, сунула ноги в сапоги и, на ходу застёгивая пуховик, бросилась вниз по лестнице. Мать кричала, уговаривала вернуться, кажется, даже угрожала, но она была уже далеко. Уличный холод немного привёл её в чувство, но отчаянный стук сердца не получалось унять добрые три минуты. Было темно, только фонари тускло мигали на парковке перед домом и окна бросали на заледеневшую дорожку жёлтые отсветы. Сквозь густые рябиновые ветви проглядывала маленькая, какая-то облезлая луна, где-то за гаражами подвывали бродячие собаки… Картина была бы прямо-таки мистическая. Если бы не бабки, которые, несмотря на поздний час, плотными рядками сидели у каждого подъезда. Пройти под их бдительными взглядами — или под сосульками, натёкшими с крыши после недавней оттепели?.. Подумав, Адора выбрала второй вариант. Мелко-мелко ступая, она перебежала от своего третьего подъезда ко второму, а от него — к первому. Когда они были вместе, он жил именно там. В бабушкиной квартире на четвёртом этаже — это Адора помнила отлично, но вот какой у неё был номер?.. Стражницы первого подъезда не услышали её шагов — они были слишком заняты обсуждением каких-то хулиганов, — но на высокого мужчину в чёрной куртке с капюшоном, вышедшего из дома, отвлеклись мгновенно. — З-здравствуйте, — вежливо сказал мужчина и пошёл своей дорогой. Стражницы покивали ему вслед, а когда он исчез в темноте, одна спросила: — А кто это был-то?.. Галя, ты не разглядела? — Фельки Лазарева сожитель, — откликнулась Галя. Адора почувствовала, как у неё холодеет спина. — Как его там… Лёня, что ли? — Сожитель?! — ахнула третья. — Он что… того? — Фелька-то нет, а вот этот… Тьфу на тебя, Лариска! Всё тебе эти голубые мерещатся, заразила… Адора поняла, что это её единственный шанс узнать, в какой квартире живёт нужный ей человек, и решительным шагом направилась к бабкам. — Простите, — сказала она тихим голоском хорошей девочки, — вы сейчас говорили… о Феликсе Лазареве, да? — Ну да, — кивнула одна из старух (судя по голосу, Галя). — О нём… А тебе чего, девушка? Если бы взглядом можно было сжигать, от Адоры давно бы уже осталась только кучка пепла. — Пожалуйста, скажите, в какой он квартире? Мне очень нужно с ним поговорить! Я когда-то знала, но забыла… Голос — писклявый, дрожащий, униженный. Другой девушке было бы стыдно за такой явный страх, но не Адоре. Она боялась слишком сильно. — Ну, — сказала Галя, по-прежнему сверля её взглядом, — допустим, в одиннадцатой. А позвонить что, не судьба?.. Или по компьютеру своему как-то связаться?.. — Нет, не судьба. Спасибо! — и Адора поспешила скрыться в подъезде. По счастью, домофон был сломан, и объясняться с ним раньше времени не пришлось.***
Квартира встретила Феликса тёмной, глухой пустотой. Лёни не было; всё в прихожей осталось так, как было утром, когда они расходились по институтам. Значит, домой он не заходил. Скорее всего, просто задержался в университете, а потом пошёл к кому-то из друзей, но Феликс уже начал нагнетать обстановку, и остановиться ему в таких случаях было непросто. А вдруг сосед попал в аварию или подрался в подворотне? Или всё-таки напился в середине недели (чего вообще-то за ним последнее время не водилось), заблудился и замёрз где-то в снегу?.. — Стоп-стоп-стоп, — сказал себе Феликс. — Хватит. Он мысленно сосчитал до тринадцати, скинул кроссовки, повесил куртку на вешалку и прошёлся по квартире, зажигая везде свет. Сразу же стало спокойнее, теплее и даже чуть уютнее, чем казалось обычно. Если ещё прибраться немного — хоть гостей зови. Или даже не просто гостей, а девушку в дом приводи. Феликс потянулся было к телефону, но тут же раздался скрежет ключа в замке, а секундами позже — три резких дребезжащих звонка. Лёня вернулся. Живой и невредимый, абсолютно трезвый, только взбудораженный донельзя. С порога набросился на Феликса, чуть не задушил в объятьях и только через пару минут, отпустив, соизволил раскрыть рот. — Ну т-ты и з-зараза, — сказал он. — Но я всё… всё р-равно с-счастлив за т-тебя… то есть за вас. — Чего?! — Того! — огрызнулся Лёня. — Ты встре… встречаешься с м-моей м-младшей с-сестрёнкой и ни… ничего мне не г-говоришь! Р-разве так м-можно? До Феликса потихоньку начинало доходить. Сосед какими-то окольными путями прознал о его связи с Гретой. И он, и она не раз говорили, что все филологи друг другу братья и сёстры — отсюда обвинение. Господи, до чего же смешно!.. — Прости, — сказал Феликс, отсмеявшись. — Это Грета просила меня молчать. А ты откуда про нас знаешь? — Я в-видел на ней т-твою цацку. Жука. С-синего. — Лёня сел на обувную тумбочку и погрузился в расшнуровку берцев, при этом продолжая говорить. — Ш-шикарная вещь, к-конечно… Ну, и к-как тебе ф-филологические д-девы? — Дева. Одна, — поправил Феликс. — Она прекрасна, особенно когда не хандрит. Хотя кто из вас не убитый перед сессией?.. — Вот и… именно. — Жалко её. Видел бы ты, в каком состоянии я её застал первый раз… — А в универе она п-прямо кипит энергией, — заметил Лёня. — Не по ч-четвергам, конечно. По ч-четвергам у них ф-физкультура. — Я знаю. — Да, т-точно. Ри… Рита х-хорошая девочка. Н-настоящий филолог, не то что н-некоторые. И всё п-переживает так сильно, что… что мне аж с-страшно иногда за… за неё становится. Ты б-береги ей нервы, п-понял? — Понял, — кивнул Феликс. Лёня покончил с ботинками, размотал шарф и прибавил: — А если с Ритой что… что-то случится по т-твоей вине — л-лично голову о… откручу. Это понял? Феликс, смеясь внутри, подтвердил, что понял и это. Разговаривать о Грете с Лёней было приятно — несмотря на простецкое сокращение «Рита», которым он её называл. Ну какая она Рита?! Рита — это что-то… совершенно иное. Не подходящее его девушке. Ему не хватало даже словарного запаса, чтобы определить разницу между его Гретой и абстрактной Ритой, но она точно была. — Ну в-вот и ш-шикарно, — жизнерадостно сказал Лёня. — П-пошли чай пить? Я з-замёрз как с-собака… Феликс обрадовался предложению, но оказалось, что чай закончился ещё вчера, а утреннюю бурду третьей заварки они как раз перед уходом вылили. Кофе оставался один растворимый пакетик, молока не было вообще, а пить припасённое на окончание зачётной недели крымское вино никому не хотелось. Выход был только один: бросить монетку и честным жребием решить, кому идти в круглосуточный магазин. — Орёл — я, решка — ты. — Феликс достал завалявшийся в кармане толстовки рубль, потряс в ладонях и выбросил на кухонный стол. Лёня склонился над монетой, почти задев её носом, а потом распрямился и с тяжёлым вздохом поплёлся зашнуровывать берцы обратно. Но уже на пороге он вдруг оглянулся и произнёс: — Т-только вы… если с-соберётесь жить в-вместе, м-меня за… заранее п-предупредите, ладно? Я н-начну искать новое ж-жильё. — Иди ты… Феликс хотел сказать, что, во-первых, им с Гретой до совместного житья ещё как до Луны пешком, а во-вторых, Лёня Могильщиков не покинет его квартиры даже в этом случае. Но он просто закрыл за ним дверь, с разбегу бросился на свой диван и дико, совершенно варварски расхохотался. Как же всё хорошо получилось! Он обещал Грете ничего не говорить соседу, но всё-таки собирался это сделать — например, чтобы в случае чего они могли друг друга найти и действовать вместе. Он уже подумывал, как к этому подступиться, ждал удобного момента, искал себе моральное оправдание… а тут всё разрешилось само собой. И Лёня получил информацию, и Феликс обещания не нарушил. Ну разве это не удача?.. — Грета, — пробормотал он, глядя в потолок и перекручивая в голове слова соседа, — Грета… То-то смеху будет, если я тебе об этом расскажу!.. В дверь позвонили. Не так, как Лёня, а тихо, робко и даже как-то… испуганно, что ли? Будто человек на площадке одновременно очень хотел войти в квартиру и очень надеялся, что никого нет дома. Но кроме соседа звонить было некому, и Феликс нехотя встал, чтобы в этом убедиться. Мало ли, вдруг деньги забыл, а кнопку просто заело — чего только с этими старыми звонками не бывает… Это был не Лёня. В глазок Феликс увидел маленькую, пухлую, явно женскую фигурку, одетую в серое. Девушка глядела вниз и нерешительно топталась на площадке, потом опять потянулась к звонку, и когда тот раздался во второй раз, Феликс открыл дверь. Такая пигалица, рассудил он, физически не сможет ему навредить, так что лучше посмотреть, что ей нужно. — Феликс? — не поднимая головы, тоненьким голосом спросила гостья, едва он показался на пороге. — Мне нужно с тобой поговорить. Она и в самом деле доставала ему макушкой лишь до локтя, но по всему было видно, что девушка не голодает. Детское прозвище у неё наверняка было «Бомба» или что-то вроде этого, но гораздо более обидное. Очевидно, жизнь и сейчас не казалась ей малиной — счастливые, уверенные в себе люди, сколько бы они ни весили, так не прячут взгляда и не дёргают пальцами рукава, стараясь натянуть их подальше на запястья. Где-то Феликс уже видел эту девчонку, наверняка видел, но где?.. — Я Адора, — добавила она, видя, что он её не узнаёт. — Ещё не забыл? — Почти забыл, — признался Феликс. — Но заходи, раз уж пришла… И назови своё настоящее имя, пожалуйста. Его я совсем не помню. Адора переступила порог и только тогда подняла глаза. Давно Феликс не видел на человеческом лице такой растерянности и ужаса. Адора открывала и закрывала рот, не в силах выговорить слова, её прозрачно-зелёные глаза почти не моргали, а щёки были настолько бледны, что светло-русые прядки, падавшие на них, казались грязными. — Это… точно ты? — выдавила она наконец и снова уставилась в пол. Точь-в-точь как Грета во время первой встречи… если бы та в своё время чуть меньше пыталась «держать оборону». Эта Адора ни от чего не защищалась, ей просто, судя по всему, было жутко смотреть в его изменившееся за последние годы лицо. — Точно я, — сказал Феликс. — Проходи, раздевайся, если надо поговорить — поговорим… Так как всё-таки твоё имя? — Адора, — повторила гостья. — Для тебя — только так. Феликс закатил глаза и попытался вспомнить имя сам. Оно было какое-то очень обыкновенное, ни глаз не зацепится, ни ухо. Девочек с таким именем сотни, тысячи, десятки тысяч. И фамилия такая же… Нет, вспомнить не получалось. — Послушай, — сказал он, — я в этот детский сад больше возвращаться не собираюсь. Если хочешь быть Адорой, будь ей. Я буду тебя так называть, но скажи то, о чём я попросил. Пожалуйста. Девчонка тоже закатила глаза, сняла свой серый пуховик и наклонилась к сапожкам. — Даша. Дарья Карпенко, — пробормотала она. — Из третьего подъезда. Так помнишь? — Так помню, — кивнул Феликс и указал ей на дверь своей комнаты. — Заходи сюда. Чаю не предлагаю, так как его нет. И кофе тоже. Даша-Адора вошла в комнату, осмотрелась. Вздрогнула, заметив ловец снов, задержала взгляд на горе учебников на столе, потом снова посмотрела на Феликса и произнесла со вздохом: — А тут-то ничего почти не изменилось… В отличие от тебя. Это теперь, получается, только твоя квартира? — По бумагам — да. Бабушка умерла в прошлом году, я наследник… Но живу не один. — Твой сосед, да, я слышала о нём. Слушай, зачем он тебе? Мне тут птичка напела, что у тебя теперь подружка есть… Всё про меня знает, отметил Феликс. Интересно, откуда? — Скажи своей птичке, чтобы не совала клюв не в своё дело. Но ты ведь не за этим пришла, верно? Она хихикнула, но смешок вышел похожим на всхлип, а улыбка — на истерическую гримасу. — Да дай же ты мне посмотреть на тебя… Феликс. В кого ты превратился… Где тот мальчик с плоскогубцами, которого мы знали? Феликс тоже засмеялся, сходил в мастерскую, переделанную из старой кладовки, и принёс старые плоскогубцы с красными облупленными ручками. Им было уже лет семь, не меньше, и они до сих пор служили ему верой и правдой. Единственный инструмент, который он взял с собой из прошлой жизни. — Плоскогубцы — вот они. А мальчик вырос… Не трогай инструмент, ладно? — прибавил он, заметив, куда тянется рука Адоры. В этой просьбе не было ничего личного, просто он не любил, когда кто-то прикасался к его рабочим материалам и инструментам. Дурацкий пунктик, кажется, тоже из той жизни, откуда пришла Адора. Хотя тогда он, кажется, всем давал подержать всё. Её рука тут же отдёрнулась. — Кем же ты стал… — пробормотала она будто бы про себя. — Ты всё ещё делаешь всякие безделушки? Не отвечать ей. Не отвечать. Не отвечать. Перевести тему на что-то другое, а то она потом не отвяжется и, не дай бог, разболтает всё Татьяне… Но кто-то дёрнул Феликса за язык, и он сказал: — Делаю. Только материалы у меня сейчас другие. Адора выразительно подняла брови. — Покажешь? — Только не лапать, — предупредил Феликс, открывая мастерскую. Сейчас он заканчивал кольцо для девушки однокурсника: уже перековал ободок из старинной серебряной монетки, раздобытой у знакомого, подобрал подходящий кусок розового агата и выпросил у дяди-ювелира метр тонкой проволоки, чтобы сделать гнездо для камня — самому тянуть было лень, да и некогда. Оставалось только соединить детали, и сейчас они лежали на рабочем столе под специальной крышкой. Адора наклонилась над разложенными деталями украшения, восхищённо присвистнула. Феликс, несмотря на всю неловкость и тревожность ситуации, улыбнулся — он любил, когда его работой так откровенно восхищались. — А готовые можно посмотреть? — спросила Адора. Феликс вернулся в комнату, отпер нужный ящик и вытащил несколько браслетов, ждавших реализации на ярмарке. В субботу он должен был отвезти их к девушке, которая обещала с этим помочь. Браслеты были в основном из каких-то осколков, но в дизайн одного удалось вплести окрашенный чёрным деревянный месяц. Он-то больше всего и заинтересовал Адору. — Такая красота, — сказала она. — Тирлии бы понравилось… Но для меня всё-таки слишком просто. Феликс поморщился, услышав второе имя Татьяны, но гостья этого не заметила. — Наверное, у твоих знакомых на них большой спрос, — с едва заметным ехидством продолжала она. — Деньги гребёшь лопатой… — Ещё не гребу, но спрос есть. Потому что я делаю их для людей. А не для ведьм, русалок и паладинов. Адора шумно вздохнула и поморщилась тоже. В ухе у неё блеснул оплетённый медной проволокой соляной кристаллик — тоже его работа. Давняя и не такая умелая, чтобы носить её просто так, за красоту. Но он всё же был на ней, несмотря на то, что Феликс (как его хором убеждали) подло и жестоко предал всю их жизнь. Его, Адоры, Татьяны, которую называли Тирлия, и ещё многих и многих. Кажется, из всех только у него не было второго имени. — А ты что-нибудь делаешь сама? — спросил Феликс, убирая браслеты. — Помню, тебе нравились цветы… Адора покачала головой. — Если бы… Я и сейчас люблю букеты, но кто б мне дал ими спокойно заниматься? — А почему бы и нет? — снова дёрнуло за язык Феликса. — Флористика — хороший бизнес… Поучишься немного технике у хорошего мастера, денег подкопишь на материал и хоть свой салон открывай. Но лучше высшее образование всё-таки получить. На всякий случай. Адора шарахнулась от него с ужасом сильнее прежнего на лице. — Нет! — взвизгнула она. — Нет… Во что же ты превратился!.. Я хотела поговорить с тобой о Тирлии, она ведь страдает, до сих пор страдает! Она ушла от нас. Выстроила чёрный замок и заперлась в нём, чтобы никто этого не видел… Только меня к себе пускает, и я вижу, как она колдует. У неё же все зелья на слезах! Я боюсь, Феликс. И за неё, и за всех остальных, и за мир… Вернись к нам, а? Хотя бы ненадолго. Успокой её, ты один это можешь! Она чуть не расплакалась, пока говорила, и Феликс изо всех сил боролся с желанием подойти поближе, погладить по плечу, потушить горький пожар в её душе, как он сделал с Гретой… Но тут была не Грета. Адору он помнил, как помнил и её подругу Татьяну-Тирлию, и знал, что вторая могла запросто манипулировать первой, передавать ей свою силу для определённых целей. Например, для влияния на него. Поэтому касаться Адоры было по меньшей мере опасно. — Я не вернусь, — сказал Феликс. — Татьяна меня уже третий месяц терроризирует… Зайду к ней, так и быть. Но передай ей: если мой сосед или моя девушка хоть раз пожалуются мне на ночные кошмары или что-то в этом роде — я ей лично голову откручу. Лично, поняла?! — рявкнул он. Адора залилась слезами и бросилась вон из квартиры, едва не забыв одеться. — Ты дерьмо! — пронзительно крикнула она уже с лестничной клетки. — Мелочное, бессовестное дерьмо! Торгаш!.. Нет, хуже. Ты стал обывателем, вот! С этими словами она сама чуть не захлопнула дверь (Феликс едва успел её придержать), отпихнула в сторону Лёню, уже поднявшегося по лестнице, и, громко плача и ругаясь, побежала вниз. Лёня проводил её взглядом. — С-странная девочка, — сказал он. — Она ведь к т-тебе приходила? — Это соседка, — вздохнул Феликс. — Из третьего подъезда. Мы дружили в детстве, а теперь она вдруг решила, что я её предал… Её и других. Двинулась немного умом. Я тебе о ней потом расскажу… Чай принёс? Давай сюда.
Примечания:
* Lingua Latina est lingua antiqua. – Латинский язык – древний язык.
