Глава четвёртая
30 сентября 2017 г., 23:35
Aut ne quis malus invidere possit. — Чтобы никто злой не смог позавидовать.
Gaius Valerius Catullus | Гай Валерий Катулл
Адора всегда мечтала походить на Тирлию. Быть такой же тонкой и изящной от корней волос до кончиков ногтей. Носить тёмные шёлковые платья, такие, чтобы видны были хрупкие белые плечи, ключицы и позвонки. Красить чёрным ногти и губы, а глаза даже не подводить — пусть остаются светлыми и беззащитными. Раскладывать по столу рунические камешки и водить над ними холодными самоцветами, хранить их в резных шкатулках на подстилках из сушёной полыни; пить только воду и крепкий кофе, изредка курить трубку с ароматным табаком; говорить тихо и с таким придыханием, чтобы голос практически сливался с ветром, влетающим в окно… Вот только сама Тирлия ни за что и никогда бы ей этого не позволила. Так что даже в Ином-Новом — месте, где, казалось бы, можно быть кем захочешь — приходилось собирать цветы в ею же, Адорой, выращенном саду и есть кремовые пирожные, запивая горячим чаем с малиной. А по вечерам — тяжело, по-бабьи вздыхать, разглядывая в зеркале свои круглые румяные щёки и нос в веснушках. Плечи, правда, были узкие и белые, но хрупкими их назвать язык не повернулся бы даже у горного тролля. Всем ведь известно, какого обычно сложения эти существа… Короче говоря, Адора завидовала. Совсем немного — ровно столько, сколько примешивается при любом восхищении. Кроме того, именно благодаря Адоре вокруг чёрного замка Тирлии почти постоянно цвели розы, маки и шиповник, а травы, которые она подмешивала к табаку и использовала в колдовстве, всегда сладко и дурманно пахли. Не считая нескольких старожилов Иного-Нового, только Адора знала страшную тайну своей подруги — и только с ней та решалась о ней говорить. Тайну Тирлии звали Феликс. Феликс-ювелир, Феликс-огонёк, Феликс-лис… Феликс-предатель. У него всегда было только одно имя, и Адора не понимала, как они с Тирлией могли проглядеть этот тревожный признак. На её взгляд, называться одинаково в Ином-Новом и за его пределами было всё равно что копаться в огороде и танцевать на королевском балу в одной и той же одежде. Но Тирлия слишком любила этого ненадёжного человека, и он, вероятно, одно время любил её. А потом раз — и бросил вместе со всем Иным-Новым. Ушёл тихо, без скандалов и долгих прощаний, чем и дал Тирлии повод надеяться, что вернётся. Она ждала, любя и ненавидя, изводя кошмарами и готовя любовные зелья на всякий случай, и ни секунды не сомневалась: он сбежал из Иного-Нового не сам. Первое за долгие годы бешенство пришло к ней, когда она узнала, что Феликс завёл себе новую подружку. — Вот ведь паскудная девка, — шипела она, нарезая круги по одной из любимых комнат своего чёрного замка. Комната называлась «ностальгической». Здесь не было ни колдовских атрибутов Тирлии, ни ночных бабочек, летавших по всему замку, ни птичьих чучел, набитых пахучими травами; даже камин здесь был не из чёрного камня, как везде, а из тёмно-серого, а стены покрывали бледно-палевые обои с крупными розами. Адора любила эту комнату. Она сидела здесь же, забравшись с ногами в глубокое бархатное кресло, и надеялась, что подруга не начнёт кидаться вещами. — Вот тварь… Вот как она могла его окрутить, как?! Чем она лучше меня?! Адора только пожала плечами. О том, какова из себя новая пассия предателя, она не имела ни малейшего представления. — И мать… — продолжала Тирлия. — Ненавижу её! Почему она твоей матери всё рассказала, а мне — ни слова? Я ведь случайно только подслушала… А, Адора? — Не поймёшь их, матерей, — вздохнула та. — А твоя-то что-нибудь про неё вообще говорила? Ну, какая она, кто она, что она… — Говорила. Говорила, что знает её, что она у них на факультете учится, на первом курсе… А, ещё фамилию назвала. — Уже хорошо, — осмелилась заметить Адора. — Значит… — Ничего хорошего! — рявкнула Тирлия, разом ломая в руках сразу пять благовонных палочек. — Ни! Че! Го! Она отшвырнула палочки в угол, упала в соседнее кресло, потом подбежала к окну, распахнула его (в комнату влетел ледяной порыв ветра) и завопила так, что у Адоры заложило уши. Зря она полезла со своим замечанием и предложением, ой, зря… — Так что ты хотела сказать? — как ни в чём не бывало спросила Тирлия, отходя от окна. Кричала она минуты две, и за это время Адора успела десять раз подумать о побеге и одиннадцать раз понять, что это себе дороже выйдет. — Я… хотела… Да, в общем-то, бредовая идея. Раз ты знаешь её фамилию, может, мы сможем найти её? Посмотрим хоть, что за фифа… Тирлия задумалась. Покусала губы (сегодня они были не накрашены), повертела в пальцах любимые свои бусы, потом бросила долгий взгляд на изящный чёрный ноутбук — единственную вещь, принесённую в Иное-Новое извне. На памяти Адоры она не открывала его уже несколько лет, но навсегда отказаться от интернета так и не решилась. — А это неплохая идея, — сказала она наконец. — Спасибо тебе! Вот сейчас этим и займёмся… Фамилия подружки предателя была Рыкова. В друзьях у него обнаружилась только одна подходящая девица, по имени Маргарита; её и стали проверять. — Чёртова кукла, — шипела Тирлия, листая страницу девушки. — Лошадь размалёванная… Что она, интересно, о себе вообразила? Маргарита Рыкова была в сети. Маргарита Рыкова слушала музыку, и это отражалось в её статусе. Она родилась в феврале, под знаком Водолея, восемнадцать лет назад; практически вся остальная информация оказалась скрыта или не указана вовсе. Зато в фотографиях Тирлия пошарила основательно и с каждым кликом мрачнела всё сильнее и сильнее. Наверное, Маргарита была очень высокая. Во всяком случае, на немногочисленных выпускных снимках рядом с одноклассницами и учителями она смотрелась почти великаншей. Очень хорошо сложенной великаншей, как со странной злостью отметила Адора. Лично ей было всё равно, с кем именно милуется предатель Феликс, но эту девицу она всё равно уже начинала ненавидеть. Маргариту, похоже, не смущал ни её огромный рост, ни широкие плечи и бёдра, которыми вполне можно было бы кого-нибудь зашибить, ни буйная, явно сильно мешающая ей и другим людям копна тёмных, почти чёрных кудрей. Она не пыталась сжаться и, занимая своё немалое пространство, наверняка чувствовала себя как рыба в воде. — И правда лошадь, — согласилась Адора. Ей вдруг пришло в голову, что, возможно, назови она так Маргариту Рыкову в лицо, та бы просто-напросто рассмеялась и пошла дальше. И это было хуже всего. Тирлия мрачно хмыкнула, закатила глаза и решительно закрыла страницу. — Да не в том дело, что она лошадь, — возразила она, рассеянно водя курсором по экрану, — а в том, что он ходит с ней за ручку и лижется на глазах у людей!.. Ты ведь понимаешь, что это значит? По правде говоря, у Адоры было несколько версий. И ни в одной из них она не была уверена до конца. Проще было кивнуть с умным видом, а там Тирлия, скорее всего, сама всё расскажет. Но она так ничего и не сказала. Сначала долго думала, глядя в стену, потом с отсутствующим видом закурила. Сладковатый дым рваными клочьями поплыл по комнате, иногда складываясь в мутные фигуры: кошек, лошадей, мышей, человеческих лиц, перекошенных от ярости и ужаса… Адора даже предположить боялась, что именно подруга подмешивает в свой табак. — Ещё вопрос, — произнесла Тирлия, когда весь дым собрался в одно огромное кольцо под потолком, — стоит ли с ней связываться?.. — С кем? — Да с кобылой этой. Отогнать её от него? Извести совсем, чтоб неповадно было? Или сами разбегутся? Адора пожала плечами. Маргарита Рыкова, конечно, была особой неприятной, но ведь что-то заставило предателя её выбрать из всей толпы окружающих девиц… Да и вряд ли на неё так просто повлиять. Поэтому Адора сказала только то, что знала наверняка: — Я с ним виделась. Если она пожалуется на ночные кошмары, он обещал прийти и открутить тебе голову. Лично. Тирлия вздрогнула и едва не уронила трубку. — Правда? — произнесла она с просветлевшим лицом. Адора кивнула. — Что ж… отлично. Это отличная новость! Раз он обещал прийти — значит, придёт. А там посмотрим, кто кому открутит голову! Она вдруг расхохоталась, закружила по комнате, шелестя юбкой, несколько раз подпрыгнула и в состоянии полного восторга упала обратно в кресло. — Ты и её решила задолбать кошмарами? — осторожно поинтересовалась Адора. Тирлия взглянула на неё какими-то отсутствующими глазами и задала свой вопрос: — Ты ещё живёшь в Чёрном доме? Не думала о переезде? Я считаю, тебе бы очень подошёл такой деревянный домик, как в деревне, только чтобы были красные ставни на окнах, и чтобы везде травами пахло… Что думаешь? — Нет, — отозвалась Адора. — Я не хочу жить одна. Люблю, когда вокруг меня много народу, все о чём-то говорят, слушают друг друга… и чтоб все вежливые были, естественно. — Ну, как знаешь. — Тирлия рассеянно повертела в руках выкуренную трубку, выбила её и бросила на пол. — Так о чём это я?.. Ах да. К вам никто новый не приходил? — Да никто, в общем-то, не приходил. Но есть один парень, Ммо… Он когда-то пробовал уйти, но только что вернулся. Сам. Сказал, что вне Иного-Нового ему не жить. Вроде бы он пришёл почти вместе с нами, но и ушёл быстро… Короче, я запуталась. Тирлия покачала головой и спросила, как этот Ммо выглядит. При этом она докуривала трубку, перевесив ноги через подлокотник кресла, и поразительно напоминала ребёнка, добравшегося до папиной табачной коллекции и отчаянно пытающегося понять, что взрослые нашли в этом такого. Адора не поняла, почему вдруг вспомнила о возвращении Ммо. С этим парнем она никогда особо не общалась, но в те редкие моменты, когда они сталкивались в коридорах, по коже у неё каждый раз пробегали мурашки. Ммо был не выше её и Тирлии, тощий и сутулый и чем-то походил на обезьяну, только-только спустившуюся с дерева. Под рукавами длинных мешковатых рубах и в зарослях тёмных волос у него то и дело мелькали сине-зелёные и красные татуировки. Единственный взгляд, который он случайно бросил на Адору, лишил её сна на ближайшие три ночи — настолько пустыми и холодными были эти глаза. При Адоре он никогда не говорил, хотя немым тоже вроде бы не был; на ужинах бывал редко, но когда появлялся, за столом сразу же повисало неловкое, тревожное молчание. Всех в Чёрном доме очень интересовало, что же он такое на самом деле и почему так себя ведёт — при том, что даже старожилы не могли вспомнить, каков был Ммо до своего ухода. — И-и-интересно, — протянула Тирлия. Видно было, что история нелюдима её заинтересовала. — Он знает про Феликса? Адора только развела руками. — Так я и думала, — вздохнула Тирлия. — А про меня? — Наверное… Про тебя вообще у нас часто говорят. Волнуются. Тирлия раздражённо поморщилась, сползла с кресла, прошлась по комнате, разминая спину. — В гробу я видала их волнение, — обронила она. — А вот Ммо… с ним бы я, пожалуй, познакомилась. Собирайся, Адора, мы идём в Чёрный дом!***
В аудитории отчётливо пахло едой. Жареной картошкой и кетчупом, паприкой и растворимым кофе… Это двое наших парней на большой перемене ходили в «Макдональдс», что через дорогу, а доесть свою добычу не успели, и теперь она, упакованная в промасленные бумажные пакеты, стояла на их столе и раздражала обоняние всем присутствующим. Шла четвёртая пара — последняя на сегодня. Это был семинар по введению в языкознание, но как минимум половина группы, несмотря на интерес к теме и уважение к преподавателю, всё никак не могла сосредоточиться. Кто-то особенно тщательно принюхивался к ароматам фаст-фуда, кто-то клевал носом, кто-то с отсутствующим видом глядел в потолок… Я отчаянно симулировала (и стимулировала) мозговую деятельность, и когда Виктория Петровна озвучила очередной вопрос, с готовностью подняла руку. — Ну давайте, Маргарита Романовна, — каким-то обречённым голосом произнесла профессор, — расскажите нам про пути развития значения… Её тон меня не смутил — как же ещё можно говорить, отчитав три пары? — и я начала рассказывать довольно-таки бодро. Теорию выдала на раз-два и уже вдохнула, чтобы перейти к примерам…, но вот с выдохом возникли проблемы. Проще говоря, я икнула. Громко и мучительно, в самой пиковой точке повисшей в кабинете тишины. Вот же дерьмо. Я вжала голову в плечи, ожидая сдавленного (в лучшем случае) хихиканья или какой-нибудь колкости от преподавателя. Что может быть позорнее, чем этот звук, так напоминающий крик осла? Но Виктория Петровна только спросила через несколько секунд: — Примеры-то будут? Кто может привести примеры? Я вздрогнула — и тут же рассердилась на себя. Задумалась, дура, о своём неловком положении, а про ответ забыла — ну как так можно?! Всё ещё с пылающими ушами я выложила примеры: один очевидный, другой — рождённый мною самой в процессе подготовки. Мне он казался изящным, как хокку, и к тому же отсылающим к одной памятной нашему потоку лекции — и я надеялась, что товарищи оценят мою шутку. Похоже, оценили — во всяком случае, одобрительная улыбка соседа сопровождалась таким блеском глаз, что трудно было предположить иное. «Я всё понял», — одними губами шепнул он мне. Я тоже улыбнулась — надо же, они как будто даже не заметили моего позора! — и снова обернулась к Виктории Петровне, чтобы продолжить работу…, но тут горло мне опять будто резко сжали изнутри. Этот «ик» получился тише и слабее предыдущего, но тут же повторился снова. И снова. И ещё раз. И ещё, и ещё, и ещё… Я задержала дыхание, но тут же икнула ещё громче, чем в первый раз. Профессор опять будто бы ничего не заметила. — Икота-икота, — пробормотала я, — перейди на Федота, с Федота на Якова, с Якова на вся… всякого. Вообще-то я не верила в так называемую «народную магию». Заговоры, наговоры, гадание на кофейной гуще и на картах Таро, амулеты, талисманы, гороскопы и прочие битвы экстрасенсов остались если не за бортом, то, по крайней мере, в далёком прошлом; но в критический момент все принципы забываются сразу — и я раз за разом беззвучно пересылала свою неприятность на многострадального Федота. Федот не помогал. А ведь, пришло мне в голову, неспроста говорят именно так. Наверняка лет пятьсот назад какую-нибудь бедную девчонку Парашку из Рязани, дочку местной ведуньи, замучила такая же икота, и она стала думать: на кого бы перевалить свою невзгоду? Вспомнила, что соседский мальчишка Федотка давно ей всякие пакости чинит: то водой из-за угла обольёт, то дохлую мышь в окно подбросит, а то и вовсе других соберёт, и как начнут они камнями кидаться … И прошептала Парашка, когда её маленько отпустило: «Икотка-икотка, беги на Федотку!» И что б вы думали? В тот же миг Федотка проглотил хлебную краюшку, и горло ему будто пальцами сдавило. Парашка увидела это, обрадовалась — и с тех пор весь народ посылает икоту к Федоту, а Федот, не будь дурак, наловчился передавать её местному жиду Якову, а хитрец Яков — человеку всякому… Да чёрт бы её побрал, эту икоту! Хорошо ещё, что её теперь почти не слышно, да и до конца пары всего пять минут. Протерплю. Настя сунула мне бутылку с водой. Я выпила — не помогло и это. — Кто ж тебя вспоминает? — участливо спросила подруга, едва мы вышли из аудитории, и я наконец-то смогла икнуть в полную силу. Мне часто говорили, что это может остановить спазмы, но сейчас, кажется, был не тот случай. — Без по… понятия, — отозвалась я. От Настиного скорбного вида мне стало совсем паршиво, а она ещё и начала сыпать вариантами тех, кто мог бы обо мне сейчас думать: — Мама? Папа? Бабушки, дедушки, другие родственники?.. Логинова? Вдруг она сейчас проверяет контрольные… Да хоть парень твой, в конце-то концов! Как его зовут, кстати? — По… потом скажу, — отмахнулась я. Произносить имя Феликса в таком состоянии казалось мне по меньшей мере абсурдом. Настенька только пожала плечами — и тут же отвлеклась, заслышав, как её товарищи из общаги обсуждают завтрашний субботник. Я была только рада — моя маленькая неприятность точно не заслуживала такого пристального внимания; поэтому я тихо прошмыгнула мимо ребят и, ни с кем не прощаясь, двинулась к выходу. Когда я уже спустилась и даже получила пальто в гардеробе, у меня за спиной вдруг завопили благим матом: — Ри-и-и-ита! — и тут же я оказалась в тяжёлых, почти неуклюжих, пропахших вишнёвым дымом объятиях. Ледяной металл «молнии» коснулся пылающей щеки. — Лёня! Вот уж кого-кого, а товарища Могильщикова я была рада видеть всегда. Он подержал меня при себе дольше обычного, потом отпустил и, стащив куртку, поинтересовался, как у меня дела. — Но… нормально, — ответила я. Проклятая икота не пожелала удалиться даже от внезапного нападения и крика. — Только вот ви… видишь, теперь почти как ты говорю. Лёня улыбнулся. — К-кажется, я знаю, кто… кто тебя м-может вспоминать, — загадочно произнёс он и тут же направился в гардероб, так что мой вопрос повис в воздухе. А ведь и правда — кто? Умеет же человек заинтриговать… Наверняка он имел в виду кого-то из филологов. Например, Гришу, который на днях взял у меня методичку по фонетике, да так и не вернул. Или Оленьку, свою названую сестрицу — мы с ней однажды поспорили на какую-то ерунду, а результат так и не проверили, хотя вышли все сроки. Или кого-то из преподавателей. Да мало ли… Народу много, все друг друга знают, гадать — бессмысленно. Но мне очень хотелось, чтобы это был кто-то не слишком любимый. А то с его или её стороны было бы жестоко заставлять меня так мучиться — если, конечно, народная мудрость не врёт. Что маловероятно. Я вышла на улицу. Площадь перед университетом была засыпана каким-то химикатом против гололёда, но на него уже намело толстый слой снега, так что все следы были видны отчётливо, как в лесу. Вот дорожка отпечатков мужских лапищ — размер сорок шестой, не меньше — от скамеек до крыльца, вот спустилась и пошла куда-то женщина на каблуках, вот следы маленькие-маленькие, будто детские… Мне всегда нравилось рассматривать отпечатки чужих подошв. Ещё с тех далёких времён, когда папин друг-следователь брал мелкую меня на колени и показывал копии картотек, хранившиеся у него дома. Отпечатки пальцев, различные виды синяков и ушибов, фотографии и фотороботы подозреваемых… Но больше всего завораживали почему-то именно следы от обуви. Разглядывая их на пути к остановке, я не заметила, что за весь путь ни разу не икнула. Даже не удивилась, насколько легко идти, когда ничто не стискивает горло и не тыкает в него пальцем. Просто шла. А очнулась только в автобусе, когда икота — чтоб ей провалиться на месте! — вернулась.***
Сны бывают разные. Есть сладкие и приятные, как горячий шоколад или хорошая лекция. Есть интересные — от них просыпаешься по будильнику и судорожно откладываешь его на пятнадцать минут, чтобы досмотреть своё приключение. Есть страшные, они же кошмары, когда тебя будят собственные слёзы или крик. А есть такие, которые я обычно называю «всякое дерьмо». Оно не дотягивает до настоящего кошмара по жути, но радости от пробуждения после них порой даже больше. Что угодно, лишь бы не переживать снова эти гадкие моменты!.. Такое дерьмо мне и снилось ночью с пятницы на субботу. Вот я совсем мелкая, ещё в детском садике; идёт новогодний утренник. Времена инкубаторских зайчиков и снежинок уже прошли, вокруг ёлки кружатся и самые разнообразные звери, и феи с крылышками на проволочном каркасе, и даже новомодные супергерои и диснеевские принцессы. Тут и там мелькают большие тёмные пятна — мамы и папы… Я сижу в самом дальнем углу актового зала и горько, безудержно реву. Я зла и обижена на весь свет — на заболевшую маму, на папу, у которого сегодня самое важное слушание в году, на бабушку, прямо сейчас принимающую латынь на биофаке, на одногруппников, которые криками и хлопушками загнали меня сюда, крича, что я «злая» и «так мне и надо»… И на себя — за то, что настояла-таки на костюме Одиллии из «Лебединого озера». Чёрный атлас и кружево, стеклярус на корсаже, «взрослый» макияж… Как я могла подумать, что такой вариант запрошенного воспитательницей лебедя кто-то оценит?! «На поминки пришла? Потому и плачешь, что помер кто-то?» — ехидно спрашивает одна мамаша, присаживаясь рядом. Я её знаю. Это наша соседка, она и привела меня сюда. Вместе со своей дочкой, как же её… Таня, кажется. Или Юля? Нет, всё-таки Таня. Эта Таня вьётся возле матери, поправляющей ей костюм, и корчит мне рожи. Она на полголовы ниже меня. Она тоща настолько, что бальное платье с десятком юбок висит на ней, как на вешалке. У неё спичечные пальцы и шея толщиной с две моих руки. Я легко могла бы заткнуть ей рот — а вместо этого сижу, будто пригвождённая к скамейке, а слёзы текут и текут, текут и текут… Тушь жжёт глаза, бежит по щекам и капает на пол, и вот на полу уже небольшая лужа, вот она растекается, становится глубже и гуще, вот я уже по щиколотку в собственных чёрных слезах… по колено… по пояс… А Таня всё хихикает и кричит: «Зла-я ведь-ма, так тебе и надо, зла-я ведь-ма, так тебе и надо!» Лужа превращается в болото. Оно затягивает меня всё глубже и глубже, и я уже захлёбываюсь в этой липкой жиже, но в последний момент хватаю Таньку за подол платья — чтоб ей вместе со мной провалиться! В моей руке — скользкий розовый лоскуток. Под истошные нечленораздельные вопли я погружаюсь в болото с головой… …И тут же оказываюсь в задымлённой комнате с ковром на стене, с высоким буфетом и журнальным столиком, на котором дремлет под вязаной салфеткой старинный патефон. Плоский экран на стене кажется Чёрным квадратом Малевича. Таким же жутким, гнетущим и совершенно здесь неуместным. Гляжу на него — и кажется мне, что вылезла я именно оттуда. Но я стою на полу, морщусь от дыма и вздрагиваю, когда резкий хриплый голос окликает меня откуда-то из угла: — Ты куда смотришь, правнучка? Хоть бы раз на старуху поглядела… Разворачиваюсь, недоумевая, почему телевизор так низко — в тёмном экране теперь видна моя взлохмаченная макушка и белая полоска лба. Ох ты ж, да у меня теперь и ноги длиннее, и руки, и вообще — почему я такая огромная?! Только что же пигалицей была! — Какая большая выросла… — задумчиво произносит прабабушка, затягиваясь папиросой. Её глаза кажутся высверленными в лице дырками. Половина дыма уходит в них. — И красивая. Вся в меня. Прабабушка сидит в инвалидном кресле. На ней просторное цветастое платье, ногти на толстых смуглых пальцах покрыты чёрным лаком. Точно таким же, как у меня. — Сколько тебе лет-то хоть, напомни? — Тринадцать, — пищу я, переводя взгляд себе под ноги. Не могу заставить себя смотреть в глаза бабуле. Не хочу быть как она. Зато понятно теперь, откуда взялось это огромное и непокорное мне тело. Под ногами — вытертые половицы дачного дома, сами ноги — в старых джинсах и застиранных носках. Слава богам, без дырок. — Тринадцать, — с удовлетворением повторяет бабуля. — Чёртова дюжина, хе-хе. Почти взрослая девица уже, пора и за ум браться… Подойди-ка вон к тому шкафчику и достань то, что в верхнем ящичке. Непонятно как я оказываюсь возле нужного шкафа, и в моих руках — небольшая лаковая шкатулочка. Я знаю, что в ней. Но мне совсем не хочется это доставать. — Эта коробка нам не раз жизнь спасала, — продолжает прабабушка. — И в голодные годы, и в дефицит, и при Хрущёве, и при Ельцине… Я когда за прадеда твоего выходила, это всё моё приданое было. Дочка брать отказалась, захотела в институт поступать, а разве в этих институтах чему дельному научат? Ты мне коробку дай, а сама сядь и слушай. Моя наука тебе стократ полезнее будет, Мара. Прабабушка всегда меня так называет — Мара, Марушка. Как богиню смерти. Её и саму так зовут. Мы тёзки — иначе маме после её смерти не достанется ни шиша, так она пригрозила, когда я родилась. Я это отлично понимаю. Ноги подкашиваются — я падаю на какой-то стул. Из шкатулки показывается засаленная колода карт. — Нет, — лепечу я. — Нет! — Что это «нет»? — Не Мара, — давлю из себя, но уже увереннее. Клубы дыма вокруг прабабушкиного лица расступаются. Она скептически вздёргивает чёрную бровь. — Да что ты говоришь? А кто ты тогда, а? Ты моя правнучка, любимая и единственная, я тебе всю душу свою раскрываю, всё умение… И ты будешь умницей. Хорошей ученицей будешь. Я вжимаюсь в стул, но тело не позволяет свернуться в точку. Грёбаная мясная оболочка. Не хочу я быть умницей и хорошей ученицей, не хочу, не хочу, не хочу! Хочу быть как бабушка по отцу — доктором наук, неважно каких. Но с прабабушкой попробуй поспорь, когда её вся родня боится — цыганка же, мало ли что у них на уме… особенно на старости лет. — Я не Мара, — повторяю я шёпотом. — Меня не так зовут. — А как? — опять интересуется прабабушка. Голос у неё будто бы становится глуше, губы — тоньше и темнее, а лицо — белее. «Марго», — почему-то хочу сказать я. Странно — никогда вроде такое сокращение не нравилось… Откуда?! Уж лучше попросту: Рита. — Как тебя зовут? — повторяет бабуля. — Вот ты мне скажи, как? Почему молчишь? Не знаешь? А я знаю! Никто ты. И звать тебя никак, поняла? Марой-то тебя из жалости нарекла, думала, толковая выйдешь, а ты… Да катись ты на все четыре стороны, вон, Танюшку соседскую буду учить. Она давно хотела. Будет в своих руках всё село держать, мужики к ней валом повалят, а ты будешь пахать, как кобыла, за копейки, как мамаша твоя, дурёха… Она продолжает говорить, а я, как загипнотизированная, смотрю на её лицо. Оно уже почти совсем белое, а губы почти того же цвета, что и глаза, и крошатся, крошатся, крошатся… Папироса летит на пол, искра в полёте задевает подол прабабкиного платья… всё. Пожар. Горим, мать вашу! Я знаю: надо что-то сказать, чтобы оторваться от стула, но что?! Пламя уже расползлось по всему полу, если я сейчас таки это не скажу, то мне… мягко говоря, крышка. — Гре-е-е-ета!.. Ма-а-а-ара!.. — вдруг зовут одновременно два голоса из-за окна. Мы с прабабушкой, всё так же прилепленные к своим местам, прислушиваемся. — Ба-абушка Мара!.. — вопит тоненький девичий голосок. — Пожар! — Слышу, слышу, Танечка! — откликается прабабушка, не сводя с меня глаз. Я продолжаю беспомощно молчать. — Гре-та! Гре-та! Гре-та! — скандируют, как на стадионе, уже два голоса. Мужские. Даже, скорее, мальчишеские, только начинающие ломаться. — Иди-ка ты в задницу, бабуля, — вдруг тихо и отчётливо произношу я. Бабуля усмехается. Бабуля дёргает какие-то рычаги в своём кресле и с громким ведьминским хохотом мчится на меня. Почему-то комната вдруг становится огромной, как бальный зал. Инвалидная коляска развивает первую космическую скорость. Не видеть этого. Не видеть, чёрт возьми, не видеть! Зажмуриваюсь, закрываю лицо руками… Мне холодно. Очень, очень холодно. Я стою в полумраке напротив обшарпанного зеркала, висящего на обшарпанной стене. Я дрожу. На мне тонкая ночная рубашка, надорванная на плече, в руке зажигалка. Щёлк! Огонёк выхватывает из темноты моё лицо — ой, боги, страх-то какой! Всё в прыщах, опухшее от слёз, а правая половина расплывается громадным багрово-синюшным пятном. Глаза — чёрные провалы с красными огнями в глубине. — Сволочи, — шиплю я, — козы… Ненавижу, ненавижу, ненавижу вас! — глаза моего отражения полыхают всё ярче, шипение перерастает сначала в свистящий шёпот, потом в обычный голос, в крик… и вдруг обрывается. За моей спиной слышен взрыв хохота. Зажигалка падает из рук и тухнет. Смех продолжается. Страшила. Крокодил. Макака. Чучело. Кикимора. Жаба. Мымра. И ещё тысячи тысяч синонимов к слову «уродина». Я не могу обернуться. Не могу надавать этим чёртовым козам (каким именно?!) по шее, не могу бросить в них горящую зажигалку, не могу хоть как-то постоять за себя. Даже позвать на помощь не могу, хотя знаю, что рядом есть люди… Я не должна здесь находиться. Я должна быть там, за дверью, вместе с этими самыми козами. В тепле. В покое. В мире и согласии. Так правильно, и я знаю, что так оно в своё время и будет… но сейчас я разглядываю своё уродство, а они, закутанные в одеяла, наблюдают за мной и катаются со смеху. Сзади тихонько скрипит дверь, и кто-то начинает читать — с чувством, с толком, с расстановкой, как абитуриент в театральном вузе: Её сестра звалась Татьяна… Впервые именем таким Страницы нежные романа Мы своевольно освятим. И что ж? оно приятно, звучно; Но с ним, я знаю, неразлучно Воспоминанье старины Иль девичьей! Мы все должны Признаться: вкусу очень мало У нас и в наших именах… — Это уж точно, — усмехается другой голос. Он тише и слабее первого, я едва его различаю — тем более что зубы от холода уже начинают оглушительно стучать. Первый голос тем временем, нагло жеманясь, перескакивает на другую главу и продолжает калечить своими интонациями очередной отрывок из «Евгения Онегина»: Татьяна в тишине лесов Одна с опасной книгой бродит, Она в ней ищет и находит Свой тайный жар, свои мечты, Плоды сердечной полноты, Вздыхает и, себе присвоя Чужой восторг, чужую грусть, В забвенье шепчет наизусть Письмо для милого героя… — А милого героя тем временем увела разлучница, — комментирует второй голос, и оба они почему-то взрываются хохотом. Потухшая было зажигалка в моей руке вспыхивает неожиданно ярким пламенем, чуть не опалив волосы; я, вскрикнув, отскакиваю прочь от зеркала, но свой огонёк из руки не выпускаю. На ум приходит вдруг совершенно иная цитата из русской классики. — И вот, — произношу я хорошо поставленным зловещим голосом, — она сперва долго плакала, а потом стала злая… Огонь пляшет в моих непросохших глазах, синяк в его свете становится кроваво-красным. Вдруг пламя вырывается из зажигалки длинным, раскручивающимся, как у хамелеона, языком под самый потолок; мне страшно, но я её не бросаю и только заворожённо наблюдаю, как этот язык оборачивается узкой красновато-рыжей лентой, ложится ко мне в ладонь и остаётся на ней длинным ожогом. Кто посмеет теперь потешаться надо мной? Отныне только мне будет весело! Я хохочу, подвизгиваю, пляшу, размахивая зажигалкой и выкрикивая матерные частушки, потом несусь — нет, лечу, не касаясь пола — вниз по лестницам, выбиваю ногой тяжёлую бронированную дверь… И просыпаюсь. Не сразу получилось осознать, что я — в тепле, комфорте и безопасности своей постели. Не сразу я смогла унять дрожь и клацанье зубов в темноте, а когда смогла — далеко не сразу осознала, что, похоже, ошиблась с классификацией сегодняшних сновидений. Это не безобидное дерьмо, не воспоминания обо всех провалах, которые нагнетаешь во время бессонницы, чтобы они потом отдались в троекратном размере, и тем более не фрейдистские игры бессознательного. Это самые настоящие кошмары — причём такие яркие, каких я не видела уже давным-давно. С тех самых пор, когда ещё верила прабабушкиным цыганским байкам и дышала дымом жжёной полыни на ночь. Острых ощущений искала. Но сейчас-то, сейчас они откуда взялись?! Известно, что лучший способ прийти в себя после дурного сна — вспомнить его и проанализировать… осознать, что ничего этого больше нет. А ведь оно было. Давным-давно, почти что в прошлой жизни, но было. В старшей группе детского сада я и вправду пришла на новогодний утренник в костюме чёрного лебедя, и со мной не смог пойти никто, кроме соседки. Надо мной все смеялись, но никакой девочки Тани (или всё-таки не Тани?) я вспомнить не могла. У той соседки ведь был только сын!.. Или она вовсе не была её дочерью? Или соседка из сна вовсе не была соседкой? В разложении сна по полочкам явно что-то шло не так. Нужно было либо начинать сначала, либо вспоминать другую часть кошмара. Я решила пойти вторым путём. Да, моя прабабушка действительно была цыганкой, младшей дочерью местного барона, искусной гадалкой. Она сбежала из табора с ментом, поймавшим её как-то на мошенничестве, вышла за него замуж, родила бабушку, но ремесло своё не забыла — до конца жизни гадала соседкам на картах и по руке и заговаривала их мужей от алкоголизма. Да, меня назвали в честь неё. Да, она погибла в пожаре на даче, когда мне было тринадцать лет. Но ведь она никогда особо не рвалась учить ворожбе меня! И не угрожала несчастьями, если я буду заниматься наукой. И уж тем более не хотела брать в ученицы какую-то Танюшу… Танюша. Таня. Танька. Татьяна. Это имя повторялось в каждом кошмаре, постоянно напоминало о себе, как камешек в ботинке, как рефрен в песне, как навязчивая идея. Будто какая-то реальная Таня решила во что бы то ни стало сообщить мне о своём существовании… Вот только способ для этого выбрала странный. В темноте осторожно загудел вибрацией телефон. Уведомления включились — значит, и до будильника недалеко. Всё ещё подрагивающими руками я сняла гаджет с зарядки и сощурилась на экран. Сообщение было одно. Оно пришло в беседу английской группы. Гриша, как-то сразу взявший на себя ответственность за общение с преподавательницей (аспиранткой немногим старше нас), пересылал её сообщение — сегодня, мол, пары не будет, Диана Евгеньевна заболела — и тут же комментировал: Диана Евгеньевна с похмелья, он видел её вечером в баре «Люфт», так что мы можем спать спокойно до второй пары. А в моём случае — даже до третьей, потому что у нашей группы в это время стояло окно. Я переставила будильник, выключила экран и едва не со слезами облегчения нырнула обратно под одеяло. Остаток ночи прошёл без снов.
