Глава пятая
1 января 2018 г., 02:24
Примечания:
Данная глава посвящается Никите Кайзе с благодарностью за то, что она вообще была написана.
In vino veritas, ergo bibamus. — В вине истина, так что давайте выпьем.
В пятницу, едва вернувшись из университета, Феликс почувствовал: с соседом происходит что-то не то. Во-первых, он был дома — что при его привычке в этот день засиживаться допоздна у друзей было более чем странно. Во-вторых, он явно был нетрезв — пустой пакет из алкомаркета, висящий на ручке кухонной двери, острый глаз Феликса заметил ещё с порога. А в-третьих, он, похоже, разговаривал сам с собой. В том, что говорит именно Лёня, Феликс не сомневался: за полтора года они успели хорошо изучить голоса друг друга — вплоть до различения разговора по телефону, мыслей вслух и обращения к соседу через стенку. Впрочем, сосед вслух только учил стихи, а то, что доносилось из-за его двери сейчас, декламацию совсем не напоминало. Поэтому Феликс не на шутку встревожился. Осторожно, чтобы не спугнуть, он подкрался к приоткрытой двери соседа и заглянул в щёлку. Лёня сидел на полу в наушниках, спиной к входу, держа одну руку у лица; было похоже, что он говорит в диктофон. Феликсу повезло войти на том моменте, когда сосед сделал глубокий вдох и со зловещим упрёком произнёс: — Дожидал он ворона, дожидал, да так и не дождал… Так и остался слепым до утра, а утром выпил водки, перекрестился, да и сиганул в речку. А когда его, значит, вытащили, то увидели… — Лёня поднял свободную руку, пошевелил пальцами (непривычно длинными и белыми без колец) и снова опустил её на колени, завершая: — Увидели, что глаза-то у него, глаза, сука, зрячие! Без бельм то есть. А бельма до сих пор, значит, по нашей речке плавают, нового хозяина ищут… А ты приезжай к нам, приезжай, родная, у тебя глазки такие ясные, что никакая нечисть не возьмёт, правда? Ты приезжай, приезжай… Приезжай. Феликс хотел уйти. Честное слово — хотел… но не смог: будто прирос к полу, заслушавшись тихим, хрипловатым голосом, с какими-то ласково-дикими интонациями уговаривавшим кого-то приехать к речке, где утопился слепой, ждавший ворона. Ради человека с таким голосом он бы сам приехал куда угодно, но концовка заставила его тут же передумать. Он знал, что Лёня что-то сочиняет, даже читал некоторые из его стихов — малопонятных и довольно-таки жутких, — но только от этого рассказа ему стало действительно не по себе. В комнате горел верхний свет и настольная лампа, жужжал ноутбук на столе, рядом стояла уже полупустая бутылка сидра, отчётливо пахло вишнёвым дымом… Словом, атмосфера была совсем не мистическая, но Феликс вдруг почувствовал себя героем пионерской страшилки. Тем самым, которому звонит Гроб-на-колёсиках и который покупает Жёлтые перчатки. Не самое приятное ощущение. Закончив рассказ, Лёня пару раз ткнул в экран телефона (теперь Феликс его разглядел), снял наушники и наконец-то соизволил обернуться. Оборачивался он медленно, с таким видом, будто уже знал, кто стоит за его спиной и о чём он думает, но увидев Феликса, кажется, чуть вздрогнул. — И д-давно ты тут стоишь? — спросил он вместо приветствия. Феликс опустил глаза. — С тех пор как он начал дожидать ворона. Легко, не касаясь руками пола, Лёня поднялся на ноги, положил телефон на стол и произнёс рассеянно: — Не т-так уж д-долго… И как, т-ты хоть ч-что-нибудь понял? — Нет, — признался Феликс. — Что это было? — Так… Что-то в-вроде деревенской с-страшилки. — Лёня вздохнул, потёр глаза (он был без очков) и сообщил: — Д-домой хочу. В эти выходные не п-получится, поеду в сле… следующие. Перед з-зачётами. Феликс тоже вздохнул. Домой он, конечно же, не хотел, так как там и находился, его тревога за соседа более-менее рассеялась, но какой-то неприятный осадок в душе всё-таки остался. И Феликс его узнал: это ощущение, мерзкое, как кислое молоко, приходило всё чаще и чаще — особенно когда заходила речь о том, что ему придётся ночевать в квартире одному. Лёня был далеко не самым домашним человеком, бродил где-то почти постоянно, но когда задерживался допоздна — всегда звонил. Когда же он уезжал домой на выходные, Феликс тоже старался не сидеть один. По крайней мере, ночью. Было тому причиной необъяснимое чутьё Таниных кошмаров, с которыми в такие моменты подчас не справлялся даже ловец снов, или что-то ещё, но спать без чьего-то присутствия в квартире он не мог. — И не с-смотри на м-меня, как Ленин на б-буржуазию, — вдруг сказал Лёня. — Да, я к-курил с з-закрытым окном. Сейчас п-проветрю. — Да я не про то, — отмахнулся Феликс, но сосед уже подошёл к окну и распахнул его настежь. В квартире уже пятый год стояли стеклопакеты — родители Феликса в своё время настояли на полном ремонте, и хотя покойная ныне бабушка мёртвой хваткой вцепилась в уродливую, но милую сердцу советскую мебель и ковры, жить в её доме стало намного удобнее. Не приходилось больше укрываться всеми одеялами из-за гуляющих по полу сквозняков, обои перестали отставать от стен, а к заменённой кухонной технике стало намного безопаснее приближаться. Обоих нынешних обитателей квартиры это более чем устраивало. — А ч-что ещё не так? — Я… я не могу спать один, — неожиданно для себя признался Феликс. — Ну, когда в доме больше никого нет. Не знаю почему, но когда ты последний раз ездил домой, я тоже позорно сбежал к родителям. — Ну… Д-даже не знаю, что т-тебе посоветовать. К-кота заведи, что ли? — Кот не поможет, — вяло возразил Феликс, ёжась от сквозняка. — У меня на них аллергия. Лёня тоже зябко повёл плечами, снова вздохнул и глотнул сидра из бутылки, всё так же стоявшей на столе. — Б-будешь? Феликс молча взял у него бутылку. Странное ощущение возникло вдруг у него — ощущение, что с соседом можно поговорить обо всех своих тайнах, призраках прошлого и прочем, что цепляется за душу и не даёт спокойно идти вперёд. В частности — о кошмарах. И об особе, которая играла с ними, как сам Феликс — с камнями и проволокой. — Пошли ко мне, — сказал он. — Хочу кое-что тебе рассказать. И сидр свой не забудь. Лёня смерил его долгим задумчивым взглядом, но повиновался, ничего не сказав. Они вместе прошли в соседнюю комнату. Феликс рухнул на диван, Лёня огляделся по сторонам в поисках места для бутылки, но в итоге просто опустился на ковёр, аккуратно поставив её рядом. — Итак, ч-что ты хотел р-рассказать? — Можно ещё? — спросил Феликс вместо начала. Вообще-то он пил редко. Очень редко. Можно сказать, вообще не пил — так, один бокал в день рождения, другой в Новый год — и всё, хватит. Феликс просто не понимал, что в этом такого весёлого и интересного, что ни одна вечеринка у его знакомых не обходится без нескольких бутылок вина и пива. В любом алкогольном напитке он острее всего чувствовал горький, режущий язык и горло вкус спирта, от которого к тому же долго слезились глаза и щипало в носу. До тяжёлого похмелья он не напивался никогда — по крайней мере, до знакомства с Лёней. А уж он-то был по этой части мастером. Всё начиналось вполне себе невинно — с небольшой бутылки красного на двоих, распитой на кухне под оживлённую беседу об инопланетянах, городских легендах и смысле жизни. Феликс, размахивая руками, твердил, что всё вышеперечисленное (кроме последнего) — вредная глупость, Лёня флегматично рассуждал об относительности всего сущего; каждый остался при своём, но по спальням они разошлись вполне довольные друг другом. Вот только с утра — то был выходной — один из них радостно помчался кутить дальше, а другой остался дома и целый день не мог не то что инструмент — карандаш взять в руки. Тогда Феликс, хотя и привык к алкоголю физически, дал себе слово: пить только немного и только по особым случаям. Обычно это условие соблюдалось. Но сейчас выпивка была необходима ему, и прежде всего — как ритуальный сосуд для братания. Никому другому, кроме как единственному собутыльнику, Феликс доверить своих тайн не мог. — Мне угрожают, — начал он, что называется, с козырей. Лёня скептически взглянул на него снизу вверх, но опять-таки промолчал. — Меня хотят свести с ума. Я не могу пока сказать, кто и почему, но от этого можешь пострадать и ты. Поэтому я тебе это сообщаю. — С-спасибо, что п-предупредил, — отозвался Лёня. — И… что мне н-надо делать, чтобы за… защититься? М-может, я могу чем-то п-помочь тебе? Он казался абсолютно серьёзным. Будто верил каждому слову Феликса. — Увы, — вздохнул Феликс, — этого я не знаю. Постарайся поменьше заниматься всякой мистикой в этом доме, что ли?.. Не записывай свои рассказы, не смотри ужасы, не гадай на кофейной гуще. И поменьше думай… — О б-большой белой обезьяне. Я п-понял. — Да не об обезьяне! О бабочках, — ляпнул Феликс первое, что пришло в голову, но потом добавил, подумав: — И о филологических девах. В частности — об одной из них. Лёня кивнул — опять-таки с самым серьёзным видом. Его прозрачные глаза не мигали и не щурились, пальцы, лишённые колец, сжимали горлышко уже пустой бутылки. — Она, к-кстати, сегодня в-весь день икает, — задумчиво сообщил он. — Ты с-сам-то о ней с-сколько думал? О Грете Феликс сегодня не думал вообще. Гораздо больше его занимали мысли об институтских долгах, дипломе, счетах за воду и завтрашних переговорах. И хотя, конечно, икота сама по себе ничего не значила, интуиция подсказала ему, что что-то здесь нечисто. — Я же только что пришёл, — возразил он. — А ты будь осторожен. По крайней мере, до Нового года. — Х-хорошо, — повторил Лёня, вставая с ковра. — И ты тоже б-береги себя. Он направился было к двери, но уже с порога обронил через плечо: — К-кстати, у меня есть вино. Д-дрянь, конечно, п-полусладкая, подруга о-отдала. Но ч-чем богаты, как г-говорится… — У тебя же завтра контрольная, — напомнил Феликс. На предстоящую работу его сосед жаловался постоянно в течение последних нескольких дней. — Ты хочешь прийти на неё с похмелья? Лёня вздохнул, закатил глаза и вернулся в комнату с таким видом, будто собирался как минимум прочитать нотацию надоедливому ребёнку. — З-знаешь, Феликс, — сказал он, — если бы все н-науки имели свои ц-цвета, то ли… литературоведение было бы к-красным. Под цвет г-глаз его адептов. И в-вина, под которым они с-совершают свои ве… великие открытия. Трезвость — с-синоним ясного ума. А л-литведу он, как я п-последнее время убеждаюсь, с-совершенно ни к чему. И, не дожидаясь ответной реакции, пулей вылетел за дверь. Секунды три Феликс сидел, переваривая только что воспринятую информацию. Лёня иногда поражал вот такими фразами — эффектными, но малопонятными. Похоже, он в такие моменты начисто забывал, что филология — такая же малая часть мира, как, например, астрофизика, и не все их «внутренние» истины будут одинаково восприняты. В этом они с Гретой были очень похожи. Но в них двоих Феликсу нравилась такая восторженная увлечённость делом — а других таких он и не встречал. «Я сегодня должен лечь в одиннадцать, — написал он соседу. — И если ты разбудишь меня до восьми, мне придётся тебя убить». «Понял, — был ему ответ. — Постараюсь орать потише». «Орать шёпотом», — пришло спустя пару минут. Феликс усмехнулся — несмотря на то, что эту шутку ему повторили не раз и не два и Лёня, и Грета, она по-прежнему казалась ему забавной. «Удачи», — отозвался он и, дождавшись короткой благодарности, поплёлся к компьютеру. Призраки призраками, выпивка выпивкой, любовь любовью, но диплом писать всё-таки было надо.***
В отличие от большинства постоянных обитателей Иного-Нового, Тирлия, покидая его пределы, слышала всё. И если вы думаете, что ей это очень нравилось — вы глубоко, очень глубоко заблуждаетесь. Сидя на работе у матери, куда та с чего-то решила её взять, Тирлия слышала каждый щелчок нескольких клавиатур, каждое слово, которыми мать обменивалась с коллегами и посетителями, даже некоторые разговоры из-за дверей слышала. Не получалось у неё абстрагироваться, и книга, взятая с собой, не помогала. Коллеги матери — такие же замотанные тётки, кто постарше, кто помоложе — глядя на неё, тяжело вздыхали и боязливо косились, возвращаясь к делам. Когда-то Тирлию это раздражало. Теперь — стало всё равно. Но если несколько месяцев или даже дней назад Тирлия бы просто сидела в своём углу, злилась на окружающих и мечтала о скорейшем возвращении в Иное-Новое, то сейчас она изнемогала от злости и нетерпеливого желания действовать. Пару дней назад Адора, её добрая подруга, принесла потрясающую новость. Новость была о некоем юноше с золотыми (и горячими, как-то же золото на солнце) руками, красном солнце Иного-Нового, в чьих силах было превратить любой булыжник в самоцвет, а горстку таких самоцветов — в произведение искусства. Многие девицы (да и молодые люди) Иного-Нового его обожали, но сердце его принадлежало одной Тирлии — так, во всяком случае, ей казалось. Они имели мало общего, но Феликс — так звали юношу — всегда говорил, что Тирлия сделала для него слишком много, чтобы он мог любить кого-то ещё. И Тирлия верила ему. Верила до того самого момента, когда кто-то передал ей его записку к ней, которая до сих пор была зажата в её кулаке. Ухожу и вряд ли вернусь. Всё надоело. Прощения не прошу, это мой осознанный выбор. Надеюсь только, что не пожалею о нём. Ф. Вот что написал Феликс. Коротко, сдавленно, совсем не похоже на его обычную манеру писать письма. Он вообще не очень любил писать. И подпись — только одна буква! А ведь он гордился своим именем, даже для Иного-Нового отказался взять другое… Тирлия была уверена, что если даже эти несколько слов написаны его рукой, то над его разумом и сердцем очень и очень крепко поработали. И Адоре удалось выяснить, кто именно взял на себя это низкое дело. Это оказалась знакомая матери Тирлии студентка первого курса филфака по имени Маргарита. Которая, естественно, не должна была остаться безнаказанной. Но выходить в коридоры Тирлия не решалась даже на поиски соперницы, а в деканате Маргарите, судя по всему, делать было нечего. Ползли стрелки часов на тошнотно-жёлтой стене. Мать с остальными тётками обсуждала годовой отчёт и какие-то планы, которые никто никак не мог донести. Изредка показывался декан — тогда в комнате моментально становилось тесно, как в лифте, — рассеянно здоровался со всеми и тут же скрывался либо в своём кабинете, либо в коридоре. Тирлию он, в отличие от остальных, не замечал. Ровно в полдень мать распрямила затёкшую спину, порылась в сумке и сказала Тирлии: — Хватит сидеть истуканом. Вот, возьми мелочь, сходи мне за кофе. Заодно и ноги разомнёшь… В руку легли три монеты. Холодные жёлтые кругляки, не особо ценные даже здесь, но почему-то необходимые. Была перемена, и в коридоре филфака стоял ровный, непрекращающийся гул. Тирлия втянула голову в плечи и прижалась поближе к стене — а то ведь эти огромные существа с громыхающей поступью и рычащими голосами могли и затоптать. Проходивший мимо парень согнул руку, чтобы достать что-то из кармана брюк, и локоть оказался выше её макушки. У мемориальной доски какому-то академику собралась небольшая компания, и самой низкорослой девчонке её нижний край пришёлся на уровень плеча. Тирлия помнила эту доску, не первый же раз мать её сюда таскала. Полгода назад ей, чтобы прочитать надпись, пришлось отойти чуть ли не к противоположной стене — так было высоко. Она никогда не отличалась высоким ростом, и большинство её знакомых тоже. Феликс был скорее исключением. А здесь… Целая толпа великанов и великанш! У автомата с кофе тоже собралась толпа. Девушка с пушистой рыжеватой косой, болтавшейся совсем немногим выше носа Тирлии, скармливала ему мелочь, попутно отпуская малопонятные шуточки; ещё одна стояла, прислонившись спиной к соседнему автомату, продающему всякую мелкую снедь, и разговаривала с топтавшимся тут же молодым человеком, и вот они-то были действительно огромны. Лица парня было не видно — он стоял спиной к свету; профиль девицы закрывала сплошная масса густых чёрных волос. Тирлия не удержалась от завистливого вздоха: её собственная коса, хоть и выросла за последние годы ниже пояса, всегда напоминала крысиный хвостик — и цветом, и толщиной. Нет, ей нравилось быть тонкой, тихой и незаметной и сливаться с дождём и туманом, но у этой были такие кудри… — Оль, ты там скоро? — поинтересовался парень. Голос у него оказался настолько мощный, что Тирлия даже пригнулась. — Сейчас, — откликнулась девица у автомата, нажала кнопку и повернулась к своей компании. Тирлию она не заметила. — У вас какая пара? — спросила она у второй девушки. — Древлит, — отозвалась та непонятным словом. — Лекция. Парень издал сдавленное рычание. Рыжая охнула и обняла обоих разом, ткнувшись носом куда-то между ними. В жёлтом свете лампы волосы парня сверкнули бледным золотом. — Держитесь, родные, — вставила рыжая, но тут автомат пискнул, возвещая, что кофе готов, и она поспешила забрать свой стакан. Тирлия хотела было встать на её место…, но тут рослая девица вдруг отошла от своего друга и откинула волосы с лица. Это была она. Маргарита, новая пассия Феликса. Растрёпанная, бледная, с тёмными кругами под глазами, не такая яркая, как на фотографиях, но — без сомнения — она. На мгновение Тирлия встретилась с ней взглядом. Ну, то есть просто увидела её глаза. Чёрные-чёрные, как в песне, которую иногда напевала мать. Неудивительно: она же цыганка… Сама Маргарита на Тирлию даже не посмотрела. Прошлась взглядом, как по пятнышку на полу, и снова обратилась к парню. Тирлия почувствовала, как её щёки начинают гореть от бешенства. Будь они в Ином-Новом, от этой стервы уже мокрого места не осталось бы — как же, её всю ночь кошмарами мучили, а она тут ходит, улыбается, обнимается с кем попало… Даже в снах она как-то умудрилась выйти на местное имя Тирлии, вытянув из той целый пучок сил и погубив добрый десяток бабочек-кошмаров. Бешеное сопротивление. А ведь она даже не знала, кто её пугает и почему! Впрочем, злись не злись — всё едино: здесь Тирлия была никем. Пустым местом. Подумав так, она наконец-то бросила выданные монеты в автомат и хотела уже продолжить наблюдение, но Маргарита и её компания тут же удалились, хихикая и переругиваясь. Тирлия с трудом удержалась, чтобы не плюнуть им вслед. Злоба заполняла её, как горячий кофе пластмассовый стаканчик, и она несла её так же бережно и осторожно, хотя и не замедляя шага и продолжая оглядываться по сторонам. Маргариты видно не было. Рыжей и блондина — тоже. Интересно, где они сейчас? Наверняка в одной из аудиторий. Тирлия заглянула в одну из открытых дверей, но там оказалась такая толпа народу, что она тут же отпрянула. Не стоили эти люди того, чтобы ради них сворачивать с пути. Когда она уже свернула за угол, чтобы пройти в деканат, её вдруг окликнули. Не убогим местным имечком — нет, какую-то Таньку звали почти на каждом шагу, и она уже привыкла не обращать на это внимания. Кто-то крикнул — точнее, произнёс из-за спины громко и отчётливо: «Тирлия!» Тирлия вздрогнула, едва не уронив стакан, и остановилась, не решаясь обернуться на зов. Совпадений и созвучий быть не могло. Кто-то звал её — а значит, знал. — Тирлия! — повторил тот же голос. Мужской, между прочим. Вокруг стало вдруг очень тихо. Раздались лёгкие шаги, и кто-то приблизился к ней со спины почти вплотную. — Тирлия, не делай вид, что меня не знаешь. Только теперь она смогла повернуться. Медленно, с ожиданием нападения, и сразу всем телом. Чтобы, если что, плеснуть незнакомцу кофе в лицо и успеть забежать в деканат, ставший внезапно близким и родным, почти как Иное-Новое. С ней разговаривал молодой человек. Не старше её и почти не выше. Он сильно сутулился и держал руки в карманах. Он улыбался, глядя из-за стёкол очков и длинной немытой чёлки, и было в его улыбке что-то подозрительно знакомое. Где-то она его уже видела… Наверняка в Ином-Новом — иначе откуда бы ему знать её настоящее имя? — но вспомнить, как зовут его, Тирлия не могла. Она оглядела его ещё раз. Ну, грязноватые патлы почти до плеч, железные очки и серые глаза под ними, мешковатая рубашка и джинсы, забрызганные до колен… Если бы не странно маленький рост — ничего необычного. Никакого намёка на то, кем парнишка являлся в Ином-Новом. — Привет, — сказал он. — Ты здесь не учишься. Я тебя раньше не видел. Что ты тут делаешь? Тирлия молчала. Кофе в её руках стремительно остывал. — Ещё скажи, что не помнишь меня! Сама же пришла ночью. В Ином-Новом, ну… И тут Тирлия узнала. — Ммо… — выдохнула она. Парень победно усмехнулся и вытащил одну руку из кармана, чтобы поправить съехавшие очки. У него оказалась огромная ладонь с непропорционально длинными пальцами, и Тирлия опять вздрогнула — на этот раз от отвращения. — Ну наконец-то. Так что ты здесь забыла, а, Тирлия? — А ты? — А я тут учусь. Вернее, пытаюсь. Это была неожиданность. За всё время их ночного разговора Ммо ни разу не проронил больше десяти слов кряду, отвечая на её вопросы в основном кивками, усмешками и невнятным мычанием, и представить его в этом галдящем сборище было просто невозможно. Здесь у него не было ни разноцветных татуировок, ни ледяного блеска в глазах, и вообще… Как же хорошо, что там они не так безлики и унылы! — Как ты меня узнал? — спросила Тирлия. Ммо опять усмехнулся и сделал движение погладить косу, которую она, поворачиваясь, машинально перекинула вперёд. Тирлия хотела отдёрнуться, но не успела. — Волосы. Таких я больше ни у кого не видел. Здесь предпочитают буйные гривы, и хорошо, если не крашеные. Да и в Ином-Новом тоже. И вообще… я заметил, что тебя никто не замечает, вот и решил крикнуть. Оказалось, не зря. У Тирлии под уродливым колючим свитером вспотела спина. — Ну ладно, — произнесла она, сглотнув. — И что тебе от меня нужно, Ммо? — Ничего. Просто хотел… обозначить своё присутствие. Я заметил тебя ещё там, возле автоматов. И видел, как ты смотрела на Риту. — Тирлия чуть передёрнулась, услышав сокращённое имя соперницы, но Ммо этого не заметил. — Признаться, я её тоже не люблю. — За что? — невольно вырвалось у Тирлии. Определённо, на общей неприязни к постороннему человеку можно построить неплохие отношения. Ммо замялся. — Н-не знаю, — пробормотал он, почёсывая в затылке. — Вроде бы не дура, не халявщица, не ябеда — а всё равно… Очень много шуму от неё, вот. Она считает себя самой остроумной, хотя никто над её шуточками не смеётся. Со всеми парнями если не обнимается, то за ручку здоровается точно. Мне тоже порывалась как-то руку пожать. Его лицо так перекосилось, что Тирлия не удержалась от сочувственной улыбки. Хотя Ммо здесь казался ещё менее симпатичным, чем в Ином-Новом. Наверняка жест, о котором он только что рассказал, был со стороны Маргариты чем-то вроде снисхождения. Постыдной подачки от мнимой королевы. — Да пусть она хоть в задницу себе засунет этот коллоквиум! — вдруг рявкнул кто-то из-за угла, и в узкий коридорчик влетел тот самый парень, что болтал с Маргаритой возле автоматов. По крайней мере, Тирлии показалось, что голос был его. Лицо его по-прежнему находилось неприлично высоко, но она успела разглядеть затылок: ровно той же золотистой масти. Он прошёл было мимо, но по пути оглянулся и посмотрел на Тирлию и Ммо с таким ужасом и недоумением, будто увидел как минимум пару привидений. — Кто это был? — спросила она. — Однокурсник мой, Гришка. Алкоголик, — прибавил Ммо с презрительной усмешкой, — но все девчонки от него пищат. Интересно, почему? Тирлия пожала плечами. Почему-то ей вспомнился сосед Феликса, деливший теперь с ним квартиру — мутный тип с причудливыми сновидениями, неплохо разбирающийся в литературе. Не раз Тирлия слышала в его кошмарах незнакомые имена: Кантемир, Боккаччо, Журавский, Аввакум, Овидий, Кольцов, Джойс, Аристофан… В один прекрасный момент из любопытства она решила проверить — оказалось, писатели. Разных времён и народов. Кто знает — может, он и учился здесь же, на филфаке? Вместе с этой… То-то было бы смеху. — Ты чего вдруг такая весёлая стала? — спросил вдруг Ммо. Тирлия вздрогнула и поспешно убрала улыбку с лица. — Ничего, — отозвалась она холодно. — Мне пора. — Мне тоже, — кивнул Ммо. — Ну, пока, что ли… С этими словами он развернулся и пошёл обратно к аудиториям, а Тирлия понесла матери давно и безнадёжно остывший кофе. Конечно, та начнёт расспрашивать, где её дочь так долго носило и почему напиток холодный, но это было ничего. Тирлия торжествовала. Теперь у неё появился новый единомышленник, и какой! Напрямую связанный с филфаком, часто видящий её соперницу во всей красе, да ещё и активно её недолюбливающий… Пусть не слишком симпатичный и вызывающий доверие, пусть с неровной манерой общения — что с того? Все люди неидеальны. Определённо, ей везло. Определённо, Ммо имел право кое-что знать — и она ему это обязательно расскажет. Но, конечно, не здесь и не сейчас. Например, ближайшей ночью. Например, в библиотеке Чёрного дома, где они и встретились впервые.***
Феликс проснулся посреди ночи. Его разбудили не кошмары — должно быть, сегодня Таня отдыхала, — не холод и не боль, а подозрительный звон, раздавшийся с кухни. С таким звуком обычно падают пирамиды алюминиевых кастрюль. Матерясь про себя, Феликс поплёлся на место происшествия. Бежать он спросонья не мог, да и испуганного или разозлённого ора за звоном не последовало. Значит, ничего страшного Лёня — а кому же ещё громыхать посудой в этой квартире? — натворить не успел. Так оно и оказалось: сосед собирал с пола осколки разбитой кружки, а на рабочем столе уже выстроились только что поднятые кастрюли и сковородки. Вообще-то им полагалось стоять в верхнем шкафчике, но его распахнутая дверца красноречиво намекала на то, что здесь произошло. — Лёнь, ты чего? — спросил Феликс. — Чего так рано встал? Лёня пробурчал в ответ что-то невнятное, но потом, уже выбросив осколки, ответил: — Не с-спалось мне. К-кошмаров не было, так в-всё равно — м-мысли дурные, ч-чуть ли не г-галлюцинации… — Он передёрнулся всем телом. Феликс заметил, что тёмные круги под глазами у него стали ещё темнее, а руки трясутся куда сильнее, чем обычно с похмелья. — Т-ты не знаешь н-никакой… Тани, которая м-могла бы м-меня н-ненавидеть? Теперь вздрогнул Феликс. Таню, которая могла бы ненавидеть всё на планете, кроме своего маленького уютного мирка, он знал, но откуда, откуда бы о ней знать Лёне?! — Нет, — соврал он. — А… что? — Да… П-перечитывал «Онегина», потом о-отложил — а в г-голове всё одно и то: Т-татьяна да Т-татьяна, да ещё раз Т-татьяна… А п-потом так р-резко: «Я т-тебя убью». И ведь н-не в п-первый раз!.. — Лёня наконец поднял глаза, рухнул на стул и прибавил: — П-похоже, я схо… схожу с ума. Феликс промолчал. Это психологическое насилие со стороны Татьяны его уже порядком разозлило — и хорошо, что она ещё до Греты не добралась! Навязчивые идеи, кошмары, паранойя, чтобы человек от одного слова вздрагивал… Это было очень похоже на неё. Она и в те далёкие времена этим не гнушалась, только объекты травли были другие. И действовала она прямо на них, а не исподтишка, высасывая силы чьих-либо близких людей. Обиженная девочка превратилась в озлобленную. Эта злоба была иррациональна — и потому особо беспощадна. Лёня продолжал сидеть, уставившись в одну точку, но Феликс очнулся уже через несколько секунд. Разыскал чистый стакан, плеснул воды из чайника и сунул соседу прямо к лицу. Тот послушно хлебнул, не касаясь стекла руками, но потом всё же перехватил стакан и, стуча им о зубы, осушил в два глотка. Феликс сходил до его комнаты и принёс сигареты и зажигалку. Лёня с благодарным вздохом закурил; кухню тут же заполнил вишнёво-табачный дух. — Я в-вообще не с-спал, — сказал он тихо. — Не з-знаю, как т-теперь пойду п-писать к-контрольную… — А ты не ходи, — неожиданно для себя предложил Феликс. — Останься дома, поспи, протрезвей, а контрольную напишешь в другой день. Так ведь можно? Лёня кивнул, хотя на его лице было явственно написано, что это будет очень проблематично. Хотя, может, это так только казалось из-за его помятого вида. — Ну вот. Вот докури, потом выпей снотворного — и ложись обратно, так точно проснёшься свежий… Ох, бедолага ты. Нельзя ж столько пить! — Да, н-наверное… — Лёня прислонился виском к стене и, затягиваясь в очередной раз, что-то спросил, но Феликс в это время рылся в аптечке в поисках того самого снотворного и не услышал. — Чего? — Я с-спросил: как ты д-думаешь, по… почему Татьяна? Феликс поморщился, отвернувшись, но ответил: — Не знаю. Ты же читал «Онегина», а там она по десять раз на странице упоминается… Вот и сработало не знаю что. Ничего страшного, Лёня, всё будет хорошо. Я обещаю. Лёня только слабо усмехнулся в ответ. Вскоре сигарета была докурена, а снотворное растворено в воде и принято, и они вдвоём отправились по комнатам. Лёня, добравшись до своей постели, выключился моментально, а вот Феликс уснуть больше не мог, хотя отдохнувшим себя вовсе не чувствовал. Часы показывали половину пятого утра. Надо было что-то делать, но что?.. Не придумав ничего лучше, он снял ловец снов с его места и отправился с ним в соседнюю комнату. Там места, чтобы повесить оберег, было меньше, но Феликс всё же нашёл какую-то ручку шкафа. Кое-как приладив ловец, он погладил его перья и прошептал: — Повиси пока здесь. Так надо. Так будет лучше. Ловец ответил тихим, слышным одному Феликсу пением. Это означало, что задача ему ясна и он нисколько не в обиде. Тогда Феликс выскользнул из комнаты, снова нырнул под одеяло и спокойно, с чувством выполненного долга, проспал до означенных восьми утра.***
— Ты просто чудо. Даже не знаю, как тебя благодарить, это… просто огромная любезность с твоей стороны. Думаю, простого дележа прибыли будет маловато. Деловая встреча с коллегой по ювелирному делу прошла как по нотам. Феликс отдал товар, девушка, которую звали Василиса, в очередной раз восхитилась его талантом; вместе они договорились об устраивающих обоих процентах с прибыли и очень мило побеседовали о недавно вышедшем фильме. Друг от друга ювелиры остались в полном восторге, и, поскольку Василисе нужно было в центр, да ещё с тяжёлыми вещами, Феликс вызвался её проводить. Фразу «Ты просто чудо» он произнёс, наверное, раз десять. Девять первых Василиса только хихикала и отмахивалась, но на десятый сдалась. — Ладно, — сказала она. — Если уж чувствуешь себя таким обязанным… я бы не отказалась от карамельного латте из «Лисьего кофе». Там, куда мы идём, он рядом есть. Только больше даже думать не смей ни о какой благодарности! — прибавила она с плохо скрываемым кокетством. Феликс рассмеялся. — Ладно, угощу тебя, не вопрос. Мы случайно не к университету идём? — Именно. А ты откуда знаешь, ты же из аграрного?.. — Зато моя девушка учится именно там. — Он специально решил на берегу упомянуть о существовании Греты, чтобы ни у кого не возникало лишних мыслей, но Василиса на его слова отреагировала с полным равнодушием. Затянулась чем-то менее пахучим, чем сигареты Лёни, но более дымным, пожала плечами и ответила: — А моя учится в ПТУ на парикмахера. Но какая, к чёрту, разница?.. — Никакой, — пробормотал Феликс. То, что его коллега предпочитает девочек, его не смутило — в конце концов, Лёня тоже с большой нежностью отзывался об одном из своих подопечных первокурсников, — но всё равно было неожиданностью. Он-то пытался её обаянием брать, а оказалось… Когда они наконец-то дошли до места, было около двух часов дня. «Лисий кофе» оказался заполнен студентами, но Феликс быстро отыскал место в углу и, оставив там Василису, встал в очередь. С того свидания с Гретой ничего в кофейне не изменилось — тот же искусственный кирпич на стенах, те же огненно-рыжие лисы на фирменных стаканчиках и внизу барной стойки, те же гирлянды, развешанные по окнам. Только музыка сменилась — как-никак, до Нового года оставалась всего пара недель, так что теперь крутили какую-то странноватую аранжировку «Jingle Bells». Грета бы точно назвала это извращением, и Феликс от всей души бы с нею согласился. Они вообще во многом совпадали — во всяком случае, в мелочах вроде этой и во взглядах на довольно абстрактные «вечные ценности»: мораль, свободу и любовь. Феликс давно не встречал подобных людей — и тем сильнее радовали его рассуждения Греты. Только бы Татьяна до неё не добралась… Над дверью звякнул колокольчик: кто-то ещё вошёл в и без того переполненную кофейню. Феликс услышал звонкий девичий голос, отчаянно поносивший какого-то «старого извращенца» Пустовалова, и не придал этому значения… пока не услышал ответ. — Пустовалову давно уже на пенсию пора, — мрачно отозвался другой голос, тоже женский, но гораздо ниже. Очень, очень знакомый голос. — Ка-алина-ка́лина… — вздохнув, пропела первая девушка. — Хуй большой у Сталина, — ещё мрачнее прибавила вторая, и Феликс наконец обернулся. Всё верно: позади него в очереди оказалась Грета в сопровождении подруги — худенькой белокурой девушки, ростом едва достававшей ей до уха. — Привет, — сказал он. Грета вспыхнула, опустила было глаза, но тут же, не говоря ни слова, бросилась к нему на шею. Феликс погладил её по спине, повторяя про себя: как же хорошо, как же хорошо, как же хорошо… Он не рассчитывал сегодня её увидеть, не готовился к морально, но тем радостнее оказалась встреча. Феликс вообще любил такие вот неожиданности. — Здравствуй, Феликс, — сказала Грета, отпустив его. — Ты какими судьбами здесь? Не ожидала тебя увидеть… — Да… Так, зашёл с коллегой, — отозвался Феликс, осторожно разглядывая её лицо. Она выглядела хоть и на порядок лучше Лёни сегодня утром, но тоже неважно. Синяки под глазами, бледные щёки и губы, хмурый вид… Очевидно, ей тоже в эту ночь спалось не лучшим образом. — Ты как, уже закончила? — спросил он. — Нет, — усмехнулась Грета. — Все нормальные люди в это время уже отдыхают, но на филфаке ведь нет нормальных людей… Мы тут с Настей просто решили выпить чего-нибудь горячего… Насть? Девушка, которую звали Настя, стояла, с интересом разглядывая какие-то афиши, и прекращать своё занятие явно не собиралась. Феликс подумал, что это она так пытается не смущать подругу. Грета, похоже, была того же мнения. В очереди перед ними оставалось ещё трое, и на одном из них кассовый аппарат почему-то решил сломаться. — Скорей бы они там уже закончили, — вздохнула Грета. — А то перерыв закончится, а мы так и уйдём без всего… Лично я ещё одной пары без кофе не переживу. Феликс кивнул. Он прекрасно понимал её состояние. — Представляешь, вчера весь день вдохнуть нормально не могла — икота замучила. А ночью… — она болезненно поморщилась, и Феликсу отчего-то стало нехорошо. — Кошмары? — осторожно поинтересовался он. Грета кивнула. — Ага. Похоже, какая-то Таня всерьёз решила докопаться до моего подсознания… — Таня?! — Феликс почувствовал, как всё внутри него переворачивается вверх дном. И тут она… А о личности Греты-то как ей удалось узнать?! — Ага. Было три кошмара, и в каждом — её имя. Как заевшая пластинка, честное слово… Не знаешь, к чему бы это? Феликс только вздохнул и, отойдя чуть в сторонку, прижал её к себе. Он знал. Он прекрасно всё знал и понимал, но не представлял, как может исправить положение. И это было хуже всего. — Это просто сны, — сказал он. — Дурные сны, игра воображения. Лучше даже не пытайся с этим разобраться… Просто попытайся не обращать внимания, ладно? Так всем будет лучше. — Я попробую, — ответила Грета и, отстранившись, даже улыбнулась. Улыбка получилась откровенно вымученная, но у Феликса сразу же отлегло от сердца. Она сильная. Она справится с любой напастью, с любой травлей и любым шантажом. Теперь он был в этом уверен. Но пускать ситуацию с Татьяной на самотёк тоже не стоило. Похоже, всё-таки придётся вернуться в Иное-Новое. Просто разобраться с Татьяной — и всё. Пара часов максимум. Нужно только правильно выбрать время.
