Глава шестая
23 апреля 2018 г., 20:05
Nomen est omen. — Имя есть знак.
Около восьми лет назад Душной майской ночью, под надсадный стрёкот насекомых и тихое, сдавленное уханье лесных сов, к Чёрному дому подошли двое. Их тела покрывали синяки, царапины и комариные укусы, а одежду — смола, грязь и собственная кровь; они были ошарашены и напуганы, но их руки крепко сжимали друг друга, а глаза, несмотря на общую робость, светились радостным возбуждением — как если бы они вплотную подобрались к самой заветной мечте. Откровенно говоря, так оно и было. Чёрный дом, со всеми его многоугольными башенками и затейливыми пристройками, с белыми, будто светящимися в темноте карнизами и резной аркой над крыльцом, окружённый роскошными зелёными деревьями и кустарниками, казался им загадочным и прекрасным; желтоватый свет в одном из окон (остальные были темны) — тёплым и приветливым. Но всё же, когда они ступили на дорожку, ведшую прямо к крыльцу, их колени подрагивали, в животах стоял неприятный холод, а когда они взялись за руки, то обнаружили, что пальцы у обоих мокрые и липкие от холодного пота. — Вот он… — прошептала девочка, и её бледное, измазанное грязью лицо осветилось торжеством. — Он существует. Мы нашли его! Мы нашли его, Феликс, ты понимаешь?! Вот он, Чёрный дом… Её спутник, которого звали Феликс, промолчал. Он не мог заговорить, не мог двинуться с места и только судорожно хватал ртом воздух и размазывал по лицу кровь из какой-то царапины. — Он совсем такой, как я его представляла, — продолжала девочка. — Как же я хочу зайти внутрь… С этими словами она сделала два или три шага по дорожке, увлекая за собой Феликса. Он был старше её на два года и заметно выше, но сдвинуть его ей удалось практически без труда — в таком он был оцепенении. Очнулся Феликс только на верхней ступеньке крыльца, когда его подруга уже коснулась дверного молотка, чтобы постучать. — Постой, — сказал он. — Ты не думаешь, что это как-то… неприлично — вот так заявляться ночью, да ещё в таком виде? Рука девочки застыла на молотке и медленно опустилась вниз, другая отпустила его пальцы и тоже безвольно повисла. Она провела рукой по растрёпанным блёклым волосам, выбирая из них застрявшие листья, и досадливо сморщилась, когда вместе с какой-то смолой выдрала целый клок. — Глупость, — буркнула она, швыряя этот неприятный комок в темноту. — Это же Иное-Новое, здесь не место условностям. К тому же видишь — свет горит? Значит, нас ждут. Феликс не ответил. Плюнул на ладонь, кое-как протёр ею лицо — причём обнаружилось, что под грязью оно покрыто крупными веснушками, за которые можно было также издалека принять рассыпанные по щекам прыщи — и сам решительно взялся за дверной молоток. Стук получился громкий — должно быть, разнёсся по всему дому, — но никто к уставшим путникам выходить не спешил. Прошла минута, другая… На третьей Феликс отошёл от двери и опустился на крыльцо, присоединившись к уже сидевшей там подруге. — Это ещё одно испытание, — тоненьким голосом произнесла она. — Мы преодолели такой путь, чтобы добраться до этого дома, что посидеть под дверью теперь — раз плюнуть… Правда ведь? Феликс неопределённо дёрнул головой. Идея «испытаний», которые должны пройти и так измученные люди, чтобы заслужить отдых, ему не нравилась, хотя он и сам этой идеи до конца не осознавал. Ему хотелось согреться, поесть и выспаться, у него саднили все раны, полученные в лесу и раньше, а кроме того — он так до конца и не понял, куда именно они попали. Было ли это Иное-Новое чем-то реальным — или просто плодом коллективного воображения? Если верен первый вариант, то где оно находится? Если второй — почему он так явственно ощущает холод, голод, боль и прочее? Ведь в идеальном воображаемом мире всего этого быть не должно! Такая неизвестность его тревожила. — Только представь, — сказала вдруг его подруга, пристраивая голову у него на плече, — ведь здесь мы можем быть кем угодно. Кем только захотим! Я стану ведьмой. Самой красивой, самой искусной, самой беспощадной… И тогда все они очень сильно пожалеют, что смели меня обижать. Здорово, правда? — Феликс едва заметно кивнул. — А ты… ты будешь ювелиром и алхимиком. Будешь превращать всякую дрянь в золото и самоцветы. — Я бы лучше превратил сейчас что-нибудь в еду, — буркнул Феликс. — Слушай, Тань… Девочка моментально отстранилась. — Я не Таня! — прошипела она. — Я же тебе говорила, что ненавижу это имя… — Ну хорошо, не Таня. А как тогда тебя называть? Не-Таня закатила глаза, но всё-таки снова прислонилась головой к плечу Феликса. Ненароком она задела свежий ушиб, но Феликс слишком устал, чтобы морщиться от боли. — Называй меня… Тирлия, — произнесла она с придыханием, так, что голос почти моментально унёсся в ночную тишину. — Да. Тирлия… Это моё. Феликс тоже мысленно сравнил два имени. Маленькая Таня, которую он знал, была затравлена в школе, нелюбима в семье и незаметна вообще в мире; в неизвестной ему пока будущей ведьме Тирлии ничего этого не было. Она сама была непонятно за что зла на всех, кроме маленькой горстки людей, к числу которых, кажется, принадлежал и Феликс. — Ну… хорошо, — сказал он. — Тирлия так Тирлия… А я уже и забыл, что хотел спросить. Она удивлённо взглянула на него снизу вверх, но ответить не успела — дверь Чёрного дома вдруг скрипнула за их спинами, и они оказались в ослепительно ярком прямоугольнике оранжевого света. В дверях стояла женщина. Лица её разглядеть было нельзя, но фигура была удивительная: стройная, гибкая, с узкими плечами и маленькой, аккуратной головкой — Феликс уж на что не разбирался в женской красоте, и то восхитился. На ней было длинное лёгкое платье, пышные локоны подобраны в высокую причёску, а в руке она держала маленькую, почти не дающую света свечу. — Неужели новые жители? — слегка приглушённым голосом спросила женщина, оглядывая пришельцев. — Вы же совсем дети!.. Феликс едва удержался, чтобы не закатить глаза. Да, ему было тринадцать лет, а Тане — то есть Тирлии — всего одиннадцать, но что это меняло? Он всегда думал, что возраст — всего лишь цифра, и можно в четырнадцать быть намного лучшим человеком, чем в тридцать четыре. А судя по тому, как многие взрослые относились к его бедам, они ещё и сами в этом возрасте как сыр в масле катались — где им его понять?.. Но с этой женщиной спорить не хотелось. Он вдруг увидел себя со стороны, во всём своём уродстве. И веснушки, похожие на не отмытую грязь, и вот-вот готовые лопнуть прыщи размером с гранатовое зерно, и торчащие уши, и даже кривой передний зуб, хотя рот он держал закрытым… Нет, кто бы что ни говорил про внутреннюю красоту — если ты выглядишь хоть чуть-чуть хуже, чем идеально, ты — никто. Пустое место. Особенно когда твоя жизнь напрямую зависит от какой-то неземной красавицы. — Заходите, гости дорогие, — продолжала женщина. — Уж простите, что долго не открывала… Вы, наверное, голодны? Феликс опустил голову. Тирлия, видно, тоже. — Но я не могу вас в таком виде пустить к столу… Пойдёмте, я провожу вас до ваших комнат. Там вы сможете и переодеться, и привести себя в порядок, туда же я могу приказать подать вам ужин. А ваше новоселье отметим завтра. Она посторонилась, давая им проход. Тирлия тут же решительно вошла в дом, а Феликс, уже занеся ногу над порогом, обернулся. Вокруг Чёрного дома простиралась открытая лужайка с низкой травой, в которой тут и там светились белые цветы. Ни деревца, ни кустика, кроме тех, что окружали сам дом, не было видно; только низкий белый заборчик, почему-то окутанный туманной дымкой, отделял её от леса. Лес же, изнутри казавшийся живым, враждебным существом, превратился в сплошное тёмно-синее пятно, будто вырезанное из картона и наклеенное на ещё более тёмное небо, утыканное, будто гвоздями, крупными редкими звёздами. Ни слева, ни справа от леса ничего видно не было. Феликсу захотелось обойти Чёрный дом кругом и посмотреть, что находится сзади, но он понял, что сейчас это будет невежливо и просто странно, и просто переступил порог. Женщина закрыла за ним дверь, и он наконец-то смог увидеть её лицо. Это не было лицо обычного человека. Такой красотой могла обладать только фея, или русалка, или какая-нибудь нимфа, но никак не простая смертная. Феликс даже отвёл глаза, чтобы она не разглядывала его рожу и не расстраивалась… и вдруг понял, что не помнит, как, собственно, выглядит поразившая его красавица. Ни одна её черта не отложилась в его памяти. Испугавшись, что что-то не так с его мозгом, Феликс попытался представить себе лицо Тани (то есть Тирлии). Обычное лицо без каких-то заметных уродств или ярких, бросающихся в глаза черт, но оно немедленно предстало его внутреннему взору. Он даже специально взглянул на оригинал, чтобы удостовериться, что всё помнит правильно. Тирлия тоже выглядела растерянной. Поймав его взгляд, тряхнула головой, шмыгнула носом и опустила глаза к гладким тёмным доскам пола, так ничего и не сказав. — Меня зовут Галатея, — вдруг произнесла красавица. — А вас? Феликс не удержался и снова поднял глаза на её лицо. Оно по-прежнему было невообразимо прекрасным, но теперь он специально попытался запомнить каждую его чёрточку. Кто знает, может, именно в этом было дело?.. У Галатеи были печальные глаза, длинные тонкие брови, маленький алый рот и нежная, фарфорового оттенка кожа. Больше всего она походила на барышню со старинной фотокарточки. Возможно, даже на одну из невинно убиенных царевен, о которых на днях рассказывали в школе. Он назвал своё имя и тут же снова опустил глаза. Даже если она настолько красива, что хочется смотреть на неё бесконечно — маловероятно, что сама она желает того же. — Феликс… Тирлия… — задумчиво произнесла Галатея. — Что ж, милые, прошу за мной. Шли они долго. Сначала вверх по лестнице, потом какими-то длинными запутанными коридорами, комнатами большими и маленькими, обставленными ярко и причудливо, как в книжке с картинками или во сне. Здесь были и цветы, и картины, и стеклянные колпаки с растениями и черепами, и книги, и фонари, и камины, и клетки с птицами, и ещё столько прекрасных и интересных вещей, что Феликс уже через пару минут махнул на них рукой и решил, что осмотрит всё в другой раз. Ведь даже если они с Тирлией уйдут отсюда, то когда-нибудь обязательно вернутся. А сейчас надо было поспевать за Галатеей, одинаково быстро и бесшумно ступавшей как по паркету, так и по коврам. Наконец, когда и Феликс, и Тирлия уже настолько устали, что были готовы свалиться хоть на пол в ближайшей комнате, Галатея остановилась. Они находились на небольшой площадке без окон и с двумя дверями на противоположных стенах. Мебели на площадке было всего ничего: низкий полукруглый диван, обитый лиловым бархатом, и тёмный журнальный столик перед ним, — но на одной из стен Феликс заметил какую-то раму, похожую на доску объявлений. Он хотел уже подойти ближе, чтобы рассмотреть её хорошенько, но его остановил голос Галатеи. — Это свод правил жизни в Чёрном доме, — сказала она. — Изучишь его попозже. Сейчас ты слишком утомлён для этого. Феликс послушно отвернулся от доски и снова взглянул на Галатею. До чего же она всё-таки хороша, подумал он. Так бы и смотрел вечную вечность. У неё глаза блестят, как от сдерживаемых слёз, у неё румянец нежнее, чем капля крови, размешанная в молоке, и волосы такие густые и золотистые… Почему у Тирлии всё не так? Почему у неё тусклые глаза и блёклые ресницы, почему она сутулится и прячет руки? Наверное, потому что это не Тирлия. Это всё ещё Таня — маленькая забитая девчонка. А ведьма Тирлия ещё себя проявит. — Здесь у нас жилые комнаты, — продолжала тем временем Галатея. — Слева женские, справа — мужские. — Почему так? — вдруг поинтересовалась Тирлия. — Почему мальчики и девочки должны жить отдельно? Здесь ведь никто никого не обижает. Галатея взглянула на неё с таким изумлением, будто та сказала какую-нибудь полнейшую глупость. — Так принято, — объяснила она. — Ты ещё слишком маленькая, чтобы это понять… Сейчас нас всего четверо в Чёрном доме, а с вами будет уже шестеро. Почти все комнаты у нас сейчас свободны. — А мужские и женские чем-то отличаются? — спросила Тирлия. Видно было, что напоминание о возрасте здорово её расстроило. — Мы с Феликсом хотели бы жить рядом… — Вы сможете часто приходить друг к другу. Когда захотите. А сейчас пойдём, Тирлия, я покажу тебе твои комнаты. Втроём — Феликс не решился оставаться на площадке с правилами один — они прошли на дамскую половину. За нарядной дверью из светлого розоватого дерева оказался длинный просторный коридор, оклеенный какими-то чудны́ми обоями с цветами и танцующими нимфами и с пушистой белой ковровой дорожкой на полу. Феликс заметил, что их с Тирлией обувь оставляет на ней мерзкие грязные следы, и испугался — что скажет Галатея?.. Но когда он оглянулся назад, никаких следов уже не было. Всё тот же чистый белоснежный ковёр. Это его немного успокоило, но в ту же секунду голова заполнилась новыми вопросами. Он бы неизбежно обрушил их на Галатею, но та вдруг, отсчитав три одинаковые белые двери, остановилась возле четвёртой и взялась за ручку. — Вот здесь ты будешь жить, Тирлия, — объявила она. — Запомни: четвёртая дверь по правую руку. Там спальня, ванная, гардеробная и ещё комната для личных занятий. Тирлия стояла, спрятав руки в карманы джинсов и сосредоточенно кусая губы. Было видно, что что-то её смущает, но что — не может сказать даже она сама. — Как-то всё совсем слащаво… — пробормотала она наконец, и Феликс про себя от души с ней согласился. — Уж как есть, — пожала плечами Галатея, чуть наморщив изящный носик. — Свои комнаты ты сможешь потом обставить, как только душе будет угодно. Ну же, входи… Только в гардероб сразу не заглядывай. Дай ему подстроиться под тебя. — Ладно, — кивнула Тирлия и скрылась за дверью, но тут же выглянула. — Феликс… Зайди ко мне поскорее. Как только сможешь. Феликс кивнул, и они с Галатеей ушли в мужскую часть. Здесь всё было гораздо скромнее: ни ковра, ни цветастых стен — только сероватый паркет, строгие зелёные обои в полоску и тёмные двери, украшенные только сдержанной резьбой. Феликсу здесь понравилось гораздо больше, тем более что Галатея остановила его почти сразу. Должно быть, мужчин в Чёрном доме сейчас почти не было. — Здесь всё то же самое, что и у дам, — объяснила она. — Гардеробной тоже нужно немного времени, чтобы подстроиться под твои вкусы и потребности… так что лучше сначала навестить ванную. Сказав так, Галатея коротко присела и удалилась, сказав, что распорядится об ужине. Интересно, кому она здесь отдаёт распоряжения? Тем, кто сразу подтирает следы на ковре? Но кто они?.. Феликс мог бы долго размышлять об этом, если бы дверь, приоткрытая Галатеей, вдруг сама с тихим скрипом не распахнулась настежь. Феликс оказался в просторной комнате, обшитой досками, с дощатым же полом и чугунными витыми лампами по стенам. Одну из стен почти полностью занимал массивный рабочий стол, также подсвеченный какими-то странными светильниками, другую — разного рода шкафы. Больше он ни на что не обратил внимания, потому что заметил в боковой стене ещё одну дверь, ведущую, как оказалось, в спальню. Спальня тоже была деревянная, с овечьей шкурой на полу и высокой широкой кроватью, на которой могло бы улечься сразу три Феликса — или четыре, если одного положить поперёк. Были здесь и какие-то тумбочки, и широкий стенной шкаф (должно быть, самонастраивающийся гардероб), но он ни на что даже не взглянул и сразу устремился в ванную. Тут Феликс не смог сдержать удивления. Он и не думал, что ванная — его личная ванная! — может быть настолько огромной. Его собственные комнаты в родительской и бабушкиной квартирах были меньше! И всё такое чистое, что даже стыдно заходить сюда в драных кедах, измазанных лесной грязью. — Не потеряться бы на этих просторах, — вслух усмехнулся Феликс, стянул кеды вместе с носками и по гладкому прохладному полу ванной прошёл к зеркалу. Оно было, как и дома, одно и висело на привычном месте — над раковиной. Лицо в зеркале отражалось прежнее — грязное, исцарапанное и перепуганное. Глаза — как дыры, только не чёрные, а бледные, почти прозрачные, как бельма. Странно, даже в обычной жизни они вроде бы были ярче… Решив не думать об этом, Феликс включил воду и принялся за умывание, одновременно поставив набираться ванну. Местная вода казалась мягче и приятнее той, что была дома, мыло сильно пенилось и моментально смывало всю грязь, но от прыщей и веснушек избавить, увы, не могло. Тогда Феликс, махнув рукой, разделся и опустился в ванну, уже заполнившуюся водой и даже пеной. Ему хотелось вечно лежать вот так, чувствовать, как вода гладит тело, обволакивает и наполняет живой силой руки и ноги. Как с грязью и потом уходит вся слабость, всё уродство, все следы того мира… Думая так, он погрузился в воду с головой, потом вынырнул снова. Лицо обдало прохладным воздухом. Как же у них всё-таки получилось сюда пробраться? И что происходит сейчас дома? Кто такая Галатея, кто живёт с ней в Чёрном доме, что находится за его пределами? Вопросов было слишком много, а единственный источник информации остался там — в злом, печальном родном мире. Они с Тирлией, конечно, изучили его вдоль и поперёк, прежде чем проникать в Иное-Новое, но мало ли — вдруг что-то пропустили?.. И как, как они здесь превратятся в тех, кем хотят быть? По щучьему велению, по мановению волшебной палочки, по желанию левой пятки каких-то Высших Сил? Феликсу очень хотелось думать, что так оно и будет, но до конца поверить в это он не мог. Не мог — и всё тут. Будто какая-то сила мягко толкнула его в плечи, и охладившееся лицо снова погрузилось в тёплую, всё никак не остывающую воду. От неожиданности Феликс не успел закрыть глаза, в них попала пена; спешно вынырнув, он на ощупь открыл кран и подставил сомкнутые веки сильной ледяной струе. Лицо под пальцами казалось непривычно гладким. Исчезли царапины, ссадины, набухающая шишка на лбу, заживающий укус на губе, даже вечный, самый большой прыщ исчез без следа. С нехорошим холодком под сердцем Феликс выбрался из ванны, набросил халат, невесть как оказавшийся совсем рядом, и, не открывая до конца глаз, снова поковылял к зеркалу. Отразившееся в нём лицо ему не принадлежало. Да, черты явно были прежние, и глаза оказались такими же голубыми, а волосы — рыжими, как были всегда. Да, на этом лице застыло вполне очевидное недоумение вперемешку с ужасом. Но с него исчезли не только болячки, набранные в лесу и накануне, не только зловредные прыщи, но и все веснушки — мелочь неприятная, но настолько привычная, что Феликс без неё уже и не представлял себя. Осталась только белая, почти прозрачная кожа, как у рыжих в кино. И ещё волосы, кажется, выросли настолько, что уже не видны уродливые ушные хрящи. Хотя по ощущениям они никуда не делись. На всякий случай Феликс провёл пальцами по ушам, потом зачем-то по затылку и шее. Оскалился, полюбовался на идеально ровные зубы — и на подгибающихся ногах вышел из ванной. В спальне он сразу, не одеваясь, плашмя бросился на постель и застыл, глядя в потолок. У него чужое лицо. И тело тоже наверняка чужое — небольшое, но сильное и гибкое, с ловкими пальцами и быстрыми ногами. Почему? Зачем? Неужели ему этого хочется? Не ври, сказал сам себе Феликс. Конечно, хочется. Ему всегда говорили, что брать чужое — нельзя. Нельзя ни при каких обстоятельствах, кому бы оно изначально ни принадлежало и как бы ни попалось на глаза ему. Можно было только одалживать на время, вежливо попросив, или принимать что-то в подарок — но только от хорошо знакомых людей. Феликс даже не думал спорить с этим правилом. Даже когда понял, что взрослые могут ошибаться — и, больше того, они ошибаются, причём с завидной частотой. А тут ведь не просто какая-то безделушка… Неизвестно, сколько бы Феликс ещё пролежал вот так, если бы не стук в дверь, заставивший его вскочить и в панике закутаться в халат, путаясь в слишком длинных и широких рукавах. Он хотел крикнуть, что к нему сейчас нельзя, но было поздно: сразу после стука дверь распахнулась, и в спальню вошла Таня. То есть Тирлия. — Феликс, ну и чего ты… — начала она — и тут же осеклась, увидев его новое лицо. Или скользнув взглядом ниже и поняв, что он не одет. — Ой… прости, — пробормотала Тирлия и, скрывшись в первой комнате, крикнула: — Давай одевайся быстрее! Я жду тебя. — Ты как вообще меня нашла? — крикнул в ответ Феликс. Голос, слава богу, не изменился. — Да дверь была приоткрыта… Феликс судорожно вздохнул и распахнул единственную дверь, до сих пор остававшуюся закрытой. Как и следовало ожидать, это оказался гардероб. Точнее, гардеробная, потому что стенной шкаф с одеждой был размером с кладовку в бабушкиной квартире. Вся одежда, висящая на вешалках и аккуратно сложенная на полочках, была чистая, выглаженная и даже пахла какими-то травами, но Феликс не стал её разглядывать. Схватил первые попавшиеся под руку вещи, натянул и вышел к Тирлии. Она сидела на широком, обитом кожей диване в нише между двумя шкафами, поджав ноги, и гипнотизировала взглядом дымящуюся чашку у себя в руках. Рядом с ней на том же диване стоял огромный деревянный поднос, заполненный едой. — Я здесь, — тихо сказал Феликс и сел с другой стороны подноса. Тирлия подняла голову. Она тоже изменилась. Кожа очистилась до фарфорового состояния, волосы удлинились почти до пояса и будто бы стали гуще, а прежний мышиный оттенок превратился в почти серебристый. Брови и ресницы стали темнее, а глаза приобрели оттенок, приближающийся к болотному, и сейчас светились неприкрытым торжеством. — Я же говорила, — прошептала Тирлия вместо приветствия. — Я же говорила, что здесь мы будем такими, какими захотим!.. Ты вообще себя видел? Феликс кивнул. — Вот уж я посмеюсь, когда эта Галатея увидит тебя… нас. Воображает тут из себя… А я ведь даже не помню, как она выглядит! — Я тоже, — признался Феликс, разглядывая еду. Те, кому Галатея здесь отдавала распоряжения, явно расстарались — принесли на подносе и гренки с сыром и поджаренным луком, и упоительно пахнущий салат, и несколько кусков пирога с мясом, и ещё один пирог — с яблоками и орехами, и небольшой чайник, и стакан с вишнёвым соком, и даже мороженое. Всё это было горячим и холодным — так, как надо. — Это странно, — отозвалась Тирлия, отпивая из своей чашки (в ней, кажется, был крепкий кофе). — Ну и чёрт с ней. Попробуй, здесь всё вкусно. Феликс послушно взял гренок. Он был действительно очень вкусным — хрустящим и в меру маслянистым, а сыр — таким нежным, что просто таял во рту, и невозможно было не взять ещё один. А потом не приняться за пироги и всё остальное. Всё время, пока он ел, Тирлия маленькими глотками пила кофе, не сводя с него задумчивого взгляда; один раз Феликс предложил ей кусочек — мало ли, не наелась своей порцией, — но она только покачала головой и возразила, что сыта. И Феликс съел всё один. Даже мороженое, хотя когда он до него добрался, от прежнего волчьего голода не осталось и следа. — Чаю-то хоть выпьешь? — спросил Феликс, когда поднос практически опустел. Тирлия опять покачала головой. — Нет, не хочу. Не люблю чай. Буду пить только воду и кофе. Чёрный… как эта ночь. И как моя душа, — прибавила она замогильным голосом. Феликс только слабо хмыкнул. Про свою чёрную душу его подруга много и часто говорила ещё в бытность Таней, и до этого момента он уже перестал относиться серьёзно к таким заявлениям. Уж больно это напоминало заевшую пластинку. Но здесь смеяться над Таней — то есть Тирлией — было страшновато: вдруг превращение в ведьму уже началось? — Кстати, о ночи, — сказал Феликс и, подойдя к окну, резко отдёрнул занавеску. Пейзаж за стеклом до неловкости напоминал «мистическую» картинку из интернета, которые так любила Тирлия (то есть тогда ещё Таня). Полная луна, тёмно-синие деревья и трава, мерцающая гладь реки вдали и непроницаемые чёрные скалы… Только блёсток на воде и небе не хватало. Феликсу почему-то очень захотелось закрыть окно обратно, но маленькая цепкая рука, вдруг схватившая локоть, остановила его. — Потрясающе, — выдохнула Тирлия и попросила: — Подсади меня на подоконник. Я не дотягиваюсь. Феликс послушался. Тирлия поёрзала немного, устраиваясь, но в итоге расположилась лицом к нему и спиной к окну, выпрямив спину и сжав ноги. Местное платье, больше напоминавшее длинную чёрную майку на тонких лямках, немного задралось, обнажив одно колено, но она этого не заметила. — Феликс! — торжественно объявила Тирлия, но тут же смутилась, осеклась и перешла на свой обычный полушёпот: — Феликс… Вот мы и в Ином-Новом. Как же я давно ждала этого… Говоря так, она рассеянно водила пальцами вверх-вниз по пуговицам его рубашки, то и дело цепляясь то за одну, то за другую. — С тех пор как мы узнали об этом месте, я решила: если получится сюда попасть — мы точно тут останемся. Навсегда. Вместе. — Сразу с концами уйти не получится, — заметил Феликс, — ты же понимаешь… — Не перебивай. Да, я всё понимаю, но… Разве ты этого не хотел? Чтобы не было ни родителей, ни этих уродов из школки, ни орущих тёток во дворе, никого, ничего? Только ты… и я. Феликс вздохнул, стараясь не глядеть на подругу. Да, то, о чём она говорила, было пределом его мечтаний. Спокойно заниматься любимыми делами, есть и носить только то, что захочется, и не тратить время на бессмысленные, выматывающие споры со старшими. По натуре Феликс не был спорщиком, но они иногда выдавали такую чушь, что промолчать казалось невозможным. И вот теперь от всего этого можно отказаться. Просто и легко, как раз плюнуть. Но перед глазами будто застыла огромная, жирная надпись печатными буквами: ТАК НЕ БЫВАЕТ. Поэтому он и не отвечал Тирлии. А её неугомонные руки тем временем продолжали теребить рубашку, постепенно сдвигаясь всё выше и выше к шее, так, что ему пришлось наклониться, чтобы она не свалилась с подоконника. — Мы им ещё покажем… — выдохнула Тирлия, прислонившись лбом к его подбородку. Посидела так пару секунд, потом подняла лицо и проговорила — нет, выдохнула Феликсу в лицо вместе с кофейным и непонятно откуда взявшимся травяным духом: — О нас с тобой ещё песни петь будут!.. Феликс почувствовал, как намокла спина под местной рубашкой. Дышать стало труднее. Их лица находились почти что вплотную друг к другу. Стоять вот так, согнувшись, как дурак, больше было невозможно. Руки Тирлии, обнимавшие его шею, уже подрагивали от напряжения. И Феликс тоже обнял её, как пришлось, и так же неловко поцеловал в губы. Она ведь этого хотела? Этого? Тирлия дёрнула губами, отвечая на поцелуй, потянулась вперёд, сдвигая руки вниз — так, что вдруг оказалась в объятиях Феликса с болтающимися в воздухе ногами. Она казалась лёгкой, как игрушка, но уже при первом шаге в таком положении Феликс едва не полетел на пол вместе со своей ношей. Всё-таки сил у него ещё было мало — и Тирлия, почувствовав это, тут же спустилась на пол. На щеках у неё выступили бледно-розовые пятна, волосы наэлектризовались и стояли почти дыбом, но руки и босые ступни оставались такими же холодными. — Ну наконец-то, — прошептала она. — Понял, чего я хотела… Ну, и как тебе? — Не знаю. А как должно быть? — И я не знаю, — вздохнула Тирлия. — Ну ничего, научимся… Феликс молча кивнул. Да, конечно, они всему научатся. И целоваться, и колдовать, и создавать такие вещи, что ни одному мастеру не снились. И никто не будет ругать их за неудачи, а восхищение успехами будет грандиозным. Когда они уже легли спать — вместе, одетые, только под верхним покрывалом — Тирлия спросила: — А ты почему не взял другое имя для Иного-Нового? Надо же чтобы всякая связь с тем местом была оборвана… Феликс дёрнул плечом. — Да… Не знаю. Как-то ничего в голову не пришло. Да и вообще, оно мне нравится. — Ясно, — пробормотала Тирлия, накрылась почти с головой и замолчала.***
Мы сидели впятером — я, Настя, староста Руслана и ещё две девушки — Ирина и Юля. Сидели, занимаясь каждая своим делом, но всё-таки сохраняя чувство единения, которого мне раньше так не хватало в учебных коллективах. Я только один раз меняла школу, и в обеих с одноклассниками как-то не особо складывалось. Все спокойно общались друг с другом, объединялись перед лицом опасности, кто-то с кем-то дружил, но никто особо не интересовался чужой жизнью. Даже в соцсетях мало кто за кем следил. На филфаке было по-другому. Почти полсотни человек из разных мест, собравшихся здесь единственно ради учёбы, неожиданно друг для друга превратились в одну большую, понимающую, ненавязчивую семью, где каждый искренне интересовался вкусами и мнениями каждого и никто даже не думал кого-то травить. Может быть, так происходило, потому что люди были взрослые, а может, по какой-то другой причине — я не знала и знать не хотела. Мне было слишком хорошо. Итак, мы сидели впятером. Было окно между парами. Я и Ирина писали латинские словарики к зачёту, Настя — какую-то шпаргалку, Юля — текст по английскому, а Руслана ничего не писала и только задумчиво поглядывала на нас, постоянно отвлекаясь от своей книги. Настроение у всех было неважное, очень хотелось спать, но мы всё равно упорно работали, чтобы освободить вечер для более приятных дел. — Рит, какой латинизм к слову dies, diei? — спросила Ирина. — Это значит «день». Мне всегда нравился её голос. Он был низкий, чуть хрипловатый, отдалённо напоминал скрежет коньков по льду, а когда она говорила, я отчётливо ощущала в воздухе запах перечной мяты. Хотя она, кажется, не курила и жвачкой не злоупотребляла. — Диета, — сказала я, подумав. — Ну, корень вроде тот же… — Ага, спасибо… — Ирина записала латинизм и бросила ручку. — Всё, больше не могу. Я спала сегодня три часа, имею я право на отдых? Девочки поддержали её сочувственным мычанием и снова углубились бы в свои занятия, если бы в центр нашего стола неожиданно не шлёпнулся промасленный бумажный пакет с печатью местной «Европейской пекарни». Это вернулся Гриша — наш однокурсник, которого мы полчаса назад в эту пекарню и отправили. — Налетайте, девочки, — сказал он, усаживаясь на единственный свободный стул. — Здесь всё, что вы просили. Запах свежей выпечки немного оживил нашу вялую компанию; все тотчас же отложили работу и бросились разбирать покупки. Я взяла любимую сдобу с маком и предложила: — Давайте, что ли, сыграем во что-нибудь, хотя бы пока едим… Да хоть в «оскорблённые чувства». Авторство игры в «оскорблённые чувства» принадлежало Лёньке Могильщикову. Цель её, по его словам, состояла в том, чтобы помочь игрокам легче смотреть на мир и меньше оскорбляться по-настоящему. И, надо сказать, игра со своей задачей справлялась на ура. Как играли в эту игру? Очень просто: каждый игрок «влезал в шкуру» определённой социальной группы, чьи чувства надо было оскорблять, кто-то один произносил какую-нибудь нейтральную фразу, а остальные начинали «раздувать». Проигравшим, по идее, считался тот, у кого быстрее всех закончится фантазия на скрытые смыслы. Идею поиграть поддержали все, кроме Русланы: она заявила, что её оскорбить невозможно даже в шутку. Я на время превратилась в свирепую феминистку, Ирина — в гордую веганку и зоозащитницу. Гриша — в «ватника». Настя стала «яжматерью», а Юля — православной фанатичкой и поборницей «традиционных ценностей». — Заказала сегодня себе подарок к Новому году, — начала я по праву предложившего. — Настоящий винтажный настольный тир с утками, в детстве их обожала. — Но ты же девушка! — тут же отреагировала Юля. — Как ты можешь увлекаться стрельбой? — Тебе восемнадцать лет, взрослая тётя уже! — поддержала её Настя. — Лучше бы деточкам… моим деточкам этот тир отдала, они бы порадовались… — Ты учишь своих детей насилию над животными?! — вмешалась Ирина. — Фу! Не хочу с тобой рядом находиться! — Ну и иди куда подальше, — включился в игру Гриша. — Охота — настоящее мужское занятие, пусть пацаны тренируются… — А вот и гендерные стереотипы подъехали! — проворчала я. — Девочки вообще-то тоже могут заниматься охотой, если хотят. Сколько бы лет им ни было, понял? — Вот из-за таких как ты мы и катимся вниз по наклонной! Начиталась книжек своих американских и сидишь тут, подрываешь основы русского духа… Он улыбался — а это был нехороший признак, означавший скорый конец игры. — Делать ей больше нечего, — неожиданно вступилась за меня Ирина. — Не существует никакого русского духа! И скреп ваших любимых тоже! — Как это не существует?! — рявкнули на два голоса Гриша и Юля. Руслана хихикнула, прикрывая рот кулачком. На неё посмотрели, но не осуждающе, а совершенно безразлично, как на заговоривший вдруг предмет мебели. — А как же духовность? — продолжала Юля, и голосок у неё стал тоненький-тоненький, будто она готовилась заплакать. — Нельзя же без духовности… Сквозь последнюю фразу, произнесённую жалобным писком, отчётливо прослушивалась убивающая игру смешинка. От этого и само высказывание, само по себе даже верное, стало вдруг просто невозможно смешным. Вслед за уже хихикающими Юлей и Русланой фыркнула Ирина, а улыбка Гриши растянулась почти до ушей. — А почему бы и нет? — с трудом сдерживая собственный хохот, попыталась возразить я. — Давайте делать что хотим! Говорить, как хотим! Одеваться, как хотим и спать с кем хотим! И вообще ты, Гриша, лицемерная мразь: про русский дух и скрепы рассуждаешь, а у самого джинсы с подкатами… Разве это не для геев одежда, как у вас говорят? — А я… я и есть гей! — нашёлся он и, не удержавшись, захохотал в голос. К нему присоединились все остальные. Игра была окончена — ведь в таком настроении оскорбляться невозможно. — П-по какому поводу в-веселье? Лёня, как всегда, подошёл неслышно, но звук его голоса моментально успокоил нас. Он поочерёдно обнял Гришу, меня, Настю и Ирину — так получилось, что Юля и Руслана не входили в круг его наперсников, — и я ответила: — В твои же «оскорблённые чувства» играли. Долго, как видишь, не продержались… А ты чего не на паре? — П-проспал, — беспечно отозвался Лёня. — Бы… бывает со мной такое. Особенно по п-понедельникам. Он многозначительно посмотрел на Гришу, тот хмыкнул. Ясно, как день: если они проводили выходные не вместе, то во всяком случае — очень похожим образом. И всю дорогу были на связи. Я украдкой вздохнула, вспомнив, что сама провела остаток субботы и воскресенье совсем по-старому: одна, в хандре и усталости. Феликс, отдав партию товара на ярмарку, судорожно выполнял новогодние заказы и едва находил время даже на то, чтобы написать мне в соцсетях. В редких сообщениях он интересовался, не было ли у меня ночных кошмаров, не наблюдала ли я чего-то странного и не казалось ли мне, что я схожу с ума. Я честно отвечала: не было, не наблюдала, не казалось. Даже если призрачная Таня, измучившая мой сон с пятницы на субботу, и вправду хотела мне навредить, пробить завесу хандры ей было явно не под силу. Хоть какие-то плюсы от этого мерзкого состояния. — Как ты себя чувствуешь? — спросила Лёню Ирина. — Выглядишь как… В общем, краше в закрытом гробу хоронят. Лёня и правда выглядел ужасно. На лбу у него красовалась свежая ссадина, пальцы были искусаны в мясо, а серые глаза казались чёрными из-за залёгших под ними теней. Улыбка, которой он одарил нашу компанию, оказалась настолько вымученной, что никто не посмел улыбнуться в ответ. Похоже, состояние наставника на момент конца выходных было ещё хуже, чем моё. — П-паршиво, — рассеянно отозвался он. — Но б-бывало и хуже… С-сегодня вот вообще с-страшной сказкой разродился… Вся компания тут же полезла за смартфонами, чтобы проверить творческую страницу Лёни, на которой он выкладывал свои жуткие стихи и малую прозу. Сегодняшнее обновление было только одно: страшилка, стилизованная под обрывок письма, где рассказывалось о седой девочке, вечно окружённой мёртвыми бабочками. Эта девочка снилась рассказчику. Она курила трубку, куда её бабочки залетали, превращались в дым, и из этого дыма уже внутри сна сплетались самые страшные кошмары, от которых не так-то просто было проснуться. Мало того, ребёнок-садист доставал рассказчика и наяву: стоило ему выйти на улицу, как его тут же окружали мотыльки; соседские дети вдруг увлеклись играми в вызов духов в песочнице, но больше всех рассказчика напугала младшая сестра, двенадцатилетний подросток. Она вдруг стала вялой и грубой, почти перестала есть, начала красить губы чёрной помадой и заплетать косички на висках — точь-в-точь как у девочки из сна. Рассказчик был в отчаянии и в конце письма долго и жалобно умолял адресата приехать и помочь ему. — Жуть… — пробормотала Настя, дочитавшая первой. — Эта девчонка… ты и правда её видишь? Лёня кивнул. — А у девочки есть имя? — неожиданно для себя спросила я. Почему-то мне показалось, что это важно. — В-вроде есть, — подумав, ответил сновидец, но назвать имя не успел: ответить на телефонный звонок показалось ему важнее. — Алло? — Твою мать, Лёня! — от крика, раздавшегося на том конце провода, вздрогнули все. Лёня нажал кнопку, регулируя громкость разговора и дальнейшую тираду собеседника на повышенных тонах слушал, болезненно морщась, но не отнимая трубку от уха. — Во-первых, я не в к-квартире, — сказал он, когда собеседник выдохся. — Я п-писал по д-дороге в универ. А во-вторых, ты ч-чего на меня орёшь? Обидел кто-то? На том конце провода снова разразились ругательствами. — Х-хватит! На! Меня! Орать! — рявкнул Лёня. Все снова вздрогнули. — Если у тебя к-крыша едет, это не мои п-проблемы!.. Что? Д-да ладно, угроза п-похлеще терроризма… Сам, между п-прочим, п-подсунул мне эту б-большую белую обезьяну! Собеседник нашего наставника заявил, что тот, видимо, человеческого языка не понимает. Лёня ответил ему тем же, припечатав к своей реплике довольно крепкое ругательство. На нас заоглядывались проходившие мимо преподаватели и студенты, побледневшая Юля поспешила ретироваться… — Ня, п-пока! — огрызнулся Лёня спустя ещё две минуты ругани и бросил трубку. — Фух… П-прошу прощения. Это мой с-сосед. — Что с ним? — поинтересовалась я. Лёня бросил на меня горящий воспалённый взгляд и ответил: — Похоже, п-помешательство. Никаких, в-видите ли, с-страшных сказок в его д-доме… Я ему р-русским языком г-говорю, что т-там я ничего и не п-писал, когда он п-попросил… Т-теперь хер ему — с-специально приду д-домой и н-настрочу какую-нибудь ж-жуть. На б-бумаге. — А с чего это он начал так возникать? Правила какие-то ещё устанавливает… Это же не только его дом, но и твой! Лёня глубоко вздохнул, бросил телефон на стол и сам лёг рядом, уткнувшись лбом в согнутые руки. — Нет, — сказал он. — В том-то и д-дело, что дом — его. А я в-всего лишь гость. Я понимающе кивнула; остальные повторили мой жест. — Защита вам нужна, — заявила Руслана. — Магическая защита, и помощнее… Чтобы и от ссор, и от безумия, и от алкоголизма, — прибавила она с особым нажимом. Наша староста уже много лет увлекалась эзотерикой: астрологией, нумерологией, рунами, картами и прочими плясками с бубном. Всем однокурсникам она охотно составляла гороскопы, давала советы по совместимости, по счастливым и несчастливым числам, травам и камням, а научную работу планировала связать с народными заговорами, наговорами и прочей ворожбой. Если бы не серьёзное отношение к этому нелепому хобби и не ответственность старосты, Руслану — миниатюрную, да ещё и сильно сутулящуюся татарку, похожую на голубя — никто бы даже не заметил. Не то чтобы она была некрасива, но лично мне большинство остальных девушек на потоке казались намного ярче и привлекательнее. Хотя бы из-за роста. Впрочем, Лёня о её увлечении не знал. — У нас есть л-ловец снов, — сообщил он. — Т-только он один. И с-сейчас висит в его к-комнате… Ну, с-соседа. Это з-защита? — Ловцы снов — это ерунда, — отрезала Руслана. — И все эти подковы, метёлки и прочее — тоже. Нужно специалиста звать. — А ты с-специалист? — без тени насмешки поинтересовался Лёня, хотя все остальные уже ухмылялись вовсю. — Увы, нет. У меня пока что мало практического опыта, почти что нет. Я не могу рисковать. — Как же ты будешь начинать, если даже более-менее знакомым людям не хочешь помочь? — усмехнувшись, спросил Гриша. — Тем более что Лёня с соседом наверняка не слишком-то верят в эту магию… — Вот именно! Чтобы магия подействовала, надо чтобы объект был восприимчив к ней… — Так, всё, л-ладно. — Лёня встал, сунул телефон в карман. — С-спасибо за п-поддержку, Руслана, в-всем остальным — за б-беседу. Я п-пошёл. — Удачи, — в один голос вздохнули мы. Настроение было немного подпорчено, а впереди нас ещё ждал неимоверно тоскливый семинар по истории. Но до него оставалось ещё добрых полчаса и полсотни слов в латинских словарях. С кислой миной я подвинула к себе тетрадки, выбрала очередное слово, которое хотела переписать, уже написала одну из форм… — О, Виктория Петровна идёт! — радостно сообщил уткнувшийся было в телефон Гриша. Я повернула голову, следя за его взглядом, но вместо любимой преподавательницы почему-то увидела Человека-Мебель. Человек-Мебель стоял возле кофейного автомата и, не отрываясь, глядел в нашу сторону. Он скрючился сильнее обычного, засунул руки в карманы и оттого казался совсем карликом. Его глаз не было видно из-за длинной чёлки, но почему-то от этого взгляда у меня намокла спина. Я в принципе не люблю, когда за мной вот так наблюдают исподтишка, а тут ещё и этот… крошка Цахес. Не поймёшь, что у него на уме, и от этого гаже всего. Собственно, потому его и прозвали Человеком-Мебелью, что он ни с кем не разговаривал, на парах садился особняком, а на переменах притворялся ветошью. То есть не сидел в телефоне, не читал и не писал; даже что-то жующим его почти никогда не видели. Он просто стоял, прислонившись к стене, или сидел на скамейках в коридоре и сосредоточенно смотрел в одну точку. Поначалу многие строили безумные теории по поводу того, что собой представляет этот парнишка, но уже к концу октября махнули рукой и просто смирились с его существованием. Но одно дело — молчать в тряпочку и никому не мешать, а совсем другое — глазеть на людей и истекать то ли завистью, то ли презрением, то ли ещё чем-то столь же неприятным. Поэтому я послюнила средний палец левой руки и, убирая им прядь волос, упавшую на лицо, будто бы невзначай подмигнула Человеку-Мебели. Человек-Мебель, похоже, вздрогнул. Мгновенно отвернулся к автомату, постоял так несколько секунд, забрал свой напиток и, по-прежнему сутулясь, ушёл. Скрылся за стеклянной коридорной дверью и мгновенно исчез. — Рит! — окликнула меня сзади Настя. Я вздрогнула, повернувшись, чуть не упала со стула. Лицо подруги было такое же, как в прошлую пятницу, когда я всю последнюю пару икала без остановки. Встревоженное, озабоченно-сосредоточенное. Остальные тоже наблюдали за мной с неподдельным интересом, только Ирина самозабвенно листала латинский словарь. — У тебя всё в порядке? Ты… — Всё хорошо, — быстро сказала я, почему-то хватаясь за лазуритового жука, приколотого к пиджаку. Жук был тёплый, почти горячий. — Ты уверена? — Нет, не уверена, — ответила я сухо, но честно. Я не могла понять, что произошло и почему взгляд Человека-Мебели так испугал меня, но тем не менее — я боялась. Отрицать это было бы глупо. — Извини, мне нужно… отойти. Я махом сбросила вещи в рюкзак, сунула телефон в карман и быстрым шагом, почти бегом, направилась в ту сторону, где скрылся Человек-Мебель. Пустая пара ещё не кончилась, коридоры были почти пусты, и я сразу заметила маленькую фигурку в конце факультетского коридора. Человек-Мебель свернул за угол — в узкий коридорчик, где по одну сторону находился деканат и кабинет методиста заочки, а по другую — туалеты. Там же висело расписание, и я чуть не сплюнула от досады: не прижать, не выведать, зачем он на меня таращился… Уже без особого энтузиазма я тоже прошла в этот коридор — и почти окаменела: Мебель стоял в самом его конце, возле составленных друг на друга парт, и, как обычно, смотрел прямо перед собой. Услышав мои шаги, он повернул голову и — вот чудо-то! — медленно, вразвалочку поплёлся мне навстречу. Я сделала равнодушное лицо и остановилась возле доски с расписаниями, будто всё происходящее меня никоим образом не касалось. Человек-Мебель поравнялся со мной. Остановился рядом, тоже пару секунд поглазел на расписание, произнёс: — Привет тебе от… от Тани, — и двинулся в обратную сторону. — Сукин ты сын, — процедила я сквозь зубы, но достаточно громко, чтобы он услышал. — Передай своей Тане, что… — Процесс пошёл! — радостно крикнул Человек-Мебель и тут же скрылся за дверью мужского туалета.
