Феликс Ясный Сокол

      — Процесс пошёл, — сообщил Ммо, не здороваясь и даже не поворачиваясь лицом.       Тирлия остановилась на полпути к креслу. Её собеседника за широкой спинкой даже не было видно, но она знала, что он сидит там, ещё до того, как он заговорил. Как, интересно, у него получилось распознать её шаги? Ведь ковёр в библиотеке Чёрного дома надёжно глушит все звуки, много раз проверено и на себе, и на других…       — Я очень рада, — сдержанно отозвалась она, аккуратно обходя кресло Ммо и усаживаясь в соседнее. — Расскажи.       Ммо сидел, забравшись в кресло с ногами, и на Тирлию не глядел. Он смотрел на огонь в камине, перед которым стояли кресла, и свет от пламени искрами пробегал по татуировкам на его лице — тем, что не были скрыты волосами. На её просьбу он не отреагировал никак.       Тирлия скинула с плеч шаль, сняла ботинки и в одних чулках тоже подобрала ноги под себя, повторив позу Ммо. Кресла в Чёрном доме были восхитительно огромны, так что в них могло поместиться сразу две или три Тирлии. Но Тирлия была одна. Единственная в своём роде.       — Расскажи, — повторила она с нажимом. Ммо наконец-то повернул голову, хмыкнул и ответил:       — А что рассказывать? Я же тебе говорил уже: она уязвима. Ей палец покажи — её уже колотит… Да и все сейчас такие. Но я всё-таки сказал ей — мол, привет тебе от Тани.       — А она? — спросила Тирлия, потому что Ммо опять замолчал.       — А что она? Еле убежал от неё. Честно, сам испугался, что она в таком состоянии меня прибьёт как минимум… Разъярённая филологиня — это жутко, уж поверь.       — Верю, — отрезала Тирлия. Она помнила, как яростно вела себя соперница в собственных кошмарах; даже от платья, которое было на ней в тот момент, оказался оторван лоскуток, а пол засыпало пеплом от сгоревшей заживо бабочки.       Ммо усмехнулся. Тирлия наблюдала за ним: тощим и бледным, несмотря на татуировки, существом, завёрнутым в бесформенные тряпки. У существа горели глаза, но мысли его будто блуждали где-то далеко не здесь. Ему нет дела ни до неё, ни до Маргариты, ни до Феликса. Да даже учёба на злосчастном филфаке, казалось, интересовала его больше! А ведь она лежала за пределами Иного-Нового…       — Я принципиально не расспрашивал тебя о том, что у тебя за разборки с Ритой Рыковой, — вдруг произнёс он, — но теперь мне стало интересно. Зачем?       Вопрос на секунду ввёл Тирлию в ступор. Как так — зачем? Разве в Чёрном доме вообще не обсуждали историю Феликса? Золотой мальчик, общий любимец — и вдруг просто взял и ушёл… Ничего более интересного и одновременно нелепого на памяти Тирлии в Ином-Новом не происходило. И она, почему-то сильно смущаясь, рассказала. Ммо слушал, не отводя взгляда, не моргая, не кивая, не перебивая.       — Понятно, — сказал он под конец. — Значит, увела злая сила злого мира твоего парня, а тут ещё и девка какая-то левая примазалась… Понятно. Я не слишком разбираюсь во всяких обрядах и таинствах; что нужно, чтобы путь сюда закрылся навсегда?       Тирлия нахмурилась, припоминая. Вроде бы в Той Книге ничего об этом не было, экспериментов она на всякий случай не ставила, и никто из старожилов ничего не знал… Вспомнилось только одно: что нужно сделать, чтобы остаться в Ином-Новом навсегда. И она бы давно уже воспользовалась этим средством, если бы… если бы… если бы. Слишком много было мешающих обстоятельств, и Тирлия пока не могла им противиться. Может быть, попробовать сейчас?.. Ну, то есть чуть позже. Когда придёт время — и когда Феликс окажется здесь.       Задумавшись, она взглянула на огонь — и вздрогнула от неожиданности. Прямо перед камином сидел призрак. Призрак Феликса, но не того, которого её мать видела целующим Маргариту Рыкову, а настоящего. Такого, каким Тирлия видела его в последнюю встречу в Ином-Новом. Высокий, тощеватый, угловатый подросток (а ведь тогда казался совсем взрослым!) в красной шёлковой рубашке с расшитым янтарём воротом. Он сидел на коврике перед камином, теребя в руках какие-то бусы, и ничего, кроме кистей, у него не двигалось. Тирлия подошла поближе, наклонилась — бусы в руках оказались янтарными, нанизанными на синий кожаный шнурок.       Янтарный браслет. Единственная безделушка, которую Феликс принёс извне, а не смастерил в Ином-Новом. Принёс, чтобы почти сразу же унести обратно.       — Вот же ж… — потрясённый шёпот Ммо отвлёк её от призрака. Тирлия поднялась с пола, то и дело оглядываясь назад, но Феликс почему-то не исчезал. — Плохи дела, раз в Чёрном доме стали шастать видения. Это твой золотой мальчик? — Тирлия кивнула. — Он от природы рыжий или только здесь стал?       — От природы, — буркнула Тирлия. Эти расспросы уже начали выводить её из себя. Вроде бы этот Ммо взялся помогать ей, гадить сопернице и вообще хитрить, а тут…       Ммо как-то жалобно усмехнулся и покачал лохматой головой. Пламя змейкой пробежалось по татуировкам на лице.       — Рыжие — упрямцы и задиры, манипулировать ими — козлов доить. Хотя, может быть, твой Феликс такая тряпка…       — Феликс не тряпка!       — Ну, как знаешь, — снова усмехнулся Ммо. — Не тряпка так не тряпка, я спорить не люблю. Пойду спать… и тебе советую, — добавил он, широко зевнув, встал с кресла, подтянул длинные рукава и, шаркая, направился к выходу.       Тирлия снова посмотрела на коврик перед камином. Призрак Феликса исчез. Ну конечно.       Вздохнув ещё раз, она взяла свои ботинки, завернулась в шаль и на цыпочках вышла из библиотеки. Коридоры Чёрного дома были пустые и сумрачные, но Тирлия прекрасно ориентировалась в темноте и к тому же твёрдо знала, куда ей идти. На кухню. За всеми этими разговорами она порядком утомилась и больше всего нуждалась в чашке кофе. Может быть, даже с вафлями или пирогом. Как же давно она не ела нормально… Вспомнился даже первый полночный ужин в Ином-Новом. Там была какая-то удивительная еда, будто из одних листьев, цветов и пряностей, очень вкусная, но совсем не насыщающая. И как же ей хотелось тогда стянуть кусок с подноса Феликса… Но ведьмы не питаются обычной человеческой пищей, и со временем Тирлия привыкла жевать одни растения, а голод заглушать табаком и кофе.       Оказавшись на кухне, она шёпотом приказала слугам-невидимкам приготовить чёрного кофе, а сама направилась к буфету. Достала хлеб, блюдо с маковым пирогом, коробку с печеньем. Еда так еда. Всё равно её никто не видит.       Но кое-кто всё же видел её манипуляции. Едва вернувшись к столу, Тирлия обнаружила, что из холодильника уже вынуты и нарезаны сыр, несколько видов мяса и овощи, а в изящном блюдце тёмного стекла лежит большой кусок сливочного масла. От плиты маняще несло кофейным запахом. Тирлия бросила ботинки в углу, уселась в плетёное кресло и закрыла ноги пледом, лежавшим тут же. В кухне было тепло и немного душно, за окном выл ветер и метался снег, и вскоре она благополучно задремала.       Её разбудило лёгкое прикосновение невидимой руки и усилившийся кофейный аромат. Она поблагодарила слуг, выдернув волосок из косы, и жестом велела им убираться. Не хватало ещё, чтобы кто-то видел, как она ест — она, печальная ведьма Тирлия, у которой от горя не лез кусок в горло…       Печальная ведьма Тирлия ещё раз огляделась, взглядом захлопнула дверь и принялась за еду. Сначала она просто глотнула кофе, но он оказался непривычно горьким и противным, как будто не в Ином-Новом был сварен; чтобы заглушить эту горечь во рту, Тирлия поспешно затолкала в рот кусок сладкого хлеба с изюмом и орехами. Хлеб был свежий, орехи мягко хрустели на зубах, и Тирлии вдруг захотелось сыра. Раньше она любила сыр. Обычный, жёлтый, который вне Иного-Нового продавали в тонком целлофане с этикеткой. На блюде он, конечно же, был, поэтому Тирлия взяла ещё один кусок хлеба — побольше; на него тоненько намазала масло, положила два ломтика какой-то очень тонкой и твёрдой колбасы, а сверху — наконец-то сыр.       Почти забытый вкус. Почти забытое ощущение плотного комка в животе и возле горла. Неудивительно, что, жуя бутерброд, а за ним и второй, и третий, и кусок макового пирога, и ореховое печенье, она и не думала о своих планах на Феликса и его новую подружку. Она вообще ни о чём не думала — просто жевала и жевала, пока не почувствовала себя тяжёлой и раздутой и не ощутила отвратительный ком в горле, так и норовящий выскочить наружу.       Всё было ясно. Она переела. Какой стыд…       Тирлия вскочила с кресла и как могла быстро побежала прочь из кухни — куда глаза глядят, не разбирая дороги, зная, что в конечном итоге попадёт в туалет.       Выбираясь оттуда, она чувствовала страшную слабость; хотелось одновременно заплакать, убить кого-нибудь, лечь на пол прямо в коридоре и уйти обратно в свой замок. Давно ведьму Тирлию не тошнило, и испытывать это снова ей совсем не хотелось. Поэтому она тихонько свистнула, чтобы слуги-невидимки принесли ботинки, шаль и пальто, и вышла из Чёрного дома в заснеженный двор. Роскошное дерево, на котором они с Феликсом провели столько тихих вечеров, покрылось громадными белыми шапками; выл ветер, на тёмном небе не было ни облачка. Всхлипнув от холода, Тирлия свистнула громче и пронзительней — и тут же оказалась на крыльце своего замка.       Вот он, её настоящий дом. А не то чёртово общежитие.       В замке тоже прислуживали невидимки, но у них были тени, и Тирлия знала, кто из них в данный момент находится в комнате. Так было безопаснее и спокойнее. Она шла по длинным коридорам, то застеленным толстыми тёмными коврами, то твёрдым и гулким, щелчками пальцев зажигала лампы и постепенно успокаивалась, а придя в «ностальгическую» комнату, почувствовала даже некоторое умиротворение. Камин здесь горел, будто хозяйка и не уходила никуда, ноутбук мирно стоял на столе, а на кресле валялась другая шаль — не зимняя шерстяная, а из вязаного кружева с бусинами. Тирлия набросила её на плечи, устроилась за столом и включила ноутбук. Она не знала, зачем это делает, что хочет посмотреть или кому написать, но, тем не менее, ввела пароль и открыла окно браузера. Последний раз она обращалась к нему, чтобы посмотреть на соперницу. И соцсеть, через которую она это делала, почему-то опять выбросила Тирлию на страницу Маргариты Рыковой.       Естественно, Тирлии это не понравилось. Хотя бы потому, что её тут же начало выворачивать наизнанку — в воздухе отчётливо пахло жареным. Будто кто-то прямо за её спиной нагло жрал котлеты.

***

      — Раз-раз… Приём, как слышно?       Феликс помахал рукой, поднял экран повыше, отвёл в сторону бра над столом. Грета по другую сторону монитора улыбнулась и тоже помахала ему. Был вечер вторника, и они собирались провести его за долгим задушевным разговором в Скайпе.       — Слышно отлично, — сказала Грета. — Слушай, ты не против, если я сейчас буду ужинать? С обеда ничего не ела…       — Конечно… Что ешь?       Вопрос Феликса унёсся в пространство, так как его собеседница уже умчалась — видимо, на кухню — и вернулась только через три минуты. Поставила тарелку, уселась сама и надела наушники.       — Говядина с черносливом, — сказала она гордо, — и красный рис… Офигенно. Ну что, как ты там?       — Я в порядке, — отвечал Феликс. — Сегодня хорошо поработал, прямо горжусь собой… И от диплома довольно много написал. Филолог мой сегодня картошку жарил — тоже объедение, только теперь вся кухня пропахла луком…       Грета, слушая его, улыбалась, жевала и выглядела гораздо милее и проще обычного. На ней была огромная жёлтая клетчатая рубашка, чёрные кудри стянуты в два хвостика, косметика смыта. Даже привычная бледность не казалась ни печальной, ни болезненной, ни, как выражалась сама Грета, «пафосной», а улыбка — горькой или ироничной. И хотя Феликс понимал, что девушка на экране и та, с которой он гулял по городу — одно и то же лицо, он не мог отделаться от мысли, что так она ему ещё симпатичнее.       — Начал читать книгу «Тень автора», — продолжал он. — Знаешь такую?       Грета поморщилась, не переставая жевать.       — Знаю… По-моему, говно унылое… то есть литературная ценность нулевая. Не рекомендовала бы. Но если тебе нравится — читай, конечно.       Феликс тоже поморщился. Всё-таки эти категоричные заявления здорово его смущали.       — Я ещё не решил, нравится мне или нет, — ответил он сдержанно. — Но описания унылого американского городка так и хочется пропустить, ага.       — Австралийского, — поправила Грета. — И не смотри на меня так, сама мучаюсь: то, что надо, никак запомнить не могу, а вот всякий хлам — пожалуйста… В общем, если понравится — я готова обсуждать и спорить. Если нет — милости прошу вместе брызгать слюной на бездарность автора.       — Обязательно. А у тебя что нового?       — Издеваешься? У меня — и вдруг что-то новое, иное, иное, новое?..       Феликс поневоле вздрогнул, услышав эти слова. Догадалась?! Или Танька ей милостиво подсунула эту информацию? Или же эти слова — просто слова, и трястись от страха совершенно незачем?..       — Наконец-то вывесили расписание сессии, — как ни в чём не бывало продолжала Грета. — Латынь первым зачётом, в понедельник. И это просто шикарно, потому что к фонетике я, например, не готова… И физкультуру надо будет проставить. Во вторник, а то, говорят, если она первая в зачётке — прости-прощай закрытая сессия… Знаешь, есть у нас один сложный пафосный поэт: стихи пишет, страшные рассказы, сказки, сценки иногда… Разродился он вчера одной зарисовкой. Про седую девочку с трубкой.       Она вдруг замолчала и в упор посмотрела в экран — прямо на Феликса. И было в этом взгляде что-то настолько мрачное и пугающее, что он поспешил отвернуться.       — По правде говоря, я за него побаиваюсь… — Грета моргнула, и глаза у неё стали прежние: умные и светлые, несмотря на то, что радужка почти сливалась со зрачком. — Слышал бы ты, как они с соседом друг на друга по телефону орали… Ух, врагу бы не пожелала.       Феликс с трудом удержался, чтобы не сказать: «Да слышал я всё это. Более того, я сам на соседа наорал и до сих пор не извинился». Ведь, в сущности, чем Лёня провинился? Только тем, что посмел выразить свои мысли и страхи в привычной ему манере? Бред какой-то. Но сейчас филолога не было дома, поэтому Феликс не мог с ним поговорить.       Как-то раз Лёня сказал ему, что ни один, даже самый убеждённый романтик не верит на самом деле до конца в свой идеальный заоблачный мир. Феликс романтиком не был, но о существовании по меньшей мере одного иного мира знал наверняка. Впрочем, он и не был до конца уверен, что «седая девочка с трубкой» — и есть бывшая Таня Юдина. Пока они были вместе, она не курила. Цвет её волос в Ином-Новом мог бы сойти за седой, но только при очень большом желании.       — Э-эй! — Феликс опять вздрогнул. Грета махала рукой перед камерой, и лицо у неё было озабоченное. — Приём! Ты чего завис?       — Да… Задумался просто. А этот твой поэт не сказал, как зовут ту девочку?       — Хотел, — кивнула Грета. — Но тут как раз ему сосед и позвонил… А что?       — Просто интересно, — пробормотал Феликс. — Слушай, можно тебя кое о чём попросить?       Грета опять кивнула.       — Хорошо. Можешь всю неделю, до пятницы, рассказывать мне, что тебе снилось? Это очень важно, потом объясню, почему.       — Ладно… Только мне на самом деле редко снится что-то отчётливое. Последний раз были те кошмары с Таней, а до этого — ещё весной. Будто я ещё в марте сижу на экзамене, а все задания на китайском. Ха! — и лицо Греты приняло обычное «дневное» выражение «вот мне хреново, а я над этим смеюсь». — Сегодня вот вообще ничего не снилось. И я в этом уверена.       — Хорошо, что уверена, — вздохнул Феликс. — Очень хорошо…       Но всё, оказывается, было далеко не так хорошо. Грета, пару секунд помолчав, задала вопрос, которого он боялся больше всего: кто такая Таня? Феликс, видите ли, просто в лице меняется, когда её упоминают…       Но сейчас это неважно. Он расскажет о Тане попозже. И Грете, и своему филологу, и, может быть, вообще всему миру.       — Секреты… — Грета усмехнулась. — Ладно, подожду.       Феликс благодарно кивнул и перевёл разговор на другую тему.       Медлить с Татьяной было нельзя. Её колдовские методы на первый взгляд казались смехотворными: что может сделать взрослому человеку какой-то ночной кошмар? — но Феликс по себе знал, чем грозит такая терпеливая осада сознания. Серые бабочки по капельке высасывали бодрость, уверенность и радость, доводя жертву до отчаяния и безумия.       Он вспомнил, как Таня, более-менее выучившись колдовству, решила отомстить одной девчонке, задиравшей её. Это напоминало смехотворную ворожбу по фотографии: с заклинаниями, прысканьем какими-то зельями и науськиванием мотыльков, — но результат был впечатляющий. Девочка на следующий день пришла в школу хмурая, вялая, с синяками под глазами и трясущимися руками и даже в измятой блузке, хотя обычно одевалась с иголочки. Она клевала носом на уроках и вздрагивала каждый раз, когда слышала имя Таня, а также ещё какие-то слова — Феликс не знал, какие именно. Так продолжалось недели две. Всё это время жертва шарахалась от колдуньи, как от чумной, и даже забывала хихикать над её старой юбкой и потрёпанными туфлями. На третью неделю она вообще не пришла в школу, а через несколько дней попыталась покончить с собой. Выжила, конечно, но больше ни Феликс, ни Таня, ни их знакомые по школе её не видели.       Раньше он не мог сформулировать своё отношение ко всякого рода магии, а теперь понял: какими бы ни были мотивы, ворожба и колдовство — глупый и недостойный взрослого человека способ решать проблемы. Особенно исподтишка. И ему очень не хотелось, чтобы Грета узнала, что он водится (ну ладно, когда-то водился) с такими людьми.       Медлить с решением вопроса было нельзя. Но Феликс всё-таки немного опасался, что в Ином-Новом ему придётся задержаться, и поэтому визит к Татьяне решил немного отложить. До пятницы.       С Гретой Феликс распрощался в десять часов вечера, когда у обоих поплыли перед глазами цветные круги от долгого сидения у монитора. Разговор тогда заглох естественным путём: обсудили всё, что можно, поспорили о литературе, сыграли в ассоциации. Хотели договориться о встрече, но Феликс не дал никаких гарантий, сказав, что позвонит, как только освободится. Нехорошо, конечно.       Со странной гадостью на сердце, впрочем, не нарушающей его лёгкости, он отключился от Скайпа. Нужно было помириться с Лёней — он слышал скрежет ключа в замке и знал, что сосед вернулся домой.       — Входи, — донеслось из-за его двери в ответ на стук.       Лёня сидел на полу возле картонного Пирамидоголового, читал Лермонтова и отвлекаться, видимо, не собирался. Феликс потоптался на пороге, потом спохватился, что находится в собственном доме, и прошёл дальше. Почти к окну.       — Н-ну? — Лёня поднял глаза. — Что с-скажешь?       — Извини меня, что наорал, — отозвался Феликс. — Нервы сдали, да и потом, я же и правда просил тебя…       — А я с-сразу сказал, что п-писал не дома, а по д-дороге… А ты п-продолжал орать. Зачем?       Феликс глубоко вздохнул, изображая раскаяние. Хотя ему и правда было неловко за своё поведение.       — Потому что это на самом деле важно. Скоро ты поймёшь, насколько.       — Ж-жду с нетерпением, — фыркнул филолог, но было видно, что он уже почти не сердится. — М-может, ещё и из б-беды тебя п-придётся вытаскивать?       — Надеюсь, что нет.       — А может б-быть, что да?       — Может, — опять вздохнул Феликс. — Рассказать — не поверишь… Лучше уж сам смотри, если всё-таки со мной что-то случится.       — Ой-ой-ой… — Лёня отложил книгу и поднялся с ковра. — А Рита з-знает, что ты у нас г-геройствовать собрался?       — Не знает. И хорошо, если не догадывается.       Лёня скорбно покачал головой и потёр глаза указательными пальцами. Кольцо на нём сегодня было только одно: перстень с пентаграммой, который Феликс подарил ему на день рождения.       — Ой, б-беда-а-а-а… Л-ладно. Я надеюсь, что у т-тебя д-достаточно ума, чтобы не лезть в п-пекло. Но если что — я с т-тобой. Так и б-быть.       И филолог, миролюбиво улыбнувшись, протянул руку инженеру.

***

      Во вторник мы написали итоговую контрольную по фонетике. А в среду преподавательница отдала нам работы и сказала, что все, кто написал её выше, чем на двадцать пять баллов из сорока, получат автомат. У меня оказалось тридцать семь с половиной.       — Как моя температура сегодня, — сказал Гриша, заглянув в мой лист. — Ты крутая.       — Спасибо, — усмехнулась я. — Если честно, рассчитывала на меньшее… На двадцать восемь где-то.       — У меня двадцать восемь, — вмешалась Руслана, сидевшая сзади. — Ну, где тут ассимиляция? Вы как произносите «жёстко»: с Т или без?       — Жоска-а-а… — закатив глаза, протянул Гриша. Звуком Т здесь и не пахло.       — Жёстко, — произнесла я. — Жёстко… Жёстко… Ну, какой-то намёк на Т всё-таки есть.       — Вот и я про что говорю! — возмутилась Руслана. — А она мне это в ошибку засчитала…       Я покачала головой, изображая сочувствие. На самом деле никакой беды в том, что кому-то засчитали лишнюю ошибку, я не видела. Так и так ведь автомат будет — радоваться надо!.. Оставалось только разобраться с латынью, физкультурой, факультативом под названием «введение в словесность», информатикой и естествознанием. По двум, последним, правда, у всех тоже были автоматы.       Хорошие оценки всегда поднимают настроение, поэтому по факультетскому коридору я летела на крыльях и даже не заметила, как попала прямиком в объятия к Лёне.       — Ты ч-чего такая д-довольная? — поинтересовался он, отпустив меня через минуту.       — Автомат по фонетике! — выпалила я, протягивая ему контрольную. — Тридцать семь! С половиной! Как температура у Гриши сегодня…       Лёня внимательно изучил уже немного помятый листок, улыбнулся и вернул мне.       — П-поздравляю. У меня т-тоже был в с-своё время. Блохина в-вообще мягко с-ставит…       Блохина была преподавательницей фонетики. Звали её Светлана Олеговна. Иронично было то, что при своей должности она шепелявила почище Феликса и картавила так, что иногда её трудно было понять. Ещё она была очень эмоциональна: кричала редко, но в такие моменты наш поток — в большинстве своём ребята далеко не робкие — аж пригибался, как от шквального ветра.       Лёня сегодня выглядел на порядок лучше, чем позавчера — вчера мы не виделись. Даже синяки под глазами почти прошли, а в самих глазах уже не было лихорадочного огня, только спокойный блеск.       — Помирился с соседом? — спросила я, одновременно принимая в объятья подошедшую Оленьку.       — Ага! Всё п-путём, б-больше ора не п-предвидится.       — И то вперёд, — вмешалась Оленька. — Может, уже приведёшь его как-нибудь знакомиться?       — Н-ни за что, — скороговоркой отозвался Лёня, отчего-то заливаясь краской. — Он… не очень л-любит людей.       Почему-то я ему не поверила. Было что-то в его тоне, что указывало на ложь, но разгадать правду мне было не по силам. Наверное, мы слишком мало друг друга знали, несмотря на тёплое общение.       Я взглянула на новогоднюю мишуру, украшавшую дверь одной из кафедр, на серебряную звезду, которую Лёня с какой-то девушкой вывешивал недавно, и на душе стало легко-легко и даже празднично. Новый год же скоро. А это значит — короткие каникулы, самая вкусная в мире еда, прогулки по свежему снегу и подарки. Я уже почти довязала тёмно-зелёный шарф для Феликса, а остальным планировала закупиться на рождественской ярмарке в субботу.       Оставалось только сдать зачёты.       — Псс! Рита! — Лёня отвлёк меня от радостных мыслей лёгким тычком в спину. — Ваш к-крошка Цахес идёт.       Я посмотрела, куда он указывал: и правда, по направлению к нам шаркал ногами Человек-Мебель, он же крошка Цахес. Взгляд его был пустым и ничего не выражающим, как обычно, рубашка так же висела мешком, но голову он вроде бы помыл. Не то чтобы это как-то меня успокоило — просто его появление меня ничуть не взволновало. Да, он прогулял две первые пары, но что с того? Все мы иногда прогуливаем. Да, он почему-то сказал «привет от Тани», но вдруг он не ту Таню имел в виду?..       — Я д-думал, ты на… напугаешься, — как-то обиженно произнёс Могильщиков, когда Человек-Мебель прошёл мимо. — Или что там ещё…       — А чего мне его пугаться? Почти семестр вместе учимся — и вдруг…       — А м-мне Настя ра… рассказала, что ты б-будто с цепи с-сорвалась, когда увидела его в п-понедельник.       — А Настя, оказывается, трепло, — отрезала я. — Да, было дело. Повздорили мы. С кем не бывает?       Лёня улыбнулся самой светлой и искренней улыбкой, какую я когда-либо видела. Так, что мне захотелось улыбнуться в ответ.       — Я оч-чень рад, — сказал он. — З-значит, ничего с т-тобой точно не с-случится.       И погладил меня по голове, как никогда раньше не делал. Оленька, обделённая этой лаской, подлезла ему под другую руку; мы собрались в тесный кружок и крепко-крепко обнялись. Через пару секунд к нам присоединились Настя, Гриша, его друг Олег и ещё одна второкурсница, имени которой я не знала. Наш комок пах табаком — вишнёвым и обычным, — по́том и чьими-то духами, хихикал и топтался на месте, и в тесных коллективных объятия я чувствовала себя в такой безопасности, будто ещё даже не родилась и лежу в животе у мамы.       — Дети…       Этот голос заставил наш круг разлепиться в одну секунду. За спиной Оли стояла Виктория Петровна.       — Сдвиньтесь в сторонку, — сказала она. — Вы, конечно, очень здорово смотритесь, но проходу мешаете.       — Извините… — пробормотали мы и послушно рассосались. Всё равно долгие и жаркие обнимашки имеют смысл только в том случае, если их ничто не прерывает, кроме воли участников.       Виктория Петровна, улыбаясь, вошла в двери кафедры, а мы с Лёней направились к автомату за шоколадками. Точнее, я направилась, а он пошёл со мной.       — Как д-дела с п-парнем? — невинным голоском спросил он, когда я уже вводила код. От неожиданности я нажала тройку вместо двойки и вместо шоколадного батончика получила пачку венских вафель на десять рублей дороже.       — Откуда ты знаешь, что у меня есть парень?       — По тебе в-видно. Ты улыбаешься почти вс… всегда, глазки б-блестят, да и одеваться стала тща… тщательнее… в-вроде бы.       Вместо того чтобы улыбнуться комплименту, я нахмурилась.       — Да п-просто Оленька видела т-тебя с ним за ручку, — жизнерадостно сказал Лёня. — Г-говорит: высокий, в-выше меня… Ты где т-такого нашла, а?       — В «Лисьем кофе», — неохотно отозвалась я. — Там познакомились. Почти месяц как.       — А… К-круто.       По всему было видно, что чувствует Лёня не только и не столько вежливую радость за мои отношения, но спрашивать я ничего не стала. Во-первых, скоро была должна начаться пара, а я ещё хотела поесть; во-вторых, не моё это дело, что он думает по тому или иному поводу. Хотя бы он касался лично меня. Захочет — скажет сам.       Следующей парой стояла лекция по античке. Её вела молодая преподавательница, только-только защитившая кандидатскую. Спокойная и ироничная, чем-то похожая на Оленьку. Опаздывать к ней не хотелось.       В аудитории меня ждал неприятный сюрприз: Настя, Руслана, Олег и ещё один парень по имени Коля сели рядом, оставив для меня местечко, а с другой стороны от него расползся по парте Человек-Мебель собственной персоной.       — Подвинься, — сказала я ему и, дождавшись исполнения своей просьбы, протиснулась на своё место. Настя хотела мне что-то сказать, но тут в аудиторию вошла лекторша, и разговор не задался.       Последняя лекция была про античные биографии, выросшие из погребальных речей и плачей, про Светония и Плутарха. Это было очень интересно, и я быстро заслушалась, не забывая время от времени что-то записывать. В один момент лекторша начала зачитывать какой-то кусок из «Сравнительных жизнеописаний», и я подняла голову, чтобы ничего не упустить.       А когда опять опустила глаза на тетрадь, обнаружила на ней клочок бумаги с нацарапанными «врачебным» почерком три слова:       Таня почти закончила.       Я оглянулась на сидящую рядом Настю — та сосредоточенно заполняла страницу аккуратными, ровными строчками. Потом перевела взгляд на Человека-Мебель. Человек-Мебель ехидно улыбался. Тогда я перевернула его записку и самыми красивыми буковками, на которые только была способна, тоже написала три слова:       Я очень рада.