Глава восьмая
31 августа 2018 г., 02:13
Tu ne quaesiěris, scire nefas, quem mihi, quem tibi Finem di deděrint, Leuconoe, nec Babylonios Temptaris numeros. Ut melius, quidquid erit pati… Horatius _______________________ Ты не спрашивай — знать нельзя, какой мне и тебе Боги дали конец, Левконоя. Также гадать не смей На Вавилонских числах… Гораций
В пятницу с утра резко похолодало. Мороз обжигал лицо, снег лез в глаза, в рот и за шиворот, резкий северный ветер задувал в рукава и под полы верхней одежды, сбивал с ног и, казалось, разрывал в клочья голоса и звуки. Вся погода будто кричала: «Не ходи никуда! Останься дома! Выйдешь — случится беда!» Ни один нормальный человек, даже самый самоотверженный и преданный делу, не отважился бы в такой день даже носа высунуть из квартиры. Но Леонид Могильщиков, как известно, был филологом. А филологи, как тоже известно, люди не совсем нормальные. Если на конкретный день поставлен экзамен или последний срок сдачи долгов — филолог бесстрашно поползёт в институт сдавать, будь на улице хоть мороз, хоть жара, хоть ядерная война или зомби-апокалипсис. Феликс уяснил это ещё прошлой зимой и потому даже не пытался разубеждать соседа. Хотя, конечно, было бы намного лучше, если бы он до вечера остался дома. — С-сегодня последняя п-пара Валь… Валькирии, — решительно сказал Лёня, заматывая лицо шарфом. — Я что, з-зря п-полночи ей эти к-контрольные дописывал? Валькирия, очевидно, была одна из преподавательниц. Настоящего её имени Феликс не знал. — Видимо, не зря… Ладно, иди. Я-то весь день дома работать буду. Ты вернёшься? Или сразу домой поедешь? — У… удачи. Я в-вернусь, вещи з-заберу и поеду. Феликс только вздохнул. Они пожали друг другу руки на прощание; Лёня подхватил рюкзак, с трудом натянул лямки на два свитера под курткой и ушёл. Закрывая за ним дверь, Феликс случайно бросил взгляд на лестничную клетку. Прямо напротив его двери кто-то прилепил на стену репродукцию картины «Крик». Формата А4. Ну и пакость, подумал он. Жутковатые и психоделические картины ему никогда не нравились. А вот Грете — наоборот. Она любила сюрреализм, хотя, по её словам, Босха затмить не мог никто. Секунду в голове Феликса продержалась мысль, что это она решила так над ним подшутить, но тут же отсеялась как бредовая. Грета не могла знать, где он живёт. С минуту Феликс стоял на пороге, тупо разглядывая жуткую картину, пока этажами ниже не хлопнула дверь. Лёня покинул подъезд. Тогда Феликс закрылся в квартире, пошёл в свою комнату и рухнул на диван — досыпать. Лёня всё-таки поднял его безбожно рано. К середине дня небо немного прояснилось, снегопад улёгся, но, судя по всем данным, теплее не стало. Лёня вернулся около четырёх, выпил три кружки чая, забрал вещи и снова убежал. Феликс остался один. Собственная квартира вдруг показалась ему необыкновенно уютной, будто не два почти случайных человека, сведённые судьбой, жили здесь последний год, а родные братья, потерявшие родителей и держащиеся друг за друга и за квартиру, как утопающие за соломинку. Хорошие, честные люди, которым и в голову не придёт обманывать друг друга… Но Феликс сегодня собирался сделать именно это. Обмануть лучшего из соседей и по-тихому отправиться в сомнительное место, причём без всякого плана. К счастью, это терпело до вечера, а пока можно было заняться чем-нибудь обыкновенным. Например, приготовить поесть и чуть-чуть прибраться в своих комнатах. Феликс был не из тех людей, которых успокаивает домашняя рутина — напротив, готовка и уборка делали его злым и раздражительным и заставляли огрызаться на всех подряд: от соседа до человека из банка, внезапно решившего позвонить на предмет «опроса-для-улучшения-качества-обслуживания». Но сейчас, как ни странно, сортировка остаточных материалов, оттирание пятен с пола в мастерской и чистка ковра в спальне привели к тихой, грустной усталости. Хотелось спать и плакать, а ещё больше — есть. При готовке, естественно, многое шло через задницу, но Феликсу было всё равно. Он наполнял кастрюлю водой на макароны, проливал воду через край — и совсем без злости или досады вытирал лужи. Чистил морковь, резался овощечисткой — и без единого стона заклеивал ранки пластырем. Резал лук, жмурился от слёз — и не бежал, а волочил ноги к раковине, чтобы промыть глаза и смочить ледяной водой нож… И ещё он ровным счётом ни о чём не думал. Просто готовил, а когда наконец-то сел обедать — расплакался от усталости и досады. Господи, хоть бы с Лёней всё было хорошо. И Грета пусть живёт спокойно, радуется хорошим оценкам, ароматному чаю и новым безделушкам. Пусть страх, печаль и унижение встречаются ей только в книгах и фильмах. А он, Феликс, сделает для этого всё, что только может. Вибрация телефона отвлекла его от мыслей. Звонил сосед. — Алло, — сказал Феликс. Голос был отвратительно гнусавый. — Алло! П-привет, — отозвался Лёня с того конца провода. На фоне у него было шумно, и механический голос раздельно повторял какие-то слова. — Т-ты как там? Всё н-нормально? — Да пока что вроде да… А что? У тебя что-то случилось? — Не-а. Я п-просто хотел с-сказать, что уже п-приехал. Можешь мыть п-полы. — Я уже помыл, — сообщил Феликс. — А моя мама всегда г-говорила, что н-нельзя мыть, если к-кто-то в дороге… Ну д-да ладно, я уже п-почти дома, добрался без п-приключений. — Я очень рад. Как на улице, всё такая же холодина? — Ну, почти т-такая же. Только в-ветра б-больше нет… Слушай, у меня ш-шесть п-процентов, а мне ещё ехать час. Ты п-позвони мне в-вечером, если захочешь, а? Поговорим с-спокойно… — Ладно, — вздохнул Феликс. — Привет родным. Ох, как же Феликсу хотелось созвониться с соседом вечером, сказать, что всё хорошо, что теперь они могут жить спокойно и заниматься чем хочется… Он нажал на кнопку разъединения, положил телефон рядом с собой — и тут его осенило. Телефон! Не просто средство связи, а почти часть тела, без которой Феликсу (как и большинству его сверстников) было тревожно и неуютно, как без недавно ампутированной руки. Он оставит свой смартфон в прихожей, под зеркалом, где Лёня, вернувшись, сразу его заметит и поймёт, что с соседом что-то не так. Если, конечно, Феликс не вернётся до конца выходных. А на телефоне оставит сообщение с просьбой о помощи и указаниями, как его найти… Прямо какой-то квест получается, подумал он. Но планы менять не стал — помнил, что сосед любит такие штуки. Почти полчаса Феликс потратил на сочинение заметок. Нужно было максимально коротко и доходчиво объяснить все нюансы дела: что такое Иное-Новое, как он туда попал раньше, почему ушёл и зачем возвращается; рассказать про Татьяну, про ловушки, которые она может подстроить для тех, кто за ним придёт (если догадается), про то, почему нельзя принимать подарки ни от кого из Чёрного дома, а также мыться там в ванной, читать книги из библиотеки и называться вымышленными именами… Печатая и тут же стирая напечатанное, Феликс чувствовал себя очень глупо, будто нёс какую-то несусветную чушь; в конце концов, плюнул и оставил только несколько фраз. Лёня, если ты читаешь это — я в опасности. Выручай: я застрял в одном неприятном месте и, возможно, сильно не в себе. Подробности — в ящике с зеркалом в моей стенке. Ключ от ящика я спрятал в карандашнице. Пожалуйста, торопись. И да, совсем забыл. Что бы ни произошло, НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ не впутывай Грету. Лучше, чтобы она вообще ничего об этом деле не знала. Ф. Перечитал и остался доволен. В этом отношении всё складывалось как нельзя лучше, оставалось только разложить следующие «улики». Но лишний раз открывать тот ящик не хотелось, и Феликс решил подождать до вечера. Только бы не забыть ничего. Весь остаток дня он занимался обычными делами: работал, писал диплом, немного поболтал с Гретой. Она, похоже, не замечала в его сообщениях ни тревоги, ни вины — да и как ей было заметить?.. Он старался ничем себя не выдавать и справлялся с этой задачей вполне успешно. Только почему-то совсем не гордился собой. Скверно было на душе, и — как он предчувствовал — нескоро вернётся обычная радость. За всеми заботами и грустными мыслями Феликс не заметил, как потемнело небо за окном, как наступил долгий зимний вечер, плавно переходящий в ночь. Ровно в девять часов он принялся за подготовку к переходу. Маленький чёрный ключик, открывавший зеркальный ящик, хранился на дне глиняного ведёрка, где стояли карандаши, ручки, маркеры и прочие письменные принадлежности. Этого добра у Феликса было много, и каждый раз, доставая карандаш нужной жёсткости, он слышал тихое железное позвякивание. От этого звука ему всегда становилось нехорошо. Но сегодня он решительно высыпал всю канцелярию на стол и взял ключ двумя пальцами, как раньше. Щёлк!.. Ящик открылся. Внутри всё осталось по-прежнему, как было в тот момент, когда Феликс покинул Иное-Новое и запер тамошнее барахло. Мутноватое зеркало на задней стенке, неуклюжие, детской работы бусы, банка с какой-то засушенной гадостью, бутылочка советского хрусталя, коробка мелков, чёрный бабушкин карандаш для бровей, несколько перьев — будто бы соколиных, а на самом деле непонятно чьих, раскрашенных; коробки, шкатулки, свёртки… Феликс и сам не помнил, почему всё это не сжёг. Ясно, что боялся, но чего именно? Может быть, не хотел что-то забыть? Но ведь всё равно забыл… Получалось как-то глупо. Но раздумывать было некогда, и Феликс, мельком взглянув на себя в зеркало, взял с полки нечто, завёрнутое в несколько слоёв: сначала прозрачная плёнка, затем фольга, тоненькая гофрированная бумага, простая обёрточная бумага, весёленький ситец в горошек — останки старой наволочки — и, наконец, плотный чёрный сатин. Феликс знал, что́ разворачивает. Это была книга. Книга, которая и привела их с Татьяной в Иное-Новое. Книга, которую он несколько лет назад украл из её квартиры с единственной целью: сжечь и никому не говорить об этом. Но, увы, не сжёг. Не без брезгливости развернул он слой плёнки и прочитал заглавие:Алексѣй Звѣздный Иное-Новое. Путь къ Забытому Счастiю
Ох, господин Звёздный, натворили вы дел… Феликс откинул верхнюю крышку, пролистал титульные листы, предисловие и пространные рассуждения о том, что есть Иное-Новое и почему оно лучше того «бреннаго, никчемнаго міра», в котором пока что живут почтенные читатели. Остановился только на странице двадцать девятой, на начале главы «Первый шагъ въ Иное-Новое», и поплёлся за закладкой. Велик был соблазн оторвать кусок титульного листа, но он чувствовал, что Грета и Лёня за это его не похвалят, и в итоге между страницами оказалась визитка Василисы, подвернувшаяся под руку. Вроде бы всё было готово, можно приступать к самому ритуалу перехода, но что-то Феликса смущало. Он снова оглядел комнату, потом ящик, полистал в задумчивости книгу — и вдруг понял. Прочитать-то Лёня прочитает, если не решит, что Феликс затеял какой-то глупый розыгрыш, но где ж ему понять, как вести себя в Ином-Новом? Что безопасно и даже полезно, а что приводит к неизбежному привыканию? Чего опасаться?.. Надо было это ему объяснить. Но как? Опять писать заметки на телефон? А вдруг Лёня прочитает сначала их, ничего не поймёт, отложит это дело на потом — а будет уже поздно… Скрепя сердце, Феликс взялся за ручку и бумажки. Нужны были небольшие записки — по половине тетрадного листа. Чёткие и понятные, как конспекты. Собственно говоря, это и были конспекты — только не лекций, а его личного опыта. На писанину ушёл почти час; ещё Феликс поколдовал над книгой — подчеркнул некоторые фразы, а на полях написал несколько слов красным карандашом. Комментарии получились краткие, ясные, но, наверное, слишком злые. Даже с матом. Он разложил все записки по местам, захлопнул книгу, а потом снова распахнул — уже совсем в другом месте. — Съ закрытыми глазами сдѣлайте четыре глотка воды изъ хрустальной посуды, — шептал он, — при этомъ повторяя про себя: «Возвращаюсь въ Чёрный домъ». Потомъ глядите въ зеркало, себѣ в глаза… Феликс так и сделал. Наполнил бабушкину бутылку водой из-под крана, выпил и дальше делал всё по инструкции — оказалось, все эти годы он помнил её почти назубок, только изредка подглядывал в книгу. И вот, когда все манипуляции с водой, зеркалом, карандашом и мелками были окончены, а дверь в Иное-Новое уже создана, ему на глаза попался неприметный пластмассовый ящичек. На его крышке маркером были написаны две буквы: РА. — Роза… — вздохнул Феликс и потянулся к ящичку. В нём под толстым слоем песка лежал небольшой, но увесистый бумажный свёрток, а в свёртке — старинные золотые карманные часы. — О нет, — опять вздохнул Феликс.***
— Дамы и господа! Позвольте представить вам наших юных компаньонов и преемников! Галатея незаметно сделала жест рукой, и они несмело вошли в огромный зал через роскошные резные двери. В зале, не считая их и Галатеи, находилось трое: двое мужчин и женщина. Они сидели вокруг изящного круглого столика и пили что-то из сверкающих гранёных бокалов. В центре стояло несколько бутылок с разноцветными жидкостями и кувшин с водой; утреннее солнце играло в них светлыми бликами. Больше ничего из интерьера зала Феликс не запомнил — так поразили его жители Чёрного дома. — Это Тирлия, — объявила Галатея, — и её друг Феликс. — Очень приятно, — низким, с хрипотцой голосом отозвалась женщина. Мужчины поддержали её кивками. — Вы совсем ещё дети… — пробормотал один из них. Феликс увидел, как порозовела его подруга. — Как вам удалось сюда пробраться? — С помощью книги, — ответила Тирлия. Все переглянулись. — Оч-чень хорошо… — улыбнулся тот же мужчина. — Позвольте представиться: Ипполит Крылатый, поэт. У него было худое бледное лицо, широкий рот, вдохновенно блестящие серые глаза и светлые волосы, уложенные на манер птичьих крыльев — или пёрышек у ушастой совы. Одет поэт Крылатый был в широкую голубую блузу, вышитый серебром белый жилет и белые же брюки. Смотрелось это очень эффектно, но Феликс почему-то сразу вспомнил укротителя белых тигров из цирка, куда недавно ходил с мамой. — Моё имя Эрик, — поднялся второй мужчина — в тёмно-красном бархатном костюме, с какой-то веточкой в петлице. Ворот его белоснежной сорочки стоял колом, в галстуке-бабочке искрился бриллиант. — Можете звать меня просто так: без отчества, без фамилии. — Хорошо… — кивнул Феликс, слегка оглушённый звучностью имён. Хотя и его собственное тоже не отставало. — А чем вы занимаетесь, Эрик? — с вызовом в голосе поинтересовалась Тирлия. Видно, ей тоже не понравились эти разряженные субъекты. Или же она досадовала, что сама оделась слишком просто: в длинное чёрное платье без нижних юбок и чёрную же кофточку-болеро, лишь слегка отделанную блёстками. Эрик поднял бровь — широкую, чёрную — и ответил с вежливой улыбкой: — Если мадемуазель будет интересно, я расскажу об этом наедине. Тирлия сжала кулаки. Феликс тоже украдкой вздохнул — ему было любопытно, что же представляет из себя этот тип. К счастью, обошлось без скандала. — Роза Альбертовна, — назвалась единственная дама за столиком и, шурша юбками, прошла навстречу новичкам. — Я спирит — общаюсь с ду́хами и призраками. Не гадаю на картах, не насылаю… как это… порчу, не делаю привороты и не… — она в растерянности оглянулась на мужчин. — Забыла слово. Как называют предсказание судьбы по очень узкому вопросу? — Ворожба? Ворожить? — подсказал Феликс. Лицо Розы Альбертовны просветлело. — Да, именно. Не ворожу, — с нажимом произнесла она и почему-то строго посмотрела на Тирлию. — Спасибо… Феликс. Не удивляйтесь моей речи — я ведь не русская. То есть была не русской. — А откуда вы приехали? — спросил Феликс. Эта Роза Альбертовна начинала ему нравиться. Хотя красавицей её назвать было нельзя. Роза Альбертовна была ростом примерно с Феликса, который только полгода назад вымахал почти на голову. И волосы у неё были густые, рыжие, почти как у него. Одета она была в глухое чёрное платье, на груди поблескивало круглое золотое украшение. Её черты казались бы грубоватыми, если бы не терялись на фоне огромного фиолетового пятна, покрывавшего половину лица. — Из Америки, — сказала Роза Альбертовна и снова улыбнулась, наблюдая за реакцией новичков. Америка! Почти мифическое место, волшебная страна, куда уходят тысячами, а возвращаются — единицами… Действительно, эта Роза Альбертовна была какая-то необыкновенная. Но если она американка — почему называет себя по имени-отчеству? — Зачем? — вырвалось одновременно у Тирлии и Феликса. — Это длинная история, — вздохнула Роза Альбертовна. — И сильно печальная. Может, однажды я расскажу её вам. А теперь пойдёмте завтракать. Я голодна. И быстрыми шагами вышла из зала. Мужчины и Галатея хором вздохнули и закатили глаза, но всё же последовали за нею. Феликс и Тирлия тоже пошли завтракать, но теперь в Ином-Новом у них появилось первое разногласие. Тирлия уже тогда назвала Розу Альбертовну «старой стервой» и потом ещё долго смотрела на неё волком. Феликса же американка очень даже заинтересовала. Блюд на завтрак подали много — как на шведском столе в отеле в Хорватии, куда Феликс три года назад летал с родителями. Были тут и жареные колбаски, и хрустящий бекон, и омлеты со всевозможными начинками, и овсянка, и блинчики, и чай, и кофе, и ещё множество еды и напитков на любой вкус. — Угощайтесь, — предложила Галатея всё с той же приветливой улыбкой, но взгляд её буквально сжигал Розу Альбертовну. Феликс охотно принял это предложение. Вскоре на его тарелке оказалось четыре больших куска бекона, омлет с грибами и луком и горстка зелёного горошка; ещё он взял два пирожных безе и зелёный чай с ложкой мёда. Тирлия при виде всего этого великолепия усмехнулась и слегка приподняла брови, как бы в насмешку. Сама она изобилия не оценила: взяла только чашку кофе и миску овощного салата. — Ты уверена, что наешься этим? — поинтересовался Феликс. — Ага. — Но вид у неё при этом был не самый радостный. Наконец, уселись за стол. Тирлия и Феликс оказались рядом, а прямо напротив него — Роза Альбертовна. На её тарелке красовалось несколько больших оладий, политых чем-то густым, карамельного цвета. — Обычно мы не говорим о жизни там, — сказала она, — но мы уже потеряли счёт времени, мы не знаем, долго ли, коротко ли здесь находимся… Предлагаю сделать исключение. — Роза Альбертовна, — устало произнесла Галатея, — никто уже не говорит «долго ли, коротко ли». Только в сказках… Впрочем, ваше предложение кажется мне интересным. Тирлия, Феликс, скажите — какой там сейчас год? — Две тысячи восьмой, — ответил Феликс. — Май. Все ахнули. Ипполит уронил вилку на белоснежные брюки. Галатея смертельно побледнела, лицо Розы Альбертовны, напротив, вспыхнуло ярким румянцем. — Что такое? — невинным голосом осведомилась Тирлия. — Почти сто лет… — прошептал Ипполит Крылатый. — Господи!.. И на новичков градом посыпались вопросы. Что произошло за эти годы: куда катится страна, куда уже скатилась, что изобрели, как люди живут, учатся, работают, что носят… Феликс и Тирлия отвечали, как могли. — О господи, — прошептала Галатея по окончании рассказа. — Хорошо, что мы здесь, а не там. Мужчины опять поддержали её. Роза Альбертовна тоже покивала, но лицо у неё было скорее задумчивым, чем шокированным или испуганным. — Ещё не научились воскрешать мёртвых? — спросила она. — Нет. Но про это много пишут, а снимают ещё больше… Только всё это фантастика, не более. — Очень жаль, — вздохнула Роза Альбертовна. — А вы сами-то с какого года здесь? — спросил Феликс. — Мы, — ответила Галатея, указывая на мужчин, — с восемнадцатого. Тысяча девятьсот. А Роза… — Роза Альбертовна, — с едва заметным нажимом поправила та, — с тысяча девятьсот тридцать пятого. Я работала в городской библиотеке и случайно обнаружила книгу… — «Путь к Забытому Счастью» Алексея Звёздного? — быстро уточнил Феликс. Роза Альбертовна кивнула со слабой улыбкой. — Я была в отчаянии. Отца зарезали на улице, квартиру разграбили… чекисты, кажется; в библиотеке от меня шарахались. Всё, что у меня осталось — вот эти часы. — Она дотронулась пальцем до украшения на шее. — Единственная память об отце… была. Ну, и ещё отчество — мне его записали, когда мы только переехали. Как видите, советы господина Звёздного мне очень пригодились… — Роза Альбертовна, — медовым голосом произнесла Галатея, — а вам не кажется, что нашим юным гостям… не слишком интересна ваша печальная история? — Во всяком случае, интереснее, чем ваш клуб самоубийц, — спокойно отозвалась Роза Альбертовна. Феликс восхитился её тоном, но Тирлия вдруг насторожилась. Даже отставила чашку с кофе. — Расскажите про клуб самоубийц, — поспешно вмешалась она. — Мне очень интересно… И бросила злобный взгляд в сторону Розы Альбертовны. Так эти две дамы, всегда носившие чёрное и вообще похожие, вместо союзниц стали врагами. …Её часы попали к Феликсу перед самым уходом. Он тогда в смятении бродил по Чёрному дому, заходил в каждую комнату, почему-то гладил всё стеклянное и размышлял о мрачном. Как физически покинуть Иное-Новое, он знал, но как избавить от него душу и разум? Как победить в себе тягу снова открыть зеркальный ящик и сидеть, по три часа уставившись в зеркало? Как, в конце концов, рассказать об этом Тирлии?! Она наверняка будет в ярости. В конце концов, раздумья привели его в библиотеку — большую тёплую комнату с камином, мягкими коврами и уютными креслами. Лучшее место для общения с книгами и с самим собой. Но сейчас Феликс не замечал всей этой уютной красоты — ему хотелось только сидеть и смотреть на огонь. Около месяца назад он полюбил янтарь. Этим ярким, живым камнем был расшит воротник его любимой местной рубашки, им же украшены запонки; единственное кольцо, которое Феликс смастерил в Ином-Новом для себя, тоже было янтарное. А сейчас ко всему этому богатству добавился браслет. Золотистые шарики, нанизанные на синий кожаный шнурок. Первое взрослое украшение, сделанное в реальном мире, а точнее — в ювелирной мастерской дяди, брата отца. Оно и дало Феликсу толчок к бегству. Ковры в библиотеке надёжно глушили звук, кресла были развёрнуты к камину, и он не сразу заметил человека, сидевшего в одном из них. Это была Роза Альбертовна. Бледная и задумчивая, с тёмными кругами под глазами, с обычным аккуратным пучком на голове, в шёлковом платье с маленькой шпинельной брошкой у воротничка. Феликс не без удовольствия узнал свою работу. — Добрый вечер, — сказал он тихо. Роза Альбертовна улыбнулась ему. — Здравствуй, Феликс. Ты сегодня задумчивый… — Вы тоже. С вами всё в порядке? — Да, конечно, — сказала Роза Альбертовна. — Вот, сижу тут, вспоминаю… Не знаю почему, просто захотелось. — Я понимаю, — кивнул Феликс, сел в соседнее кресло и неожиданно для себя признался: — А мне захотелось уйти отсюда. Навсегда. Роза Альбертовна вздрогнула. Феликс почти увидел, как её спина пошла мурашками под двумя слоями одежды. — Ох… Тебе захотелось или ты решил? — Я думаю, что всё-таки решил, — ответил Феликс, помолчав минутку. Роза Альбертовна пристально смотрела ему в лицо. Глаза у неё были тёмно-зелёные со светлыми прожилками, малахитовые, и обычно почти не блестели даже при ярком солнце. А теперь он увидел в них нестерпимое сияние, от которого даже слёзы выступили на глазах. Казалось, Роза Альбертовна тоже готовилась заплакать. — Феликс… — пробормотала она, протягивая ему руку. — Феликс, сокол ты мой ясный… Как же я ждала этого! — Что?! Такой реакции Феликс вообще не ожидал. Ему казалось, что Роза должна была ужаснуться, начать его отговаривать, умолять, сыпать угрозами или проклятиями… Он коснулся пальцами её руки, лежавшей на подлокотнике его кресла. Рука дрожала. — Я устала от этой жизни, — продолжала она. — Моченьки нет больше здесь находиться… Иное-Новое живёт и процветает — вон какую толпу вы привели, — значит, во мне оно больше не нуждается. Уйдём вместе: ты в жизнь, а я в смерть. — Как же так… — пробормотал Феликс. Он уже представлял, что будет с Тирлией, когда она обо всём узнает, но сейчас ему стало ещё страшнее. Начнёт обвинять в смерти Розы Альбертовны, хотя они друг друга и не любили — всё, тушите свет. Этого он себе никогда не простит. — А вот так, — вздохнула Роза Альбертовна и, не скрываясь, стёрла слезу со щеки. — Знал бы ты, чего я натерпелась с этими… Ну, с Галатеей и её прихлебалами. Феликс представлял. Ни один завтрак или ужин в Чёрном доме в присутствии двух старших дам не обходился без сдержанной перепалки, а когда к той или другой стороне присоединялись вновь прибывшие девочки, становилось и вовсе невыносимо. Иногда он даже жалел, что подговорил Тирлию выложить информацию о переходе в Иное-Новое в интернете. Они надеялись, что их пост будет выпадать по запросу «как попасть в другой мир» хотя бы на десятой странице Гугла, но эффект получился ещё круче — они пробрались на вторую. Правда, пришлось немного поколдовать с уточнениями, но всё равно — теперь в Чёрном доме находилось как минимум тридцать человек. По большей части восторженных девочек, которые, когда Феликс проходил мимо, как-то странно на него смотрели и подхихикивали. Когда они узнавали о его связи одновременно с Тирлией и Розой — становилось ещё хуже. — Я тоже больше не могу, — признался он. — Мне всё надоело. Здесь, конечно, хорошо, здесь я могу пожелать чего угодно — и оно появится, но я не знаю, чего желать. Чего просить? Что я вообще знаю? Что я хочу?.. Эти вопросы мучили его уже почти месяц, и ответа на них всё не было. Он вспомнил, как прошлой ночью лежал без сна с предательским комом в горле и песком в глазах, и это ощущение не замедлило вернуться. — Домой хочу, — вырвалось у него вместе с первой слезой. — Я тоже, — тихо сказала Роза Альбертовна и легонько сжала его пальцы. — Но твой дом гораздо ближе, Феликс. Сделаешь несколько шагов — и готово… — А как же вы? — Я же только что тебе говорила, дорогой мой: я тоже уйду. Только намного дальше. И никто обо мне горевать не будет. — Я буду! — воскликнул Феликс, вскакивая с кресла. — Ни за что я вас не забуду… Какая же я свинья буду, если… Роза Альбертовна вздохнула, снова провела рукой по глазам — и вдруг сняла с шеи цепочку с золотыми часами. Вложила её в руку Феликса и сжала пальцы. — Переплавь их на золотые кольца, — сказала она. — Пусть принесут кому-нибудь радость. А память я тебе первому сотру. Феликс уже рыдал, не стесняясь. Часы были большие, даже сильно выросшие за эти годы пальцы могли обхватить их только наполовину. Каким-то жутким, тоскливым холодом веяло от них, но когда этот холод коснулся его щеки, стало как-то очень легко и приятно. Слёзы высыхали. Феликс никогда не мог долго злиться или огорчаться, и этот раз не стал исключением. — Вот и молодец, — сказала Роза Альбертовна, услышав, что всхлипы смолкли. — Хочешь, я тебе погадаю на прощание? Феликс кивнул. Роза Альбертовна погладила его по плечу и вытащила откуда-то спиритическую доску — большую, резную, из тёмного дерева со светлыми английскими буквами. Феликс видел её всего раза два или три, а в действии — никогда. Роза Альбертовна всегда общалась со своим покойным отцом наедине. Для других сеансов у неё была отдельная доска, попроще и с русским алфавитом. — Когда мои руки окажутся на надписи «HELLO», задавай вопросы. Лучше по-английски, если можешь, но и по-русски сойдёт. Английский Феликс знал на твёрдую тройку, но кивнул, обещав попробовать. Самые простые-то фразы ему вполне поддавались. Роза Альбертовна положила на доску планшетку-указатель, глубоко вздохнула и закатила глаза почти внутрь черепа. Выглядело это жутко, но Феликс почему-то не испугался. А вот когда планшетка дёрнулась и застыла на указанной надписи — заметно струсил. Кто знает, что за дух сейчас с ним здоровается? Может, вовсе не покойный Альберт, отец Розы, а кто-то совсем другой, более зловещий?.. — Can you hear me? — осторожно спросил Феликс. Руки Розы Альбертовны, крепко прижимающие планшетку, опять дёрнулись, сделали круг по доске и остановились внизу, где было написано «YES». Ничего себе, подумалось Феликсу. И вправду, кто-то разговаривает… Не специально же Роза Альбертовна это делает, она же не видит ничего! — What is your name? Планшетка переместилось на букву А. Потом — на L… B… E… R… T. Альберт! Отец Розы! От такого поворота у Феликса похолодели руки. — Что мне делать? — вырвалось у него. Руки Розы Альбертовны вцепились в планшетку ещё крепче, так, что на доске осталась небольшая царапина. R-U-N — Беги… — шёпотом перевёл Феликс сам для себя. — Мне когда-нибудь придётся сюда вернуться? YES — Вот чёрт. Чёрт-чёрт-чёрт! — он ударил себя кулаком по колену. Чтоб ему ещё раз вернуться в этот пряничный домик, пропитанный героином? Да он лучше сопьётся. Или уйдёт в монахи. — Альберт, вы можете сказать, зачем? Что мне здесь понадобится? G-U-I-L-T — Вина? Он не чувствовал себя виноватым. Ни перед Тирлией, ни перед Розой, ни перед кем-то ещё, ни перед самим Иным-Новым. Так что же приведёт его сюда?.. Но спросить Альберта повторно он не решился. — Меня забудут здесь? NO — Вот чёрт, — опять прошипел Феликс. Что ещё спросить, он не знал, поэтому просто сказал: — Спасибо, Альберт. Хватит. GOODBYE Роза Альбертовна вздрогнула, расслабилась, её глаза вернулись в прежнее состояние. — Узнал что хотел? — спросила она, отдышавшись. — А вы разве не слышали? — Слышала, но я же не знаю, что конкретно ты ждал… — Да. Я узнал всё, — сказал Феликс. О том, что предсказания Альберта ему совсем не понравились и даже встревожили, он решил умолчать. — Что ж, хорошо. — Казалось, Роза Альбертовна на самом деле обо всём догадывается, но позволяет ему соврать и остаться спокойным. — А теперь наклонись ко мне. Феликс наклонился — так близко, что их лбы оказались совсем рядом. Будто Роза собиралась его поцеловать, как когда-то сделала Тирлия. Но произошло кое-что другое: она, не сводя с него глаз, вытащила из своей причёски маленькую прядь и привязала её узлом к волосам Феликса. — Хорошо, что у нас с тобой одинаковый цвет, — озвучила она его мысли. — Легче будет. А теперь зажмурься и постарайся ни о чём не думать. Феликс послушался. А через несколько секунд послышался лёгкий щелчок, и Роза Альбертовна прошептала: — Можешь открывать глаза. А теперь беги. Беги, Феликс, и не вздумай оглянуться. И Феликс побежал. Даже не заметив, что до их пор сжимает в руке золотые Розины часы.***
— Ох, Роза Альбертовна… Теперь многое стало яснее. Он не сжёг всё это барахло, потому что ещё не до конца забыл Розу и не хотел забывать. По той же причине он не переплавил золотые часы, а положил их в шкатулку и прикрыл песком. В конце концов он всё-таки её забыл, а к ящику в стенке прикасаться боялся. И когда Грета назвала Феликса «ясным соколом» — его передёрнуло по этой же причине. Роза Альбертовна очень любила всякие книжные обороты и частенько называла его так же. А он и не вспомнил об этом… Вот дерьмо. Но медлить было нельзя, и Феликс продолжил. Ещё немного посмотрел в зеркало, дотронулся до ключика, нарисованного мелком. — Пропустите меня в Чёрный дом, — тихо, но твёрдо произнёс он. Зеркало под пальцами как будто потеплело. Это был хороший знак. И тут его взгляд упал на собственное отражение. Ну, красные глаза и синие круги под ними — это закономерно и неисправимо даже холодной водой. Но идти прямиком в Чёрный дом в затасканной домашней футболке и пижамного вида штанах, с грязной головой… Это уже даже для демонстрации полного презрения ко всему окружающему миру перебор. Феликс поплёлся в ванную, опять посмотрел в зеркало, открыл горячий кран — и завис на минуту, когда оттуда ничего не потекло. Вот чёрт! Он и забыл, что в семь вечера обещали отключить всему дому горячую воду. Вовремя Лёнька уехал, ничего не скажешь… А вот ему, Феликсу, не повезло вдвойне. Кое-как умывшись, пригладив чёлку мокрой рукой и переодевшись в чистое, он вернулся к зеркалу. Ещё раз посмотрелся в него, потрогал ключ, повесил часы Розы Альбертовны на шею, под рубашку, повторил: «Пропустите в Чёрный дом» — и с карандашом в руке вышел в прихожую. Накинул куртку, зашнуровал кроссовки, нарисовал ещё один ключ на входной двери и шагнул в Иное-Новое. Иное-Новое встретило его снегом. Снегом, набившимся в ботинки, промочившим брюки и носки, посыпавшимся с еловой лапы на голову… Вот же ж дерьмо! Феликс включил карманный фонарик, осмотрелся. То, что он искал, обнаружилось всего в паре десятков шагов по свежему снегу, которого уже намело где-то полметра в высоту. Это была дверь. Небольшая, одиноко стоящая в снегу дверь — чёрная, но всё же хорошо видная среди тёмных деревьев благодаря светящемуся и переливающемуся окошку прямо в середине, в которое можно было просунуть руку. Но когда Феликс попытался это сделать, его ладонь наткнулась на невидимое препятствие. Он знал, что так будет, и сразу произнёс: — Пропустите меня в Чёрный дом. «Назови себя», — раздался голос, будто бы прямо из его головы. — Феликс. — Хотел что-то добавить, но голос в голове не заставил ждать. «Проходи». Невидимая стена под рукой растворилась, и ладони Феликса коснулось что-то тяжёлое и холодное. Ключ. Ключ от Чёрного дома. — Спасибо, — сказал Феликс и вставил ключ в замочную скважину.***
— А ведь сегодня католическое Рождество, — заметила Настенька, протискиваясь мимо выходящих в узкую стеклянную дверь киностудии. Двадцать пятое декабря… Я придержала за ней дверь и просочилась следом. Сегодня и правда было двадцать пятое декабря, суббота. Католическое Рождество. Двери киностудии, где уже третий год проводилась самая модная ярмарка в городе, украсили гирляндой, внутри тоже всё было увешано мишурой и снежинками — впрочем, очень аккуратно и со вкусом. Играла какая-то громкая, даже чуть навязчивая музыка, в холле толпился весёлый, нарядный народ. Щуплый парнишка-гардеробщик в колпаке Санта-Клауса выглядел бледным и уставшим от тяжёлых холодных одежд, но всё-таки улыбался. И даже почти не вымученно. — С католическим Рождеством вас, — сказала я ему, отдавая своё пальто. Парень заулыбался ещё шире. — И вас! Удачно вам повеселиться… Очередь двинулась дальше, а я подошла к огромному зеркалу во всю стену. Ну и пусть уже послезавтра первый зачёт, пусть деканат опять что-то учудил и не выдал нам зачётки, пусть у меня даже нет идей, как сдавать введение в словесность! Гори оно всё синим пламенем! Сегодня я буду веселиться. Сегодня я красивая. Мои стрелки идеальны, помада лежит как на картинке, щёки красные от мороза — никаких румян не нужно, а волосы… Что вообще может быть круче моих волос сегодня? Наверное, только моё платье из пафосного шоурума. Синее, с голубыми кружевами на воротничке, манжетах и нижней юбке, из плотного шуршащего шёлка. И жук Феликса смотрится с ним как одно целое. Интересно, сам Феликс уже здесь? Наверное, да. Неужели ему не интересно, как продаётся его товар? Наверняка в присутствии такого мастера разойдётся, как горячие пирожки. И ни мне, ни Насте ничего не достанется… — Да ни за что! — сказала я своему отражению, не заметив, как подруга подошла со спины. — Что ни за что? Настенька тоже была красивая — как всегда. В замшевой мини-юбке, ажурном белом свитере, с серебристой лентой в длинной белокурой косе, тоже румяная с мороза… Я чуть было не подумала, что рядом с ней выгляжу каким-то амбалом, но эта мысль испарилась, как только рядом с нами остановилась полная, очень красивая девица в клетчатой блузе и с изумрудными волосами. На её фоне даже я выглядела какой-то пигалицей. — Не позволим расхватать товар моего парня без нас, — пояснила я. — Пошли. Мы отошли от зеркала, протиснулись мимо лотков с домашним мёдом и имбирными пряниками, получили браслеты-пропуска и, наконец, попали на саму ярмарку. — Погоди! — сказала Настя, перекрикивая музыку. — Твой парень что… торгует здесь? — Не совсем, — так же, ором, отозвалась я. — Он ювелир, его товар сбывает его знакомая… Но, думаю, сам он тоже здесь. Пошли поищем. Зал, в котором расположилась ярмарка, в обычной жизни был съёмочной площадкой — обширной, с чёрными стенами, бетонным полом и маленьким вторым этажом. Сейчас здесь отнюдь не было мрачно — пёстрые прилавки, стойки, вешалки, постеры, баннеры, разноцветные наряды посетителей расцветили эту черноту, но при этом даже не слились в одно вырвиглазное пятно. Я едва успела почувствовать знакомые мурашки по всему телу, жар на щеках и бесшабашную улыбку на лице, когда толпа вынесла нас с Настей вглубь ярмарки, в самую гущу этого праздника жизни, где мы совсем не были чужими. Я всегда любила ярмарки, фестивали, рок-концерты — всякие мероприятия, где было шумно, пёстро и многолюдно. Уставала от них, конечно, как собака, но любила всей душой. Мы прошли мимо натуральной косметики, авторского мыла, керамики, кукол и ароматных подушек и свернули в ювелирный ряд. Настя была на этой ярмарке первый раз и всё крутила головой по сторонам, разглядывая каждый прилавок и улыбаясь каждому мастеру — я же стремилась напролом, выискивая в толпе только рыжую голову Феликса. Но остановило меня другое. Знакомый стеклянный блеск, завитки серебряной проволоки и тёмное дерево — а поверх всего этого надпись на чёрной пластиковой доске: FELIX JEWELS. Кому же ещё могло принадлежать такое название?! Я резко подняла голову… и увидела перед собой только чёрную стену и несколько прилавков. А чуть слева — тоже прилавок с бижутерией, совсем не похожей на работу Феликса. Самого его не было. — Эх… — я оглянулась на Настю. — Нет его здесь. Упустили? Заметив меня, девушка, сидевшая за соседним прилавком, улыбнулась и перешла к украшениям Феликса. — Здравствуйте! — улыбнулась она нам. — Здесь украшения не мои, другого мастера… Но отвечаю за них я. — Работы Феликса Лазарева, да? Брови Настеньки резко поползли вверх, рот чуть приоткрылся. Я ожидала такой реакции и ответила ей только кивком и лёгкой усмешкой. Подруга вернула лицу обычное выражение и уточнила: — Феликс? — Ага! — одновременно сказали мы с продавщицей. Настя восхищённо покачала головой. — Вау… Её можно было понять. Ведь она, как и я, была филологом и знала толк в красивых именах. А тут попался человек с латинским прилагательным вместо имени, и не где-нибудь — совсем рядом… То есть почти рядом. Потому что самого Феликса видно всё-таки не было. — Его сегодня не было? — спросила я. Продавщица вздохнула и опустила глаза. — Нет. Даже раскладываться не приехал… И вообще мы со вчерашнего утра не разговаривали. Кстати, как вас зовут? — Маргарита. — Всё верно, — продавщица попыталась улыбнуться. — А меня Василиса. Так это вы его девушка, да? — Ну… вроде да. Я не знала. Да, мы встречались, гуляли за ручку, даже целовались в нашу последнюю встречу, явно нравились друг другу… но достаточно ли этого, чтобы называть себя парой? Или мы пока только присматриваемся? Василиса тем временем залезла под прилавок и достала оттуда нечто, завёрнутое в белую обёрточную бумагу. — Феликс сказал: если придёт девушка и назовётся Маргаритой, отдать ей это. Я, конечно, покраснела как варёный рак, но всё же взяла и развернула свёрток. Настя и Василиса склонились с двух сторон. В бумаге оказалась диадема. Диадема из серебряной проволоки и мелкого жемчуга, лёгкая и изящная, как ожерелье — только маленькие гребни по краям давали понять, что это украшение для волос. — Вау, — выдохнули на этот раз мы втроём. — Ну, Рита… — продолжила Настя. — Ну и парень у тебя… Я только слабо кивнула. Да, Феликс был особенный — начиная именем, заканчивая профессией, — но чем, чем я заслужила такую щедрость?! Никакой записки к диадеме приложено не было, так что мне предстояло разгадывать эту тайну самой. Я уже потянулась за телефоном, чтобы завалить Феликса расспросами, но вспомнила, что мобильный интернет кончился ещё вчера, а Вай-Фая здесь нет, и убрала руку. Стало быть, дома поговорим. То есть когда я сяду за компьютер. — Надень, — попросила Настя. Я послушалась: аккуратно надела диадему на волосы, подобрала волосы на затылке под гребни. Василиса принесла зеркало. Диадема сидела идеально. Белый жемчуг на чёрных волосах — это, конечно, классика, но я в этот момент даже забыла, что смотрю на своё отражение. Передо мной была римская принцесса, дочка императора в драгоценном уборе, только без причёски, с распущенными волосами. Была ли я такой? Конечно же нет. — Ох, Феликс-Феликс… — восхищённо пробормотала Василиса. К её прилавку уже подошли две женщины — и тоже будто бы засмотрелись на меня. Что же это? Зачем? Почему Феликс вдруг решил подарить мне эту красоту — и почему не отдал сам, а передал через Василису? Что за смехотворная конспирация? Если он думает, что я буду смущаться и откажусь — он глубоко ошибается. Мы ещё долго стояли рядом и обсуждали странное поведение Феликса, но к какому-то конкретному выводу так и не пришли. Настя купила у Василисы серебристый браслет с розовым кварцем, и мы пошли дальше, ведь, по правде говоря, пришли сюда за подарками. Для всех, включая самых близких и дорогих людей — себя. — Давай разминемся, — предложила Настя. — А через полчаса встретимся у Василисы, ладно? Я была не против, и мы пошли в разные стороны. Вот теперь-то я смогла вполне насладиться всем, что принесли на ярмарку мастера — перебирать хорошенькие деревянные значки, гладить вязаные шапочки и шёлковые палантины, примерять колечки и цепочки, нюхать ароматные бомбочки для ванн… Всё было красивым, ярким и жизнерадостным, мастера улыбались, почти каждый восхищался моими украшениями, я благодарила и тоже улыбалась. Гадкое чувство недоумения относительно того, куда исчез Феликс, постепенно слабело и в конце концов улетучилось совсем. Напомнила о нём только Настя. Мы уже покончили с выбором подарков для друзей и родни и устроились в уголке: передохнуть, поесть восхитительных булочек с корицей, выпить чаю и поболтать. — Я тебе завидую, — выпалила подруга, едва мы присели за шаткий пластиковый столик. — Вот правда, Рит, завидую белой завистью… Ты не рассказывала, что твой парень ювелир, причём такой талантливый. — Ну… да. — Я глотнула из своего картонного стакана и поморщилась — так было горячо. — Боялась, что будут сплетничать, да и Дашка Свищёва вроде пока жива… Любимое занятие Дарьи Свищёвой было — лазить по страницам однокурсников, изучать их, выискивать больные точки и колоть по ним в самый неожиданный момент. Я уже дважды напарывалась на ядовитую иглу её так называемого остроумия и не хотела, чтобы пострадал и Феликс. Настя покивала, соглашаясь. — Да… Хотя я и не понимаю, к чему тут можно придраться. — Я тоже не понимаю, — призналась я, подумав с минуту. Настя была права — в Феликсе не было ничего такого, что могло бы кого-то обидеть или насмешить. — Поэтому пусть идёт лесом! Ей я всё равно ничего не расскажу. — Вот и молодец. Настя развернула бумажный пакет со своей булочкой, изящно откусила от неё, запила облепиховым чаем. Я последовала её примеру. Говорили мы о разных вещах — об учёбе, о книжках, о сериалах и музыке, показывали друг другу свои покупки… Жизнь была прекрасна.***
Зачёт по латыни, первый в эту сессию, прошёл тихо. Принимали оба преподавателя, но в разных кабинетах; сам зачёт состоял только из теоретической части и — для тех, кто не успел сдать — защиты словарей и цитатников. В кабинете стояла тёплая, умиротворённая тишина. Она расслабляла, но в то же время вселяла спокойную уверенность в своих силах — по крайней мере, я чувствовала себя именно так. Билет мне попался нелёгкий — про третье склонение прилагательных, которые, как известно, бывают с одним окончанием в именительном падеже, с двумя и с тремя. Я бодро строчила всё, что знала… пока не дошла до, собственно, склонения конкретного слова. Навскидку вспоминалось не так много, и пришлось разбирать самый банальный пример из лекций: felix, felicis. — Felix… — пробормотала я. — Феликс… Мирную сонливость как рукой сняло. За подготовкой к зачётной неделе я даже забыла сойти с ума от беспокойства за Феликса, который за все выходные так и не вышел на связь. А теперь… А теперь не время было мотать себе нервы. Сам Феликс сейчас не требовал от меня помощи — только его имя, прекрасное, счастливое имя. Тревога грызла меня так, что я справилась с заданием за десять минут и одна из первых пошла сдавать. — Уже? — удивилась латинистка Наталья Владимировна. — Ну-ка, покажите… Я ждала её вердикта почти без страха, зная, что всё — ну, или почти всё — сделала верно. И правда, Наталья Владимировна, разглядывая мой листок, только улыбалась и одобрительно кивала. А я вся издёргалась на стуле от нетерпения; мне казалось, что, останься я здесь чуть дольше — упущу что-то очень важное… — Рита-Рита… — всё с той же улыбкой проговорила Наталья Владимировна. — Не хотите к нам на кафедру заниматься наукой? Я хотела. Я очень хотела пойти именно на кафедру общего языкознания, но боялась, что если сейчас отвечу «да», то долгого разговора не избежать, поэтому выдавила из себя какое-то невнятное мычание и пулей вылетела за дверь. Телефон. Нужно срочно позвонить Феликсу. Зачем — я не знала, но очень хотелось услышать его голос, убедиться, что он жив-здоров и ничего ужасного не случилось… Я набрала номер. Я поднесла трубку к уху — и тут же опустила её обратно. До боли знакомый рингтон послышался прямо за моей спиной.
