Комплексофобия

      Предупреждение: сведения об условиях существования в нижеописанной школе недостоверны — это собирательный образ выдуманных и реальных школ разных стран мира. Да, всё это не очень верибельно, и обоснуя тоже нет, увы, есть только авторское больное воображение.

* * *

      Глядя на эту пьяную тушку, свалившуюся ему прямо под ноги, Марк оторопело поморгал. Присел на корточки, нащупал чужой пульс и тихо выдохнул с облегчением, выпрямляясь. Привалился плечом к стене, глубоко задумался.       Самое разумное было — оставить недоноска здесь, уйти и забыть о его существовании, но... Ещё не додумав эту мысль до конца, Марк уже знал, что в этот раз поступит неразумно. Вздохнул, почёсывая затылок, потом, решившись, попросту взвалил отключившегося придурка себе на плечо и вынес из клуба, потащил по улице.       Идти было тяжело — Вуд, зараза, повис на нём мешком и хотя со стороны и казался тощим, на деле был далеко не пушинкой. Повезло ещё, что Марк жил не очень далеко, всего-то один квартал — и вот он, многоквартирный дом, в котором обретались в основном золотые детки богатеньких и влиятельных родителей. Сам Марк квартиру себе здесь так и не купил — просто снимал, временно. Он вообще терпеть не мог квартиры. Даже здесь, в престижном доме с отличной звукоизоляцией и всеми благами, у него постоянно присутствовало ощущение, что эти чёртовы стены давят со всех сторон, а сам он — будто на ладони. Нет, на хуй такое счастье. Он мечтал о доме и знал, что когда-нибудь точно заимеет его и свалит отсюда.       Консьерж, когда Марк, кое-как сладив с кодовым замком на двери, ввалился со своей ношей в холл, странно посмотрел на него, но ничего не сказал — он был здесь на хорошем счету. Пока. Судя по всему, уже ненадолго.       Кое-как доплетясь до квартиры, Марк, не разуваясь, протопал прямиком в спальню и сгрузил непрерывно что-то бормочущего и сонно вздыхающего Вуда на кровать. Скептически оглядел своего нежданного... хм, «гостя». Ну да. Добро пожаловать, Вуди. Чувствуй себя, блядь, как дома. Впрочем, судя по тому, как вольготно тот раскинулся на его покрывале, именно так он себя и чувствовал, мать его.       Марк задумался, не зная, как поступить: раздеть придурка или и так сойдёт?       — Вуд, — он твёрдо сжал пальцами костлявое плечо и с силой потряс. — Эй, проснись, долбоёбина!.. — Напрасный труд — тот даже не пошевелился, только застонал, забормотал ещё громче.       Вздохнув, Марк закатил глаза: не было печали, так нашёл себе на задницу геморрой. И что ему стоило оставить эту пьянь в клубе? Пусть бы валялся в грязном вонючем сортире — самое ему место. Чем он только думал вообще, на кой хрен приволок Вуда сюда? К себе домой! Куда вообще никого не водил, никогда. Друзей у него не было, а для своих обычных разовых перепихов он предпочитал снимать номера в мотелях. И вот теперь этот говнюк растянулся перед ним… Ещё и кровать занял, а это значило, что самому Марку ночью предстояло перекантоваться на диване в гостиной. Блядь.       Ещё раз скорбно вздохнув и обматерив себя за свою так не вовремя проснувшуюся сознательность (и Вуда заодно ещё раз — просто за то, что тот существует на свете, ему, Марку, на погибель), он, продолжая ворчать сквозь зубы, принялся разоблачать безжизненное тело, мысленно уверяя себя, что ему его доброта ещё точно аукнется. Инициатива наказуема, это всем известный жизненный закон. А если эта инициатива хоть как-то касается Вуда — вдвойне наказуема, ведь более неблагодарной сволочи на всём свете не найти.       Поскольку Марк, скидывая Вуда на кровать, особой нежности не проявлял, приземлился тот чёрт-те как: перекрутившись ногами и руками и вообще свернувшись в немыслимую скульптурную композицию. Оглядев это «произведение искусства» и прикинув, сколько придётся выпутывать тощие руки из рукавов чуть сползшей рубашки, Марк махнул рукой и решил начать со штанов.       Злясь на себя за то, что пошёл на поводу у нездоровых инстинктов и тем самым позволил себе попасть в такую дурацкую ситуацию, он с усилием расстегнул туго затянутый ремень. Помедлил и грубо дёрнул молнию дорогущих, перепачканных сейчас хер знает чем светло-синих джинсов в обтяжку. Слишком в обтяжку. Марк неодобрительно поморщился — Вуд никогда не скрывал своих сексуальных предпочтений, но нахрена и одеваться-то как последний педрила?       Впрочем, не всё ли равно?       В который раз мысленно обругав себя за неуместные мысли, он без церемоний потащил джинсы вниз.       — Отлезь, урод, я всегда сверху, — тихо, но почти внятно пробормотал Вуд, и Марк замер, кидая на него заинтересованный взгляд: очухался? Но нет, тот продолжал похрапывать, снова бормоча какую-то несусветную чушь, и явно пребывал по ту сторону добра и зла.       Марк тихо хмыкнул. Кое-как спустил злополучные штаны до конца, выворачивая наизнанку, и неаккуратным комком скинул их на пол. Задержал дыхание на миг... и продолжил испытывать себя на прочность, хотя больше это походило на издевательство. Медленно, пуговица за пуговицей, расстегнул мятую рубашку, под которой обнаружилось неожиданно рельефное и вовсе не костлявое тело, и снова завис, выдыхая через рот, смотря во все глаза и сам себе не отдавая отчёта, что старается растянуть процесс, чтобы успеть разглядеть поближе всё то, что раньше было недоступным.       Сколько раз он мечтал об этом ещё в старшей школе? А потом, в колледже? И не в счёт общая раздевалка на уроках физкультуры — ведь там нельзя было трогать, только смотреть, да и то издалека. И так, чтобы никто не заметил, что он откровенно пялится на одноклассника. На человека своего пола.       Почему-то то, что легко прощалось Вуду — все его прогулы и развязное поведение, — не прощалось больше почти никому.       Марк откинулся назад, погружаясь в далёкие воспоминания.

* * *

      В их грёбаной «элитной» школе всегда царила строгая иерархия: там могли загнобить за «не такие» кроссовки, обращали внимание, на какой тачке ты ездишь и даже на то, где паркуешь её — у каждого на школьной стоянке было своё, строго определённое место. Всё подчинялось негласным, но жёстким правилам, и за новости о нетрадиционной ориентации запросто могли избить, начать травлю, опустить навсегда до статуса «штатная пидовка» с соответствующим отношением. А уж прополоскать несчастного гомика в унитазе школьного сортира — это священный ритуал.       Разумеется, вряд ли бы кто осмелился где-то полоскать конкретно его, Маркуса Флинта. И дело даже не в высокой успеваемости и не в статусе капитана футбольной команды, что автоматически приравнивало его к «высшей касте» учащихся, а в непреодолимом препятствии в виде крепких кулаков, на которые нарываться дураков не было, но… Но. За репутацию свою Марк всё же справедливо опасался: потерять с трудом наработанные за все годы имя и уважение можно было очень легко, а вернуть обратно — почти невозможно. Стоит только раз дать слабину — и постепенно всё равно превратишься в отверженного.       Сначала вышибут из спорта. Туда и так-то попадали только самые лучшие после жесточайшего отбора: тренер неустанно толмил, чтобы парни следили за собой и ни в коем случае ничем себя не компрометировали — им, мол, всякие сплетни и неприятности ни к чему, иначе уважать не будут.       Потом отвернутся друзья — мнимые, конечно, потому что по-настоящему никто в этом школьном террариуме дружить не умел и не хотел.       Годы учёбы вспоминались в первую очередь как постоянное испытание на прочность. Насколько ты готов давать отпор при случае? Насколько хорошо умеешь лавировать между лестью и жестокостью, между правдой и ложью? Чётко ли держишь руку на пульсе, успеваешь ли ориентироваться в этом болоте с его вечными интригами? За тобой пристально наблюдают — все, всегда, каждый, постоянно. За тобой и твоим статусом, твоими поступками, реакциями, за твоим материальным благополучием — и всей твоей семьи. И так без конца, замкнутый круг.       И лишь чёртов Вуд исхитрялся обходить стороной весь этот беспредел, оставаясь для всех «вне правил». Впрочем, такой, как он, без мыла в задницу залезет, а ты и не заметишь — Марк это понял сразу же, когда однажды в начале зимы директриса, растерянно мигая и глотая слова, представила всем нового ученика, сообщив, что им «выпала великая честь» принимать у себя сына «самого члена палаты общин», Оливера Вуда собственной персоной.       Его появление их несчастная школа ещё долго помнила. Глядя на новоприбывшего — высокого, щуплого подростка в тщательно затрёпанных, подранных на коленях брендовых джинсах и ярко-зелёной футболке, ощетиненно взирающего на всех из-под косой, падающей на глаза чёлки, — буквально все, от учеников до учителей, впали в шоковое состояние. Не таким они представляли себе единственного отпрыска широко известного в респектабельном обществе успешного политика Генри Вуда, совсем не таким.       «Он чё, из цирка сбежал?» — нарушил тишину задиристый и не очень умный Кормак Маклагген. Кто-то неуверенно хихикнул, директриса шикнула на шутника, а Вуд презрительно усмехнулся в его сторону, не удостаивая ответом, и с невъебенным видом протопал по проходу между партами, занимая самую крайнюю в третьем ряду, которая на данный момент пустовала.       С неделю он осваивался, не реагируя на многочисленные подколки раздухарившегося Кормака, решившего, что раз новичок не ответил на первое оскорбление, значит, лёгкая добыча и готовая мишень для оттачивания на нём своего остроумия, а потом... Потом на очередную насмешку в столовой Вуд подошёл к юмористу и, отрешённо улыбаясь, с небрежным изяществом вывалил ему на голову тарелку дымящейся овсянки. Не ожидающий такой дерзости от того, кого он уже записал в слабаки и «мальчики для битья», Кормак под общий громкоголосый ржач заверещал в голос, прыгая на одном месте, пытаясь стряхнуть с себя горячую кашу и грозя обидчику жестокой расправой. На что Вуд хмыкнул и во всеуслышание объявил, что он «срать хотел на него и вообще всех». Прямо так и сказал.       Разумеется, потом последовала обязательная драка, в которую так или иначе оказались втянуты все присутствующие, всеобщий погром в столовой и, как следствие, вызов в директорский кабинет, после чего Кормак с ушибленным видом, краснея и обморочно хлопая ресницами, перед всеми давил из себя Вуду неумелые извинения. Всё с той же отстранённой улыбкой тот дослушал его жалкий лепет до конца, кивнул и нимало не смущаясь извинился в ответ. Кормак с тех пор предпочёл обходить его стороной, а Вуд, как выяснилось позже, ни капли не соврал по поводу своего заявления в столовке, раз и навсегда обозначив своё отношение к данной школе и её обитателям. Ему действительно было «срать», что он с успехом и делал. Практически безнаказанно. Другого давным-давно бы со школы пнули — общепринятые правила никто не отменял, — а ему всё сходило с рук.       Конечно, в первую очередь дело было во влиятельном и очень богатом папочке. Нет, в их долбанутой школе у всех предки были не из простых, но с Вудом в этом отношении никто и тягаться не мог. Тот рассекал на самой дорогой тачке (которую, впрочем, постоянно разбивал), мог, начхав на «правила», припарковать своё драгоценное корыто где угодно и глумливо заржать в лицо возмущённому автовладельцу, чьё место он сегодня занял. Рядился в нелепые шмотки, упорно игнорируя положенную школьную форму. Мог заявиться на занятие в каких-то невероятных кожаных штанах, облепляющих его так, что всё выставлялось прямо напоказ.       А один раз вообще притащился с крашенными в жгуче-чёрный цвет волосами, в которых вызывающе белели несколько высветленных прядок. Косая чёлка по-прежнему спадала на светящиеся насмешкой глаза, Вуд кривил губы и словно смеялся над ними всеми — сборищем высокомерных жлобов, замороченных, замордованных дебильными правилами, которые они же сами и придумали, сковав себя по рукам и ногам лживой моралью, вместо того, чтобы просто жить и наслаждаться молодостью.       Марк втайне завидовал Вуду, его открытому анархизму, бесстрашию, тому, как неприкрыто тот презирал высокомерных одноклассников и весь их снобизм, плюя на общественное мнение и совершенно не боясь его. У него не просто напрочь отсутствовали стыд и комплексы, у него всё было с точностью до наоборот. «Комплексофобия» — как про себя окрестил это Марк. Сам он так ни за что бы не смог, хотя в глубине души и полностью поддерживал такую позицию. Поэтому лишь молча восхищался Вудом, не замечая, как постепенно восхищение превращается сначала в лёгкую влюблённость, потом в болезненное влечение, а потом...       Марк тряхнул головой, криво усмехаясь и чувствуя всё более возрастающее нервное возбуждение. Сходил в гостиную, достал из бара початую бутылку бренди, отхлебнул прямо из горла и, вернувшись в спальню, вновь осторожно присел на кровать — продолжать свой незапланированный экскурс в прошлое.

* * *

      Разумеется, Вуда много раз — особенно первое время — пытались ставить на место и даже бить, но совершенно без толку. В туалет он себя ни разу затащить не дал, вырываясь, кусаясь и пинаясь так отчаянно и неутомимо, что терпение слегка потрёпанных им карателей всегда истощалось гораздо раньше, чем они успевали довершить дело.       Однажды Никки Картер с дружками — гомофобы и тупоголовые качки-выпускники — подловили его после уроков, наехали трое на одного и поиздевались всласть, смертельно избив при этом. Пару недель Вуд в школе не отсвечивал, а потом пришёл как ни в чём не бывало — с загипсованной рукой на перевязи, шрамом на роже и своим обычным видом блаженного. Щеголял по этажам строгим коротким ёжиком остриженных волос, впервые за всё время надетой школьной формой, которая, оказывается, очень ему шла, и чему-то загадочно ухмылялся, игнорируя взгляды и шепотки в спину.       А у Картера начались проблемы. Сначала он приклеился к стулу на занятии по английской литературе и при попытке подняться растянулся в проходе между партами, сверкнув перед грохнувшими от этого шоу однокашниками голым задом — приклеенные брюки с трусами от рывка сползли вниз вместе с тяжёлым стулом. Затем, во время презентации своего с горем пополам сделанного доклада по химии, Картер на середине вдруг завис, возбуждённо засверкал помутневшими глазами и понёс откровенный бред, то прыгая по классу, то ныряя под парту и начиная плаксивым голосом жаловаться, что «его атакуют гремлины». Вопящего и бьющегося в истерике Картера отвели к врачу, который обнаружил в его крови немалую дозу каких-то нейролептиков, и бедолагу без лишних разговоров поставили на учёт в наркологический диспансер, не слушая никаких уверений, что он никогда этим не баловался.       Когда Картер вернулся из клиники после принудительного реабилитационного лечения, его встретили ухмыляющиеся одноклассники, с удовольствием обсуждающие его позор, и новая кличка «Торчок». Разумеется, от незадачливого драчуна отвернулась вся школа (иначе и быть не могло), репутация была безвозвратно испорчена.       Дружкам его, участвовавшим в памятном избиении, повезло ещё меньше. У одного внезапно за несколько минут до звонка скрутило живот, а когда он устремился в туалет, то споткнулся на ровном месте в коридоре, переполненном снующими туда-сюда учениками (Вуд там тоже маячил), и случайно того... прямо в штаны. После этого ему ничего не оставалось, как перевестись в другую школу, и больше о нём никто не слышал. А второй, неделю спустя, метался по коридорам, пугая народ дикими глазами и отменным стояком, бросаясь в объятия всем без разбору. Как выяснилось позже — всё дело было в мощных афродизиаках, неведомо каким путём подсунутых ему за завтраком. И снова несчастный парень, как и его бывшие дружки, не смог оправдаться в глазах общественности, что он не сам употребил отраву. Шибанутый мститель-Вуд, видать, был истинным экспертом по вопросам изощрённой вендетты, не оставляя следов своей тайной деятельности. И после этого всегда действовал так же жёстко, когда его задирали или унижали, но при этом, надо отдать ему должное, никогда не лез к тем, кто его не трогал.       Разумеется, многие в школе знали или догадывались об истинной подоплёке всех этих случаев. Большинство учеников возненавидело Вуда всей душой, кто-то, наоборот, восхитился и зауважал, но почти все стали остерегаться и на всякий случай держаться подальше. А на его выкрутасы попросту забили, смирившись и приняв таким, какой он есть. Бесконечно уставшая от его вызывающего поведения директриса окрестила его «пятном на всей школе», но исключить никак не решалась, опасаясь, что его отец, который, в довершение ко всему, являлся одним из главных добровольных спонсоров школы, прикроет финансирование. По этой же причине старший Вуд ни разу не получил от преподавательского состава ни одной жалобы на своего неадекватного сыночка.       Странно, но к Вуду совсем не липло всеобщее отчуждение и насмешки — он сам кого хочешь мог морально опустить ниже плинтуса, высмеять на всю школу. Причём настолько зло и ядовито, что Марк иной раз даже недоумевал — ну откуда в том вообще всё это берётся? Почему он стал таким? Похоже на какой-то протест одноклассникам, родителям (которых он явно не раз дискредитировал своими выходками) и всему обществу в целом. Как будто была у него обида на что-то и он озлобился, ожесточился, находя утешение и извращённое удовольствие в том, чтобы противопоставлять себя всем.       А уж что он вытворял в колледже, где они по несчастливому (или наоборот — счастливому?) совпадению вновь оказались на одном курсе — лучше вообще не вспоминать. Марк вздохнул, бездумно проводя рукой по беспокойно вздымающейся груди своего «постояльца».       Что же с тобой произошло, Вуди?       Тот вдруг зашебуршал, пытаясь перевернуться на бок, не смог и громко хныкнул. Марк дёрнулся, очнувшись от воспоминаний. Посмотрел на часы: полтретьего ночи. Перевёл взгляд на сопящего перед ним полуголого Вуда, спохватился — да, он же раздеть его хотел…       И снова завис, пристально разглядывая неподвижное тело. Вот он, грёбаный Вуди, объект его воображения во время бесчисленных перепихов со случайными любовниками на протяжении нескольких лет. Лежит здесь в полном его распоряжении. Такой доступный сейчас. И пусть в реальности всё оказалось далеко не так, как порой грезилось Марку, когда он по-быстрому передёргивал перед сном, принимая душ, пусть Вуд здесь вовсе не по своей воле, да и бухой в ноль, всё равно.       Решив наплевать на рубашку — пусть в ней спит, придурок, — Марк кинул ещё один долгий взгляд на почти обнажённый торс. Сглотнул, едва подавив искушение спустить с этого алкаша трусы и всё как следует рассмотреть и даже потрогать. И внезапно зажмурился, едва сводя дыхание от подступившей крамольной, но весьма заманчивой мысли: а может, поиметь его по-быстренькому, ну хоть разок? Чтобы просто узнать, каково это — с Вудом. Тот настолько ушатался, что и не вспомнит ничего. А и вспомнит — хрен с ним, с него не убудет. Этот ёбарь-террорист в своё время со всем колледжем перетрахался, в его дыре раздолбанной, небось, кто только не побывал. Чем он, Марк, хуже?       «Отлезь, урод, я всегда сверху…» — возникло в памяти, и он озадаченно потёр лоб. Неужели правда? Уж если Вуд даже в таком состоянии это твердит, значит, у него на подкорке это отпечатано. Нихрена себе новости. Он-то, по правде говоря, Вуда за ту ещё блядь считал и даже не исключал, что тот за свои секс-подвиги мог брать деньги. Разумеется, не потому, что ему нужны деньги, а из этого своего вечного противостояния дебильного: вот, мол, я — такой богатенький мальчик, сын высокопоставленного папы и — шлюха. Назло всем. Вот ведь псих.       Марк недовольно помотал головой и нахмурился, пытаясь избавиться от мыслей, одна другой неприличнее. Кинул на полуголого засранца в своей кровати злой взгляд, ещё раз вздохнул, собирая в кулак всю силу воли, и резко поднялся, пнул в раздражении стоящую рядом тумбочку. Выругался сквозь зубы и вышел из комнаты, направляясь в ванную и крепко сжимая в руке стоящий член. Ничего, сейчас холодный душ примет — мигом потёкшие мозги на место встанут.