В эту ночь и во все другие

      Он любил считать.       Привычка была старой, не фронтовой даже ― может, детской, если у него и было когда-то детство. Сначала он считал проезжающие мимо чёрные «Волги», носящиеся в воздухе пылинки и семена одуванчиков, птиц, пролетающих над запрокинутой головой, потом ― убитых в своём полку. Один. Два. Сто тридцать два.       Счёт придавал происходящему какой-никакой смысл. С ним всё становилось проще и суше: сорок три погибших в последнем бою ― это сорок три конверта, отправленных родным, сорок три имени, вычеркнутых из списков, и сорок три могилы. Вот и всё.       У него была хорошая зрительная память, любовь к цифрам и полное отсутствие воображения. Может быть, поэтому он сознавал всё так ясно. Подполковник Ставицкий считает дни и недели.       Он никогда не был сентиментален. Не сентиментален он и сейчас. За треснувшим окном старого троллейбуса мелькают стройные красивые дома; он не видел таких ни в Мурманске, ни в Москве, где был лет пятнадцать назад. Ему, конечно, говорили, что здесь всё другое. Это, пожалуй, так: Петербург мало на что похож. Подполковник Ставицкий едет по Невскому проспекту и считает пробегающие мимо деревья. Он не сентиментален, нет же; просто колотящееся сердце отчего-то не удаётся унять по-другому.       Он насчитал пять новых месяцев, но всё ещё помнит тот, в который пуля вошла в грудь Маши Широковой.       Она была рядом, совсем рядом. Куда бы он её отпустил? В осаждённом Владивостоке, у командного пункта, где всё было залито кровью и гарью, они были плечом к плечу, командир и снайпер, женщина и мужчина; и он знал тогда, что эти минуты с ней под обстрелом и в огне ― то, ради чего он родился на свет.       Он не смотрел на неё, но, отдавая в охрипшую трубку последние ничего уже не значащие приказы, чувствовал, что она здесь. Он не смотрел на неё, но знал, что через час или два они оба будут лежать здесь мёртвыми, и почему-то эту мысль он принял сразу, без заминки. Ему не нужно было говорить ей, что он любит её; в этот последний миг как будто вся жизнь, вся полная загадок и противоречий жизнь обнажилась, вывернулась наизнанку перед ними, и всё вдруг стало понятно само.       Он только хотел, чтобы сразу ― и обоих. Если его ― раньше, то каково же ей будет… От очередного взрыва упав грудью на острый камень, он почувствовал боль в груди, вспомнил…       А потом Маша, отчаянно отстреливающаяся, вдруг дёрнулась, обернула к нему лицо, вдохнула и закрыла глаза. Пуля попала ей в грудь ― ровно в середину.       Она была жива, и он знал это; несколько минут, пока он держал её на руках, она была жива, и синяя жилка трепетно билась у неё на шее. И ему не хотелось плакать, хотелось только, чтобы подольше билась эта жилка или чтобы всё скорее закончилось ― он не знал и сам. Только считал биения её сердца и секунды до того, как сам почувствует тупую боль где-нибудь в затылке и закроет глаза, закроет их вслед за ней, потому что ничто уже не имело смысла, и командовать командиру Ставицкому теперь было некем.       А потом был рёв самолётов ― своих самолётов, которые взялись чёрт знает откуда. Машино тело, перекладываемое кем-то на носилки непонятно зачем.       А потом было освобождение города.       Мимо проплывают утопающие в майском цвету каштаны, и Ставицкий, закашлявшись, рефлекторно подносит руку к груди, чувствует: на потускневшей от времени цепочке висит простое стальное кольцо.       «Площадь Восстания», ― говорит женский голос в динамике. Утро воскресенья, народу много, и он с трудом выходит из автобуса: нога всё ещё плохо гнётся и ноет.       В воздухе пахнет весной и надеждой, и ему странно идти по широкой улице в гражданской одежде, но отчего-то он не чувствует себя чужим здесь. Смотрит на номера домов; считает. Одна улица, другая. Красный кирпичный забор. Да, кажется, он; так ему говорили. Сердце стучит гулко, и в голове пустеет. Впрочем, глупо это всё; может быть, ему и не здесь нужно искать, может, не нужно уже искать вообще.       Подполковнику Ставицкому сказали: не знаем. Подполковнику Ставицкому сказали: может быть, в Петербурге, может быть, где-то в Сибири, может быть, уже в земле. Подполковнику Ставицкому сказали: чёрт с вами, будет отпуск, ищите сами.       Он видит КПП с табличкой «ПВВКДУ» и чёрные свежевыкрашенные ворота с прутьями. За ними ― не серый, как обычно, а весёлый красно-кирпичный военный мирок: зелёный стадион, бело-красные казармы, общежитие, и всё это двигается, кипит. Солнечное утро воскресенья, у курсантов увольнения, из дверей КПП то и дело выходят щеголеватые, весёлые мальчишки, уже переодевшиеся в штатское. Они смотрят на остановившегося у ворот Ставицкого с недоумением, а потом, перекинув через плечи рюкзаки, уходят, смеясь, и Ставицкому вдруг до ужаса странно становится смотреть на них. Они весёлые. Весёлые, целые и как будто не знают, что где-то сейчас идёт война.       Он стоит ― внутрь всё равно не пустят ― и заворожено смотрит сквозь прутья на молодые, нетронутые войной лица. И считает их ― по привычке, должно быть. Один, два, десять, и всё такие юные, и…       Лиса, Соловьёва Татьяна Дмитриевна, снайпер четвёртого мотострелкового полка, улыбается вместе со всеми, и всё-таки лицо у неё другое. У человека, который видел смерть, всегда другое лицо; Ставицкому странно смотреть, как она ― а это она, она ― улыбается всем этим весёлым людям, как поворачивает голову направо и налево.       Неистребимым инстинктом военного он чувствует то ли шевеление за спиной, то ли чей-то взгляд, и оборачивается резко, рывком, и вдруг ноги у него подгибаются.       Он думал… Он не знал. Он думал, может, она уже пять месяцев как мертва.       У Маши волосы, подстриженные под мальчика, и ярко-розовый рюкзак за плечами. Ставицкому кажется: сейчас она скажет что-нибудь про творог или про уток, а потом он умрёт. ― Я думала, может, вас убили, ― шепчет она, и её светлые глаза становятся такими тёмными, что страшно.       Он не дышит и не думает; он считает секунды до того момента, как она растворится в воздухе, а он проснётся.       Вдруг Машино лицо кривится, морщится в гримасу, и она плачет навзрыд, а он вдруг понимает: это Маша Широкова, Сныть, Маша из плоти и крови, и прикусывает губу, и слеза всё-таки капает у него с ресниц; и это слабость, страшная слабость, но Маша вскидывает руки, как птица, и обвивает его шею. Она шепчет что-то. Про творог или про любовь ― это всё равно.       Синяя жилка бьётся у него под ладонью, и собственное сердце Ставицкого, кажется, начинает стучать ей в такт.       Он считает.       Раз ― она здесь.       Два… Два? Два, наверное, не нужно.