Когда все дороги ведут в никуда
19 ноября 2018 г., 16:08
Настала пора возвращаться домой.
Валера Ланская — она как кошка. Нет, лучше как летучая мышь. По ночам живёт. Таня оказывается коварной предательницей: в середине марта она собирает разбросанные по общаге вещи в свой потрёпанный чемодан и выходит замуж за Антона Калужного. То есть она, конечно, всё равно сидит с Валерой на парах, всё равно уплетает невкусный столовский обед со зверским аппетитом, всё равно уходит из училища ближе к ночи ― словом, всё равно все дни напролёт проводит рядом; и всё-таки Валера чувствует себя до ужаса, просто до ужаса одинокой. Потому что Таня больше не говорит ей: «Поставь будильник на полшестого, завтра огневая первой парой, а нам с тобой нужно ещё и поесть, и в туалет». Она говорит: «Завтра буду к шести». И замолкает, обнимая Валерино плечо. А Валера знает: будильник ей поставит Антон Калужный, и завтрак она будет есть не с ней, с Валерой, в столовке, а с ним на кухне, и умываться, и стирать носки будет в своей собственной ванной. И наверняка будет смеяться, брызгаться и шутить, как делала это и раньше. Только теперь Валера совсем не увидит этого. Таня, конечно, счастлива. И Валера ― само собой ― очень счастлива за Таню. В апреле неожиданно возвращается с Камчатки лейтенант Назаров. Неожиданно ― это потому что Валера его не ждёт. Война заканчивается, а его отправляют на два месяца в Питер, потому что Звоныгин очень просил. Это Таня так говорит. Они расстались впопыхах, её контузило, она лежала, как овощ, где-то у Али, и он держал её руки, а что было потом, она не помнит. Помнит бесконечные больницы и поезда, а потом ― Питер. А Назарова ― его на Камчатку забрали. Валера говорила себе каждый день: скорее всего, его убьют. Так всегда бывает. Таня, Маша и Калужный выжили в жуткой мясорубке. А его убьют, потому что только так самое страшное и случается: когда всё заканчивается, когда всё становится нормально. Она не ждала. Не пережила бы ещё раз. Когда Валера сталкивается с ним у ступенек штаба, она задыхается и поэтому, может, молчит. Волосы у него подстрижены непривычно коротко, чуть ли не налысо, и за ухом видна багряная полосочка шрама. А скулы, которых никогда не было, очень даже ясно видны на румяных щеках. Он молчит. Тоже, наверное, не знает, что сказать. Может, поэтому говорит: ― Выходи за меня замуж, Лера. Валере страшно увидеть жалость. Страшно услышать хотя бы нотку сочувствия в его голосе. Ей не хочется, чтобы её подбирали, как Таня ― Майора: смотрите, это Лера Ланская, у неё жениха убили, бедняжка, может быть, хоть теперь её возьмут, и она будет счастлива. Не надо ей, не надо, спасибо. Но Назаров кусает губы в волнении и смотрит, смотрит ― будто нет войны, будто не похудел он, будто ей двадцать, а ему двадцать пять, как оно и есть на самом деле. Будто они молодые, здоровые, влюблённые. У него в глазах солнце, и ей странно думать, что оно для неё. Валера ― она бледная, как вампир. Мия Калужная, Антонова сестра, говорит, что ей витамина Д катастрофически не хватает. Это всё Питер ― в Питере никогда нет солнца. Валера говорит: ― Да. И ей по-ребячески хорошо, когда его лицо освещается, когда он хлопает глазами, когда шаг навстречу делает, будто хочет на руки подхватить и кружить-кружить-кружить прямо тут, у Звоныгина под окнами… Но она шагает назад, чуть-чуть совсем. Назаров замечает. Останавливается. Глаза у него счастливые и чуть-чуть печальные. Вечером Валера думает: она просто отвратительная. Отвратительная. Эгоистка. Она должна взять в руки телефон и написать на номер, скромно подписанный «л-т Н», только одно слово: «Нет». Она должна, но пальцы не слушаются. Тани нет, она у себя дома, и Валера ложится спать одна; закрывая глаза, она знает, что увидит. Миша снится ей почему-то в аудитории кафедры тактики. Она большая и пустая, и они сидят рядом за последней партой. Миша всегда улыбается ей, будто случилось что-то хорошее. ― Я выхожу замуж, ― говорит Валера. Миша улыбается ещё шире. ― Очень хорошо. Я этого хотел для тебя. Валера смотрит на него. Она знает, что это сон, но Миша выглядит бесконечно реально. Она знает, что может плакать и просить прощения и знает, что он её простит. Поэтому говорит только: ― Ну зачем ты мне снишься? Миша смеётся, пожимая плечами. ― Потому что ты хочешь меня видеть? ― предполагает весело. Нашёл чему смеяться. Валера хочет сказать: вовсе нет. Валера хочет сказать: ты умер. Молчит. ― Скажи мне, ― просит Миша. ― Скажи мне, и я уйду. Больше не увидишь меня. Стоит только сказать. Валера смотрит на него долго-долго и чувствует бесконечную пустоту в груди. ― Ты же знаешь, что я не могу, ― шепчет она. ― Зачем ты меня мучаешь? ― Я люблю тебя, Валера, ― качает головой он. ― Я не могу тебя мучить.***
Валера говорит в загсе «да» громко и уверенно, как будто училась этому всю жизнь. Хорошая была бы профессия. Востребованная. Куда лучше, чем её нынешняя. Мнёт пальцами край светлой толстовки. Максим Назаров сияет блеском парадной формы и улыбкой. Он не целует её: надевает кольцо на палец бережно и аккуратно. Таня и Калужный за спиной переглядываются и чему-то смеются. От этого становится легче. ― Официально разрешаю называть меня Максим, ― заявляет Назаров. В лужах перед загсом отражается солнце, и Валера не сдерживает улыбку, когда Маша достаёт откуда-то клетку с изрядно потрёпанными жизнью далеко не белыми голубями. ― Сама ловила? ― спрашивает Таня, хихикая. Маша надувается. Валере на секундочку кажется, что всё становится лучше.***
В первую брачную ночь она спит, ужавшись в комочек, в большой и тёплой кровати лейтенанта Назарова. Лейтенант Назаров спит на узком диване. Он говорит, ему всё равно тепло. Они оба устали, проторчав целый день после загса в училище. Назаров выходит из ванной, когда Валера, по уши закутавшись в одеяло, печатает Тане смс-ку. Она оборачивается на звук открывающейся двери и пару секунд смотрит на Назарова во все глаза. Не может понять своих мыслей. Он одет в серую футболку и чёрные мягкие штаны, и коротенький ёжик волос у него мокрый. А ещё ступни босые. Привычным спокойным жестом он свои волосы вытирает, и из-под слегка висящей футболки показывается светлая полоска кожи на животе. Поймав Валерин взгляд, он краснеет. А она вдруг удивляется: он… Живой. Настоящий, то есть, человеческий такой. Не закутанный в зелёный камуфляж, он вдруг становится высоким и сильным ― куда выше маленькой Валеры. И кожа у него настоящая. У него есть голая спина и живот, и их можно увидеть, если футболку он снимет. ― Спокойной ночи, Лера, ― чуть наклонив голову вперёд, смущённо улыбается он. ― Принести что-нибудь? ― Спокойной ночи. Не надо, спасибо, ― тихо отвечает она. С языка чуть не срывается «Максим». Гаснет свет. Огромный Назаров помещается на маленьком диване и спокойно, размеренно дышит. Валера думает: лучше бы ты остался. Лучше бы остался с ней в кровати: разве она бы сопротивлялась? Он же муж. Ему можно. Сделал бы, что захотел. Она бы всё потерпела. Так было бы легче, Господи, как бы это было легче… Миша не сердится. Миша этого хотел. Валера смотрит на его всепонимающую улыбку со злостью. ― Я когда-нибудь его поцелую, ― говорит она. ― И всё остальное тоже! Ты это понимаешь? ― Понимаю. ― Тогда что ты здесь делаешь? Собираешься этого ждать? ― Я люблю тебя, Валера. Я буду здесь столько, сколько ты захочешь. Ты помнишь, ― шепчет он, ― ты помнишь, тебе стоит только сказать. Валера закрывает глаза и жмурится, жмурится до боли, но это не помогает. Она снова видит родное лицо напротив. За окнами, на плацу, идёт снег. ― Миша, я так не могу. Ты умер. ― Да, ― легко соглашается он. ― Тебе было очень больно? ― вдруг спрашивает она. Миша качает головой и улыбается осторожно. ― Тебе тогда было больнее. Валера молчит. Потом вздыхает. ― Перестань меня мучить, пожалуйста. ― Перестань меня ждать. Ей хочется сказать, что не ждёт она, что это маразм, что надо пережить, отпустить… Видит его лицо. ― Я не могу. Она просыпается резко, ничего не понимая, трясёт головой и чувствует влагу на щеках. Хлюпает носом. На краешке кровати, совсем рядом, сидит Назаров. В руках у него кружка с водой. Он молча передаёт её, касаясь Валериных замёрзших пальцев своими тёплыми, и так же молча забирает, вставая. Валера неожиданно для себя садится. ― Т… Товарищ лейтенант? Серьёзно? ― М… Максим? ― Останься. Пожалуйста, ― выговаривает она почти в ужасе. Назаров замирает и медленно присаживается с другого края. Фонарь освещает его лицо, и Валере становится страшно. ― Ты плакала во сне. Мишу звала. Она сглатывает. В глазах у него нет солнца ― только тоска, как у побитой собаки. ― Ты… Лера, ― вдруг улыбается он потерянно, и от этой улыбки хочется лезть на стену. ― Я готов был соревноваться с ним. Я был готов. Что угодно готов был сделать, ― он разводит руками, закрывая глаза, и долго молчит, прежде чем сказать севшим голосом: ― Но он победил. Он умер. Он недосягаем теперь, мне с ним не сравниться. Если ты не готова сражаться за меня, у меня нет шансов. Не в такой борьбе. Ты понимаешь? Валера понимает. Назаров уходит спать на диван и, наверное, как и она, не спит до утра.***
Жизнь идёт быстро. Жизнь становится лучше. Май выходит ужасно холодным, но в него возвращается с фронта к Маше майор Ставицкий. Может, в самые холодные дни случаются самые хорошие вещи? Они сидят в кубрике втроём: Таня, Маша и она. Вечерняя поверка прошла, время к одиннадцати; можно собираться и идти. Домой. У Назарова дома тепло. В холодильнике еды мало, потому что электричество всё равно работает через раз, но в шкафчиках много круп. А ещё в квартире много вещей ― их. Всё вперемешку и немного в беспорядке. И пахнет приятно. Валера не знает, что чувствует. Он надёжный. Он печальный, но сквозь эту печаль выбиваются в нём иногда тёплые взгляды и осторожные короткие прикосновения: не поскользнись, Лера, я пол помыл, не обожгись, Лера, кипит. Дай половник, я сам. Хочешь спать? Одеяло шерстяное вытащить? А ещё ― он мужчина. Это осознаётся неожиданно и странно. У него мужские жилистые руки и плечи. Он пахнет немного одеколоном и ещё чем-то своим, терпким, тёплым. Он не пытается впечатлить её, он смущается и никогда не ходит без футболки, даже после душа. И Валере от рук его, голоса и румянца внутри тепло и щекотно. Пару дней назад он не просыпался, несмотря на трезвонящий будильник, и Валера, не глядя, запустила в него подушкой. Попала. Проснулся. Осознал. Посмотрел на неё, и солнце в его глазах почему-то засветилось ярче, чем прежде. Валере искренне, по-детски хочется ― немного ближе. Чтобы солнце теплее светило. Чтобы её грело, грело ― у неё же холод в костях. Чтобы чужая кожа не была чем-то преступным. Это же кожа. Просто кожа. Миша говорит: тебе стоит только сказать. Валера говорит: не могу. Таня, смеясь и тыкая Машку в бок, пересказывает сто сорок пятую историю Антона времён Рязанского училища, когда Валера слышит: ― Максима Назарова убили. Она чувствует звон в ушах. Переводит взгляд на Таню и переспрашивает: ― Что? ― Говорю, они позвали Максима Назарова и пили, ― Таня даже пальцами щёлкает. ― Ты в порядке? Что такое? ― Ничего, я… Я пойду. Валера моргает и начинает судорожно собираться. Ей надо… Господи, ей просто надо. Надо домой. Таня догоняет её на лестнице, второпях застёгивает бушлат, помогает открыть тяжёлую дверь. Проходит рядом через КПП в холодную майскую ночь, останавливается на секунду в свете фонарей: ей в другую сторону, на Невский. Валера смотрит на неё, дыша через раз. Валера знает: если бы умер Антон Калужный, умерла бы и Таня. А она… Она… ― Нет, ― говорит Таня вдруг, складывая губы в тонкую полоску и улыбаясь тихонько. ― О чём бы ты сейчас не думала, нет. ― А потом вдруг: ― Валер. Ты, может, не поверишь, но я только недавно поняла: жизнь… Она не закончена, представляешь? Она, наверное, только начинается. Я всегда с тобой. Мы все тут, рядышком. Если война с нами не сделала ничего… Жизнь ― чтобы жить. Валера судорожно кивает. Из какой-то далекой Таня вдруг снова становится родной и близкой. Они коротко обнимаются. ― Не забудь сделать Сидорчука на завтра, ― хихикает Таня. ― Мы, конечно, знатные ветераны и всё такое, но без домашки он всё равно нас порешает. Валера несётся домой так, как не бегала на физо. Ей и странно, и тревожно, и сердце как-то щемит, будто в ожидании. Она чувствует неясную тоску, когда, запрыгивая в последний автобус, думает, что он ещё мог не вернуться. Мимо окон плывёт тёмный красивый город. Валере вспоминаются его светлые глаза в паутинке морщинок и отчаяние на самом их дне. Я люблю тебя, люблю, а ты говоришь «нет, нет, нет» и надеешься, что это поможет… Это и правда не помогло. Валера открывает замок дрожащими руками, попадает в квартиру, и ей темно-темно; она едва ли не всхлипывает и всё-таки зовёт громко. Вдруг? Вдруг? ― Максим! Максим! На паркете появляется полоска тёплого света, и светлая макушка выныривает из ванной. У Назарова руки по локоть мокрые, а лицо ― встревоженное. Он мгновенно находит выключатель. ― Что такое? ― спрашивает обеспокоенно. ― Привет. Что случилось? Я стирал, может, телефон не слышал. Ты звонила? Валера находит силы только на то, чтобы помотать головой. Ей очень хочется сказать: подойди, обними, пусть она тоже будет в этой мыльной пене. Но она не может. Пока не может. Максим кивает озадаченно, говорит: ― Я сварил макароны, больше не успел ничего, они на плите там. Если что-нибудь надо постирать, приноси тогда, ― и скрывается в ванной, прикрыв дверь. Валере слышен плеск воды и тихое бормотание чего-то уютного под нос. Она чувствует: время пришло. Жизнь ― чтобы жить. Быстро обходит кровать, залезая в шкаф, где лежит чемодан. Торопится, хотя знает, что не передумает. Расстёгивает молнию, роется и находит наконец-то. Сероватая сложенная вчетверо бумажка слегка трясётся в её руках. Валера встаёт, выключает свет. На ощупь находит на столе зажигалку: это Антон Калужный оставил когда-то. На войне, пожалуй, было страшно. Только здесь почему-то мужества нужно не меньше. Она толкает балконную дверь и прикрывает её за собой. Это не для Максимовых глаз. Это только для неё. Уголок бумаги ― тёмно-бурого цвета. Это ― кровь. Зажигалка чиркает, чиркает, неприятно жжёт большой палец. Наконец загорается огонёк. Ветер его колышет. Ей не нужно разворачивать, чтобы знать, что там написано. Только шесть слов, немножко заляпанных кровью. Я люблю тебя. Живи дальше. Миша. Валере видно купол Исаакиевского собора и маленький кусочек Невы. Она подносит бумагу к жёлтому робкому огоньку и закрывает глаза. ― Ты всё знаешь и так, ― шепчет она, ― ты всё знаешь и так. А теперь ― уходи. Миша улыбается ― облегчённо, как будто его наконец отпустили. И исчезает. Валера открывает глаза. Никакой бумаги больше нет.***
В целом квартале нет электричества, и холодный майский дождь барабанит в окна. Валера бесконечно далека от Таниных Бальмонта и Бунина, но раньше ей казалось, что он плачет, дождь. Сегодня он тепло и уютно шуршит. Максим пишет. Тихо скребёт по бумаге ручка, и даже она сегодня скребёт хорошо. Он пишет тщательно, внимательно: заполняет какие-то документы. Он всё делает так. Если хорошо вытянуть шею, можно увидеть круглые, аккуратные буквы. Максим держит в левой руке телефон с фонариком, и тусклый белый свет падает на его загорелые руки и закушенную губу. Валера могла бы помочь, но у неё есть задача куда труднее: вставить одеяло в пододеяльник. Да, ей двадцать лет, и да, она не умеет этого делать. И что? Можно подумать, самое важное умение в жизни. Несчастные шерстяные концы комкаются, убегают и делают всё, лишь бы оказаться не на своём месте. Свет гаснет. Валера слышит тихие шаги и чувствует тепло сзади. Максим Назаров похож на печку. В темноте он преспокойно забирает у неё получившийся ком, чтобы через пять секунд дать подержать уголки пододеяльника с уже вдетым одеялом. Валера слегка обижается, что у него это получается так просто, но сидит, добросовестно держит и смотрит на него, остановившего у кровати. Вдетое одеяло они встряхивают несколько раз, и потом она на коленках подползает к краю, чтобы отдать ему два своих конца. Может, это всё поза виновата. Он держит руки широко, расправляет одеяло, и она тоже. Нужно же его сложить. Почему-то они замирают. Валерины глаза оказываются где-то на уровне ямочки между его ключиц. Валере не хочется больше думать. Пусть думает сам, если хочет, а она ― всё. Валера отпускает это многострадальное одеяло и обвивает руками его спину. Ей тепло и нестрашно ― только волнительно, по-хорошему так. Она слышит оглушающее биение собственного сердца, а через пару секунд ― быстрые, размеренные удары где-то у своей щеки. Проводит носом по серой ткани его футболки, впитывает знакомый запах. А он всё стоит, Максим, и, кажется, держит одеяло. По крайней мере, рук его она не чувствует и дыхания не слышит, и… Одеяло ложится на её спину. Валере хочется смеяться: нет, всякое было, но одеялом её не обнимали. Она оказывается в коконе, и так, может быть, даже лучше. У него осторожные тёплые ладони, и касаются её волос они невесомо. Максим гладит её по голове, как ребёнка, перебирает отросшие прядки и дышит тихо-тихо. Она слушает. Чувствует всем своим существом: он с ней, и они одни. Никого больше. Тихо стучит в стёкла дождь. Валера по-детски себе обещает: сегодня вечером она больше не будет врать, ни себе, ни ему. Она ведёт руками по его спине, выше, выше, и хлопок приятно цепляется за ладони. Ей хочется обнять его шею, и он понимает, наклоняется, чтобы было легче достать, а потом вдруг легонько подхватывает Валеру под поясницу и ставит на ноги. Одеяло шуршит и падает на пол. Валере всё ещё капельку неловко, и поэтому она не отрывается ― приклеивается, будто намертво, и дышит куда-то в шею, впитывает чужие (чужие?) тепло и запах. Максим тихо устраивает ладони в прогибе её поясницы. Молчит. Тишина получается хорошая, честная, не тяжёлая. Наполненная осторожными вдохами и шорохом одежды. Но он же Максим. Максим Назаров. Он слишком хороший. Он, наверно, её слишком любит. Слишком боится: а дальше? А если она на следующий день пожалеет? А если?.. Поэтому, когда проходят долгие минуты, тишину он обрывает, говорит ей в плечо голосом чуть срывающимся, нехотя, но тепло: ― Ты не замёрзла? Хочешь чай? У меня в термосе остался. Посиделки с чаем ― это хорошо. Она знает. Но у неё рядом ― Максим. Он неосознанно, осторожно водит пальцами по её позвоночнику. Между кроватью и ним места почти нет, и он касается её голых стоп своими. Он дотрагивается до неё, и каждое его движение говорит: я люблю тебя. Я тебя не обижу. Валера находит силы и смелость оторваться от чужой шеи. Лицо Максима вдруг оказывается близко-близко, и его тёплое дыхание касается её переносицы. Ей, может, кажется: глаза у него не серые вовсе, а зелёные, и ресницы длинные, светлые. У Максима зрачки расширяются. Он спрашивает тихо, ещё раз: ― Что-нибудь хочешь? Валера сглатывает. Кивает. Она сегодня не врёт. ― Тебя. Двигаться Максим перестаёт и глаза прикрывает. Ресницы бросают тени на похудевшие щёки. Он шепчет тихо, еле слышно: ― Если ты шутишь, то… ― Максим, ― обрывает Валера и ладонь не согревшуюся ещё на выбритую щёку кладёт. Он смотрит. Не моргает даже. Очередь ей закрывать глаза. Валера тянется к нему, прижимается губами куда-то к скуле, рукой по стриженым волосам ведёт, слышит, слышит сердце: ну, что оно так бьётся… Говорит, что чувствует, пусть и по-дурацки, и голос у неё почему-то дрожит, срывается: ― Раздень меня. Возьми меня себе. Максим вдыхает, громко, шумно, перехватывает её запястье, берёт лицо в ладони, смотрит ― будто не верит. А Валере нужно, нужно, чтобы они были вдвоём, так близко, как можно, чтобы он правда вытряхнул её уже из этой одежды, чтобы посмотрел, увидел ― со шрамами, с растяжками на спине, с первым размером груди, с серой кожей, и чтобы сказал: люблю. И чтобы любил. Когда Максим кивает, она готова плакать от облегчения. ― Я осторожно, ― говорит он очень серьёзно. ― Можно не… ― Я, ― мягко перебивает он её бессвязное лепетание, ― осторожно. И Валера сдаётся. Всё, что было нужно, она смогла сказать. Обо всём, что было нужно, подумала. А теперь ― он. Теперь ― он… Конечно, он осторожно. Он же Максим. Он целует её сильно, мягко, и у неё правда, по-настоящему подкашиваются ноги. Он всё делает сильно и ― обещал ведь ― осторожно. Максим раздевается сам. Вынимает её из одежды. И Валере не страшно. Нисколько не страшно. Ей тепло, сладко, волнующе. Ей хорошо, и сердце щемит, и где-то в уголках глаз скапливаются слёзы, но она вытирает их быстрее, чем Максим мог бы заметить. Станется с него. Он раздевает её. Он целует её. Он берёт её себе. Валера чувствует: она снова живёт.
