Пепел

      Мацумото Таканори обладал одним условно полезным умением: поддерживать огонь там, где давно всё стало пеплом. Даром или талантом это вряд ли можно было назвать, ведь оно не было дано свыше изначально, на прокачку ушли годы и годы тренировок. И вуаля — чёрно-белое кино вновь окрашивалось рыжими всполохами, отливающими краснотой. С эстетической точки зрения — залюбуешься, с моральной — как бы скоропостижно не скончаться от омерзения. В этом-то и была своя поэзия.       Дверь закрывалась за другим мужчиной. Привычно, обыденно, как случалось каждое утро. После этого Таканори ненадолго замирал в задумчивости, а потом шёл в ванную и повторно чистил зубы. Это тоже был своего рода ритуал. Нет, ему не были противны поцелуи Акиры, как не был неприятен и секс с ним. Но традиционный обряд очищения не пропускался, ревностно оберегался. До возвращения Сузуки он переставал ему принадлежать, обнулялся и тут же спешил заполниться иным человеком. И так по кругу, из пепла в кровь и плоть — снова. Правда, от бесконечных метаморфоз скелет уже шёл трещинами, они ныли ежесекундно, не давая о себе забыть. Пустяки.       Мацумото не был в кризисе или творческом застое, как считал Акира. Милый, простой, такой наивный Акира. Дело обстояло куда прозаичнее: его практически уволили, а до фактического изгнания было рукой подать. Не допустить полного краха Таканори было по силам, для того требовалось всего ничего — наступить себе на горло и загнать себя в рамки, что с его точки зрения звучало неслыханной чушью.       Он никогда не питал иллюзий о том, кто в их с Сузуки отношениях созидает, а кто — пожинает, поэтому вопросы работы и сопутствующего заработка становились второстепенными. Занять себя и убить время — вот какими были его цели последних лет, даже карьера и самореализация ушли на второй план. Грёзы о некоем будущем, сулящем успех, остались в далёком прошлом, в университетских временах. О, эта дивная эпоха, когда Мацумото был перспективным в глазах окружающих. «Этого мальчика ждёт великое будущее», — говорили они. «Он далеко пойдёт», — предрекали они. Блистательный Таканори, зацелованный Фортуной. Такого персонажа в реальности не существовало.       Зато был другой — антипод. Тот самый, чьи потуги и полёт фантазии не устраивали хозяев говёненького бренда, на которых он работал. «Чрезмерно броско», «вычурно», «мудрёно», «не носибельно», «мы не модный дом, а вы — не кутюрье» — Мацумото слышал невероятное количество отзывов от начальства о своих творениях, и все они прямым текстом указывали на его место в этой индустрии. А требовала она бесхитростного, повседневного, простецкого. Проще говоря, скуки. И пусть невостребованный, но упёртый Таканори готов был смириться с чем угодно, вплоть до безработицы, но только не с подкладкой себя, как шлюхи, под насущные стандарты и требования. Это в конечном счёте и привело к насильственному отпуску, всё равно что отстранению.       Упрямство на грани гордыни, сохранение принципов не ради них самих, вопреки им. Он находил в этом толику иронии, когда допускал редкие мгновения оценки текущей жизни. Многообещающий дизайнер Мацумото Таканори был никем, в то время как Сузуки и Широяма ушли так далеко, что было уже не догнать. Былые «приложения» непризнанного таланта стали всем, добившись всевозможных успехов, а Мацумото так и остался сидеть на земле в гомоне сокурсников, как замерший фантом, без возможности встать на ноги. Всё, что ему оставалось, — смотреть на две слепящие взгляд фигурки вдали. Даже старое прикрытие с болезнью давно потеряло свою состоятельность. Он был нездоров, но гораздо глубже, чем вещала история болезни.       Так и жил. Привык застывать и наблюдать, жмурясь в сиянии двух светил, привык чего-то ждать, мечтать и усердно блюсти свои мечтания, они стали целью и центром его реальности. Таканори старался не допускать мыслей о том, как повернулась бы его судьба, не ступи он на путь удовлетворения своих ненормальных прихотей. Ржавеющие кандалы были закованы, пути назад он не видел, да и хотел ли? Любовь оправдывала всё. Во всяком случае так он привык называть это болото, засасывающее всё глубже от каждого неосторожного движения. «Любовь» — и все вопросы отпадали. Он возрождал эту идею каждый раз подобно фениксу.       И всё-таки был в освободившемся ворохе времени свой досадный минус. Едва дверь закрывалась за спиной Сузуки, едва Мацумото оставался один на один с самим собой, он неминуемо обращался ко второй неотъемлемой половине своего существа, и перекрыть эти клубящиеся думы было нечем. Прекрасный, вдохновляющий, такой далёкий Юу. Не человек — образ, его личный Святой Грааль, прелесть которого заключалась в недоступности, пускай и искусственно созданной.       Однако в последнее время что-то не ладилось. Таканори предпочитал сбрасывать всё на безделье и неприкаянность, игнорировал любые предчувствия, зудящие в черепной коробке денно и нощно. Хотя всё, конечно, могло быть ещё проще: спустя весомый перерыв, вскоре им предстояло наконец пересечься, а это всегда приводило к обоюдному диссонансу. Так бывало и раньше, и он считал, что привык к этим исступлённым бурям. Но, так или иначе, в этот раз всё шло наперекосяк, Мацумото ощущал загривком потустороннее льдистое дыхание, шепчущее на неизвестном языке невесть о чём.       Последней каплей стали случайно оброненные за ужином слова Акиры о самочувствии Широямы. Какая глупость, с кем не бывает, а Таканори будто током прошибло. Не подать вида было сложно, как и дождаться, пока Сузуки уснёт. Он заранее проклинал себя за беспочвенное помутнение, слабость, что могла вылиться во что угодно, зацепился и заглотил, как мальчишка, но отказать себе не мог.       Пальцы дрожали, то и дело не попадая по нужным участкам дисплея, на третьей попытке растерявший всю хладнокровность мужчина всё же совладал с устройством и ткнул в иконку вызова одного из номеров. Домашний телефон Юу. Дав себе гипотетическую возможность, в которой аппарат в другой части города был отключен и снят за ненадобностью, он выбрал именно стационарный вариант. ***       Старый добрый самообман — позвонить, внутренне убеждая себя, что Мацумото не возьмёт трубку, ведь он непредсказуемый и непоследовательный, как любая творческая личность. «То есть истеричка, так же, как я», — поправлял себя Юу со смешком, пока стоял, уткнувшись лбом в стену, прижимал к уху телефон и считал секунды.       Стена была неожиданно холодной, точно дом высекли из цельного куска древнего льда, так и не ставшего айсбергом. Или, может, это Юу был слишком горяч, кто знал, что творилось с температурой у других заражённых, симптомы в масс-медиа описывали скомканно, так что теперь писатель мог ощутить на себе все нюансы.       «Смаковать умирание, ужасно весело, до чего ж докатился, гурман состояний и словечек, мать твою, да возьми же чёртов телефон, Така! Или не бери и дай подохнуть с достоинством!» — такие диалоги с самим собой вёл Широяма, предчувствуя, что скоро начнёт медленно, но верно постукивать лбом о стену. А шла всего-то первая минута дозвона.       Поверхность была холодной, секунды — мучительно долгими и вязкими, а ладони — мокрыми. Юу с удивлением и неловкостью вытер одну о брючину, поменял руки, вытер вторую. Соврал себе мысленно: «Я подожду ровно четыре гудка, потом брошу и забуду об этом, как о страшном сне». Только ждал он уже намного дольше, даже со счёта сбился, мало того, знал, что набирал бы и набирал снова, потому что радость, подобную испытанной от звука этого голоса, не заменил и не сымитировал бы ни один из известных человечеству наркотиков.       Обожание — вот то, что затопило тело, будто Широяма был прозрачным кувшином с тёплым молоком. Сверху донизу, от макушки до пальцев ног, белое, плотное, животное обожание заполнило каждую клетку.       Однако, вопреки нетерпению, он не ответил, когда Таканори, словно с другой планеты, хрипло отозвался в трубке низким и бархатным голосом, в котором всегда было столько же напевности, сколько и ядовитых игл, микроскопических, острых, придающих звучанию особую болезненность и очарование.       – Ну, привет, Юу.       Широяма молчал и дышал глубже. Думал о том, что Таканори сейчас лежит. Такой тембр у него был только когда он говорил лёжа. Писатель закрыл глаза и улыбнулся, всё ещё не отвечая.       – Не молчи, Юу. Ну? У меня определился номер, так что нет смысла притворяться мёртвым, — и вздох, и намотанный на палец локон раскручивался — так видел в своём воображении Широяма.       – Может, скоро и не придётся притворяться, — надорванно усмехнулся он, снова перекладывая трубку в другую руку. Телефон стал скользким и тёплым, от этого было унизительно, стыдно. А ещё — Юу это заводило.       – А ты всё тот же. Оптимист до мозга костей.       – Если ты ждал изменений, то обратился не по адресу. Такие, как я, не меняются.       – Кто бы сомневался, — фыркнул Мацумото. — Консерватор Юу, неколебимый, как скала, толстокожий, как динозавр. Сказки рассказывай кому-то другому.       – Зачем ты позвонил? — оборвал его Юу, поглаживая пальцами стену, которая каким-то чудом вдруг потеплела и не казалось больше льдиной.       – Кажется, это ты мне звонишь? — хитрющий, наглющий, как всегда. «Играется он. Опять играется», — устало обругал себя Юу мысленно, а вслух сдержанно сказал:       – Ты же знаешь, о чём речь. Не передёргивай. Я только что прослушал твоё сообщение. С чего такая внезапная честь толстокожему динозавру, с которым ты не говорил, кажется, год или полтора? — Широяму внутренне корёжило от своего показушного лукавства. Он знал точное время — год, семь месяцев и двадцать два дня. Не вёл записей, не обводил дату в календаре, и всё равно помнил, равно как и все детали прошлого разговора.       – Акира обмолвился, что тебе плохо, вот я и позвонил.       – С ума сойти, открытие века! — расхохотался Юу против воли, оценив двусмысленность формулировки с писательской точки зрения. Ему было плохо всегда, везде, и окружающие были в курсе, потому что Широяма не удосуживался скрывать своё вечно скверное расположение духа.       – Он сказал, что ты там блюёшь, так лучше? — разозлился Мацумото. — Да и вообще выглядишь больным.       – Ничего, стоит у него и на больного меня, — грубая с его стороны поддёвка, однако Юу не смог отказать себе в удовольствии.       – Слабеющие страдальцы особенно привлекательны. Как-то по-своему, как и увядающие цветы красивее свеженьких, пышущих здоровьем бутонов. Уязвимость… Мне ли не знать, как это возбуждает мужчин, — куда более изящно отразил Таканори. И урон нанёс больший, писатель скривился от болезненного укола ревности.       – Ясно, знаток. Хотел узнать, не сдох ли я? Не сдох. Разговор окончен, — отрезал Юу.       – Погоди, не клади трубку. Знаешь… Аки нет дома, так что, раз уж нам всё равно предстоит увидеться на Рождество, ты вполне мог бы заехать сейчас. Отрепетируем встречу. Я… не против, — Таканори говорил ровно, но в конце его речь будто споткнулась о невидимую кочку, хотя усилия, чтобы закамуфлировать равнодушием неловкость, явно прикладывались немалые. Сказать вслух «Я хочу тебя видеть» он, конечно же, не смел. ***       Кажется, дальше они ещё о чём-то поговорили, но всё то было как в тумане. Мыслями Юу уже летел, как пущенная стрела. Лестницы, переулки, пролёты. Повороты и повороты. Дорога состояла из неправильных форм, углов и зазубрин. Широяме представлялось, что город, по которому он торопливо шагал, задыхаясь от каждой новой сигареты, на самом деле гигантский лабиринт для мыши. Причём в финале его ждала не награда в виде застарелого куска сыра, а кошка. Не голодная, сытая кошка, что того хуже, потому что сожрёт она не сразу, сначала поиздевается от души. Только вот Юу в роли глупого грызуна не просто не имел возможности — не хотел ничего менять. Прятаться от неизбежности бессмысленно, неизвестно, сколько дней или часов ещё оставалось до того, как его останки упакуют в фирменный пакетик. Возможно, Юу предоставился уникальный шанс в последний раз увидеть этого человека-чёрное солнце его вселенной.       Единственной слабостью, что он позволил себе на пути к Таканори, было решение пройтись пешком, чтобы хоть немного оттянуть момент неизбежного столкновения с, вероятнее всего, катастрофическими последствиями. Надо было отдышаться, покурить, позволить ногам выбирать маршрут подлиннее. Всё, лишь бы свыкнуться с мыслью, что он увидит Мацумото. Было в этом что-то запредельное. Даже монстр в зеркале казался реалистичнее и вероятнее, чем возможность, которая ему сегодня выпала.       И вот — лабиринт остался позади. Широяма с тревогой нажимал на кнопку звонка, так же мысленно считая секунды.       Открыл, отступил в темноту от света из подъезда. Юу и разглядел-то его не сразу, только почувствовал шлейф дорогих духов, смешавшийся с ненавистным ему запахом, которым резко дохнуло из квартиры. Вошёл в приоткрытую щель, сразу захлопывая за собой, поморщился. Ни с чем не перепутать эту характерную вонь — что-то животное и химическое одновременно, живое и мёртвое в единой смеси, пропитавшее дом Мацумото, его существование и самую его суть. Пахло как пот, как мускус, как чернила, пролившиеся из ручки, и как сладкая гуашь. Мир, пропитанный инсулином, как давно Широяма не касался этого. Иногда руки Акиры хранили слабое воспоминание аромата болезни, смешанного с привкусом ацетона. Если Юу улавливал призрак запаха, хотя бы отдалённо, он закрывал глаза и тянул пальцы Сузуки в рот, посасывая их, пока тот трахал его.       «Уязвимость…» — подло проскользнуло в памяти слово, брошенное Таканори. Но дело было не в любовании увядающими цветами. Когда руки в перчатках-половинках обхватили лицо, когда любимые глаза распахнулись удивлённо, а губы округлились в выражении не то ужаса, не то восхищения, Юу обречённо вжался спиной в стену, подставился. Он впитывал прикосновения Мацумото, слабо улыбался и думал, что, в сущности, ему плевать, как выглядит этот мужчина, болен или нет, чем он занят, и кто его имеет по ночам. «Это же Така. Вот что важно».       Именно так — в близости, в разделённом на двоих отравленном воздухе тёмного коридора для него открылось простое звериное понимание: ему на всё насрать, главное, чтобы Таканори был, от этого уже и хорошо, и больно, и хоть какой-то смысл есть у мира, выстроенного из слов и зеркал, из смертей и несправедливости.       Пальцы под слоем ткани, ощупывающие, проверяющие, они развязывали пояс плаща, расстёгивали верхние пуговицы рубашки. А Юу жадно открывал рот, как рыба, и глотал взволнованное «Ты и вправду болен», сказанное срывающимся полушёпотом, опаляющим кожу. Послушно подставлял шею под поцелуи Таканори, сначала влажные, медленные. Каждый словно стекал вниз по телу горячими кусочками желе от места, к которому прикасался мужчина, к той цели, которая читалась в поверхностных ласках. И Широяма, возбуждённый и едва сдерживающий дрожь, что ощутимо пробегала по телу волнами, обнял его за талию, притягивая к себе.       Было в этом что-то от гипнотического транса. Юу отключился полностью: никаких мыслей, никакой привычки записывать на подкорку, контроль стал ненужным, потому что был легко передан в руки Мацумото, как поводок. И он совсем расслабился до секунды, когда резкая боль пронзила ухо, а на шею закапала горячая жидкость. Боль достигла пика не сразу, Широяма будто пробуждался от глубокого сна с яркими картинками, поэтому выругался запоздало:       – Блять… Така, что ты..?! — оттолкнул и схватился за мочку, поднёс руку к глазам, увидев кровь.       Ранка, судя по всему, была не очень серьёзной — разодрал, спасибо, что не откусил, но облизывающийся Таканори с пьяной улыбкой и огромными чёрными зрачками во всю радужку выглядел настолько «виноватым», что стало понятно: мог бы и откусить.       Распалённый Мацумото снова потянулся к Юу, но тот отбил руку в полуперчатке, она отклонилась в сторону мягко, без сопротивления, как у тряпичной куклы. Писатель резко дёрнул за ручку двери и выскочил наружу со словами: «Больной… Совсем неадекватный!»       Ступень за ступенью, проигнорировав лифт, он бежал вниз на улицу. Казалось, что даже ногами не перебирал, так быстро нёсся. Спешил, всю дорогу прижимая ладонь к рубашке слева, под распахнутым плащом, точно пытался удержать что-то, что хотело вылезти из него наружу, пробив навылет грудную клетку. ***       Опустошение обволакивало страховочной подушкой, помогая не анализировать случившееся. Силы стремились к нулю, Мацумото всегда славился энергетическим вампиризмом, а обо всех остальных новоявленных особенностях этого человека Широяма старался не задумываться, так его шокировало произошедшее. Ухо саднило, и он постоянно дотрагивался до извращённой метки, уже затянувшейся корочкой подсохшей крови. Юу припоминал, как где-то читал о подобных выражениях переизбытка чувств, но никогда и допустить не мог, что когда-то и от него захотят откусить кусок. Не игриво — по-настоящему. Слишком специфичным вышло их прощание. Это отрезвляло. Ровно настолько, чтобы хоть один вечер его тоскливая внутренняя шарманка, выскуливающая одно имя годами, замолкла в передышке.       Домой писатель буквально ворвался, едва успел сбросить обувь и верхнюю одежду, сразу же бросился в ванную. Иррациональное желание как можно скорее промыть и обработать ранку навязчивой идеей резонировало в мозгу, до той степени, что он почти не обратил внимания на своего зеркального гостя. Мазнул взглядом и тут же отвлёкся, принялся рыться в ящике в поисках всего необходимого, игнорируя пониженную температуру в помещении.       – Юу? — голос ударил по всем нервным окончаниям разом. Словно исчадие стояло рядом, не по ту сторону — по эту, так отчётливо он был слышен.       Широяма так и завис с бутылочкой обеззараживающего в руке, а после заторможенно вновь посмотрел в гладь на стене. Молодой мужчина поражал реалистичностью, теперь Юу мог разглядеть каждую деталь, каждый волосок в замысловатой причёске, каждую складку вычурного наряда, так чётко, как никогда.       Голова шла кругом, и Широяма не сдержался: потянулся вперёд, пробороздил поверхность зеркала ладонью, вызывая привычную рябь, но желаемого так и не достиг — не дотронулся. Существо в ответ на это действие обезоруживающе улыбнулось. Наверное, именно так и должна улыбаться смерть: невинно, сладко и влекуще, уничтожая всё на своём пути, кроме желания целую вечность смотреть на это зачарованным дураком.       – Тебе следует всё же обработать её, выглядит болезненно, — спокойно продолжил его мистический собеседник, для верности кивнул даже.       Юу выпустил смешок, поражаясь непосредственности своего «монстра», но уже в следующую минуту мчался в прихожую, где оставил мобильный.       «Я должен убрать его оттуда», — повторял про себя Широяма, поглощённый новой идеей фикс. Он торопливо вбивал в поиск запрос, готовый на покупку услуг первой попавшейся конторы. К чему изыски, если задача была предельно проста — снять зеркало?