Пепел

      Поначалу ресницы не хотели разлепляться. Он моргал и скользил расфокусированным взглядом по стенам, потолку, по фигуре Койю, снова по стенам. Очевидные нелады с пространственным мышлением были сродни тем, что приносят удовольствие обдолбанным студентам на дискотеках — кружение, мерцание, вывернутая на максимум резкость и свет, свет, бьющий своим режущим великолепием по перепуганной сетчатке. Юу от иллюзорного мелькания не было никакого кайфа, его банально тошнило.       Сам момент перехода он не запомнил. Сделал шаг, как в обычный дверной проём, и всё перевернулось, перекроилось, рухнуло и воскресло пересобранным, кривым, точно ДНК вселенной составили в произвольном порядке. Был мир прямым, а стал явственно неправильным — наискосок, или вообще шиворот-навыворот. Широяма даже не пытался законспектировать в памяти сей знаменательный миг, когда существование переломилось зеркалом пополам, и он стал чем-то вроде пресловутых фотографий в журналах с пометками «До» и «После». Вот досада, подобные приёмчики всегда заставляли его презрительно шипеть. И вот он — брюзга и эстет — собственной персоной прочно вмурован в дешёвое показушное противопоставление.       «До» было никому не интересно, оно осталось в уродливом прошлом, а здесь было только трёхмерное и живое «После». Оно страшно не понравилось Широяме. Вернее, ему не нравилось что-то в том мире, оставшемся позади. А тут… Всё было неправильно хотя бы потому, что самой антипатии не существовало. Он помнил, что такое быть недовольным, но воссоздать это чувство не мог. Даже подобрать названия эмоциям было сложно, они стали вдруг далёкими, а ещё безвкусными, как опреснённая морская вода. Ни злости, ни негодования, ни печали. Только полусонное удивление и тупая констатация: «Мне всё это не нравится».       Такашима что-то заботливо ворковал, но в голове мужчины не оседало ничего из этого лепета. Юу в тот момент занимало совсем другое — внутреннее онемение. Он не ощутил шаг сквозь зеркало как перемещение в пространстве. Скорее сам писатель будто перешёл из одного состояния в другое. Перед глазами участливо всплыли призраки цветных картинок из школьного учебника. Что-то такое банальное и схематичное о круговороте воды в природе. Вот, оказывается, что ощущает дождь, когда испаряется, а потом конденсат замерзает в облаках, обретая форму снежинок. Шок. Только что ты был одним веществом, а потом стал иным, почти противоположным.       Широяма сидел на полу в совершенно потерянной некрасивой позе и то кашлял, то хватал воздух ртом, цеплялся за предплечье Койю, скрючивался, а потом вдруг вскидывался и смотрел на юношу вопросительно, с недоумением. Юу будто лишили лёгких, грудь ходила порожняком, он никак не мог наглотаться кислорода вволю. Тело было как чужое, мысли — ватными, что настораживало: не накачали ли его случаем чем-то седативным? Но версия отметалась сразу, ведь Широяма не отключался, и ему ничего не давали съесть или выпить, ничего не вкалывали. Разве что воздух был тут слишком сладким и чистым, обычно такое бывает только после грозы за городом, а тут пожалуйста: в маленькой квартире в центре города сладкое озоновое пиршество, возможно, отравленное подавляющими волю газами.       Юу боязливо покосился на Койю, и тот мягко, с пониманием обнял его, а ещё придерживал, разглядывал, руки ласково бродили по лопаткам и вверх — по шее к затылку, путались в волосах, гладили и почёсывали, точно любимую зверушку. В какой-то момент Широяма понял, что юноша делает это не для того, чтоб успокоить его после перехода, а чтоб банально ощупать для своего удовольствия. Прикосновениями он убеждал себя в присутствии, в реальности мужчины, тело Юу казалось ему чудом: доступное, тёплое, находящееся в том же измерении, что и он сам. Широяма увидел эту противную лебезящую радость в глазах мальчишки и на удивление не испытал вполне предсказуемой брезгливости. То есть он её «продумал», проговорил про себя, но на деле было всё равно: трогает, ну и пусть. Ему было не до того: Юу-дождь переходил в состояние Юу-снега, иначе он никак не мог объяснить охватившую его холодность, безразличие вкупе с дезориентированностью.       Окружающий мир никак не хотел вставать на ноги ровно, подкруживался и пошатывался, пока писатель сидел на полу в объятиях своего преданного фаната и старался собраться с мыслями. «Живой вроде бы, на бестелесного ангела не похож. Только одежда почему-то другая». Он бросил беглый взгляд вниз на свои шмотки. Всё было чёрное, как он любил, но иное, вычурное, из текстурной ткани, подобный наряд раньше даже покоробил бы Юу: слишком глубокий вырез дизайнерской майки под накидкой, чересчур длинное, заметное ожерелье, таких броских украшений он не носил прежде. «И причёска другая». Провёл ладонью по высокому тугому хвосту, по ниспадающим осветлённым прядям из чёлки, отдёрнул, пристально рассмотрел накрашенные чёрным лаком аккуратные ногти, скривился, продолжая размышлять: «Странно, очень странно, как может нечто материальное преобразоваться во что-то абсолютно другой формы? На атомы, что ли, мои тряпки разложились и собрались в другом порядке? Меня же никто не переодевал? А вдруг и я изменился, как эти шмотки? Разобрался, собрался… Где зеркало?»       Он выпрямился, отпустив рукав Такашимы, и огляделся. Комната, в которой они находились, была точной копией его гостиной, но словно отражённой в обратном направлении. Дверной проём находился в противоположной стороне, знакомое углубление в стене, в котором стоял компьютерный стол, так же поменяло расположение. Искомого зеркала, как и других деталей и предметов обстановки вроде мебели, книг и посуды, на должных местах не оказалось…       – Где оно? Куда делось? — Широяма ткнул пальцем в пустое пространство.       – Что? — пухлые губы юноши искривились в ехидной улыбке.       – Зеркало. Я же прошёл через него. Пропало? — Юу с трудом формулировал фразы, сама речь была необычной, он будто заново учился говорить, складывал слова и удивлялся тому, насколько они примитивны, плоски и лишены магии.       – Здесь нет зеркал. Совсем нет. А прошёл ты через лакуну, я же говорил, мы создавали её вместе с тобой. Она не была зеркалом с моей стороны, выглядела как голограмма экрана. Представь, такая дыра в пространстве в форме того зеркала, через которое смотрит человек до перехода. Но теперь лакуны тоже нет, зато ты есть, и ты здесь, со мной. Значит всё получилось и наш портал разрушился за ненадобностью. Как ты? — наконец спросил Такашима и на этот раз совсем несмело прикоснулся к плечу писателя кончиками пальцев, провёл вверх, вниз, робко очерчивая контуры, словно боялся, но не мог упустить шанс лишний раз дотронуться.       Прежний Широяма отпрянул бы, но этот только перевёл взгляд на чужую кисть и обратно — к живым ярким глазам напротив.       – Как я? Да прекрасно. Так, будто натянул гондон на всё тело, и оно, это бренное тело, пребывает в некотором недоумении. Никак я. Тут всё неправильно, не могу сформулировать, в чём именно нарушение, но оно есть. Это как, знаешь, смотришь попсовенькое кино и чувствуешь: в этой сцене какой-то ляп допущен, а какой — неясно, пока не увидишь, что у героя чудесным образом выросла отрубленная рука или его тень пропала.       Тут Такашима позволил себе вздохнуть с облегчением: кажется, ответ мужчины его успокоил.       – Так себя чувствуют все прибывшие, ты привыкнешь. И насчёт тени, кстати, отличное сравнение, я понимаю, о чём речь.       – Если понимаешь, то объясни, что тут у вас, блять, происходит? — Юу поморщился и покачал головой. — Нет, так не пойдёт… Что со мной? Я даже ругаюсь без удовольствия.       – Ты не чувствуешь негатива. Здесь нет ничего отрицательного, лишь радость, только плюс. Нет зла, нет агрессии, нет боли и тоски, — тихо и, как показалось Юу, немного неуверенно произнёс юноша.       – О дивный новый мир в 3D и без попкорна. Ясненько, я вляпался в какое-то утопическое дерьмо, потрясающе, — абсолютно ровным, далёким от потрясённого, голосом сказал мужчина. — Но тут есть неувязочка, малыш. Негатив — это моё второе имя, тоска для меня словно кровь, а боль… Чёрт, метафоры-то какие мерзкие, гадость! А я даже беситься и паниковать не могу. Койю, как же это?       – Ты больше не будешь испытывать ничего со знаком минус, и это не как у Хаксли, не бойся, тут без обмана, не нужно таблеток, организм работает иначе, да и вся планета, не загрязнённая ничем, тут все счастливы, насколько я знаю. Только одна просьба: не зови меня Койю… Пожалуйста, больше не надо так, — брови взлетели вверх синхронно со сложенными в умоляющем жесте ладонями.       – Хаксли он знает, какой умный мальчик. Вот чем занимаются сталкеры долгими зимними вечерами. Читают! Причём, оказывается, не только меня, вау, детка. Как же мне тебя звать, книгочей? Секунду назад ты был Такашимой Койю, если память мне не изменяет и я не впал в маразм, нырнув в твоё супер-положительное Зазеркалье.       – Не впал, конечно, ты абсолютно здоров, как и все здесь. Тут, между прочим, вообще никаких болезней нет, ни вирусов, ни генетических отклонений.       – Ничего себе! Ещё и болезней у них нет. И коррупции, наверно, и критиков, и очередей? Надо же, просто идеально! Если растворимого кофе, селфи-палок и вэйперов тоже нет, то я готов пасть ниц и возносить хвалы этому проапгрейженному мирозданию. Слава Будде, Иисусу и прочим суперменам. Только ты не отвлекайся пока. Давай промотаем твоё рекламное повествование до уточнения об имени, — в ответ на эту реплику юноша искренне просиял и затараторил:       – Так было раньше, это имя было моим в прошлом, ну, знаешь, когда я жил на твоей улице, в той комнатке, что ты видел, над книжным магазином. Когда оказался тут, я лишился имени. И вот только что благодаря тебе обрёл здешнее, настоящее — Уруха, — гордо заявил теперешний Уруха и вдруг закусил губу, точно хотел заставить себя замолчать. Но писатель не заметил этот мимический всплеск паники, он был слишком занят обработкой новой информации.       – Это что ж такое получается, значит, я теперь тоже не Широяма Юу, если следовать твоей логике?       – Больше нет. Пока у тебя нет имени.       – Да чёрта с два я забуду о том, кто я такой, — вымученно возмутился писатель, понимая, что даже на маленький бунт у него нет ни желания, ни сил.       – Зачем забывать, помни. Но ты разве не чувствуешь себя иначе? Ты изменился, придя сюда, следовательно, и то старое имя тебе не подходит.       – Почему тогда память не стирается при переходе? Так было бы удобнее. И менее травматично, честно говоря.       – Не знаю, но, думаю, в этом нет необходимости. У всего есть история, так для чего начинать её с нуля? Прошлое остаётся в прошлом, чтоб больше ценить то, что у нас есть тут, сравнивая с тем, что было.       – Да ты не только книголюб, ещё и философ, — фыркнул Юу. — Когда же тут по правилам выписывают новые клички?       – Имена, — деликатно поправил Койю.       – Хорошо, когда мне дадут имя?       – Рано или поздно оно у тебя появится, — поспешил успокоить его потусторонний сталкер, — надо только выполнить одно простое условие — и станешь полноценным членом этого общества, как я.       Юу хотел по привычке пошутить про полноценность и члены, но понял, что выматывающий разговор стал ему надоедать. Не хотелось тратить ни крохи энергии, он был слишком усталым для шуток, только бы плюнуть на всё, лечь лицом на доступные колени Койю и уснуть, не думая ни о чём. Такого шанса ему не предоставил сам рыжеволосый мальчишка, поторопил:       – Нам надо идти. Я представляю, как ты измотан, помню свой первый день здесь, я тоже был выжатым и изумлённым. Тебе, наверное, хочется лишь забиться в угол и постараться не двигаться. Но так не выйдет. Надо кое-куда сходить, так что соберись, а я помогу, хорошо? Так будет легче адаптироваться.       – Ясно, — коротко кивнул Широяма, в очередной раз поражаясь собственной покорности и равнодушию. — Надо так надо. Но ты за мной приглядывай, что ли, а то я, боюсь, буду влетать во все столбы и косяки, мне очень странно, что комната тут вроде как наоборот выглядит. Подозреваю, снаружи то же самое. Этот дурацкий мир вывернули наизнанку, как перчатку или носок. ***       Его ничто не трогало и не беспокоило. Ни мёртвая пустота комнат любимого когда-то убежища, без родных, пропахших табаком стен и книг, ни странная тишина, ни отсутствующие повсюду двери. Их не существовало, лишь зияющие прямоугольники проходов из помещения в помещение, без намёка на рамы и петли. Когда они вышли на лестничную клетку, Широяма мельком увидел в проём соседней, такой же пустынной, как и у него, квартиры пантомиму: молодой человек негромко разговаривал там с кем-то невидимым, вероятно, обращаясь к незримой для них с Урухой лакуне.       – Дай угадаю, вы не живёте в этих домах, да?       – Ты удивительный, ловишь всё прямо на лету, — восхитился парень. — А я в первый день был дурак дураком, будто новорождённый, ничего не понимал, не отслеживал.       – Ерунда, — отмахнулся Широяма, — писательский инстинкт. Додумываю на ходу, связываю то, что вижу, привычка. В принципе, можешь не отвечать, мне даже не очень любопытно, просто надо же как-то осваиваться. Или не надо… Без разницы.       – Я всё тебе покажу по дороге, — вежливо подхватил Уруха. — Это отражение того мира, только без единого изъяна. И да, в домах никто не живёт, но это временное условие, пока общий переход не закончен.       – Бессмыслица какая-то, — пробурчал Широяма, вполголоса матеря по чём свет Хаксли, Оруэлла и Бредбери заодно.       По пути вниз он вспомнил все литературные аналогии с этим миром, пролёт за пролётом послушно спускаясь по лестнице в тёмное жерло безжизненного подъезда. Те же ступени, те же повороты, но чего-то не хватало. Широяма провёл пальцами по перилам, и кожа скользнула мягче, приятнее, чем обычно. Поверхность старого пластика ощущалась иной — слишком гладкой, точно ей не хватало прослойки из пыли или налёта. А к горлу всё подкатывал и подкатывал комок невыразимого неудовольствия.       – Я здесь сколько? Минут десять? Пятнадцать? И всё это время чувствую, будто меня наёбывают, — шёпотом проговорил он в спину своему спутнику, догнав его уже на улице.       – Ты что-то сказал? — робко улыбнулся Уруха, но Юу не смог ответить, он снова инстинктивно хватанул юношу за рукав, чтоб удержаться от падения.       До тошноты неправильный город тёк в обратную сторону: повороты налево стали поворотами направо, вывески на японском и международном английском выглядели полной тарабарщиной, точно шифр в секретной книге Да Винчи. Над входом в любимое кафе поблёскивало жутковатое слово «EFAC», а значит, дальше по улице, как он знал, можно будет увидеть витиеватую табличку «EROTSKOOB» на двухэтажном здании, где в другой реальности жил Такашима и его маленькая семья библиофилов.       Редкие прохожие шагали мимо с тихими спокойными улыбками на лицах. «Такие милые и довольные, будто уже померли», — отметил про себя Юу. Кто-то из горожан был в вычурной чёрной одежде, как они с Койю, со множеством деталей и аксессуаров. Видимо, это означало, что они ещё не до конца «приняты в здешнее общество». Уруха подтвердил предположение, указав на местных в одинаковых льняных костюмах-робах китайского покроя. И на мужчинах, и на женщинах были надеты простые широкие брюки и однобортные рубашки с воротниками стойкой, которые посередине застёгивались петлями с прямым узлом. Таких людей было куда больше, чем «тёмных», молодой спутник Широямы называл их по ходу объяснений «счастливцами» и «перешедшими», гордо говорил, что скоро ему выдадут такую же робу. Чаще всего «светлые» неспешно шагали парами, держась за руки, вели негромкие вежливые беседы и совершенно не обращали внимания на встречных и на лингвистические неправильности на витринах и указателях. А вот Юу останавливался у каждого вывернутого слова, подолгу разглядывал, пока наконец не взорвался:       – Койю… А книги здесь тоже зеркальные? Что же я буду тут делать, я так не смогу… — вслух он сокрушался, но настоящего страха не было, и от этого тоже подташнивало.       – Серьёзно? Здесь и сейчас ты думаешь лишь о том, как будешь писать? — любопытное лицо Урухи озарилось внутренним светом, даже черты стали тоньше, умнее и аристократичнее. До этого он встревоженно поглядывал на Юу сбоку, ему, скорее всего, тоже хотелось идти парочкой, как этим чудакам в льняных китайских тряпках, сплести пальцы с пальцами любимого и по-дурацки улыбаться.       – Нет смысла волноваться, — попытался заверить он.       – Ну конечно, читателю этого не понять, — сварливо произнёс Юу.       Ему не хватало болезненных эмоций, как ампутированных частей тела. Широяма осознавал, что сейчас самое время серьёзно испугаться, и даже точно представлял себе, как именно это должно было происходить. В нормальных условиях его сердце забилось бы быстрее, ещё быстрее, до оглушающего гула в ушах. Однако нормальностью тут и не пахло, так что пульс был ровным, он дышал спокойно, хотя рассудок отказывался верить в происходящее. Из Юу, кажется, удалили всё лишнее, от этого было пусто и дурно, а в мыслях трепыхалось красивое, но не радующее словосочетание «эмоциональный абортарий».       – Почему? Я понимаю. Но это не проблема, поверь. Ты научишься читать и писать так, как тут принято, привыкнешь, — уверил парнишка, и не стал в очередной раз поправлять его насчёт имени «Койю». Бережно взял под локоть, повёл дальше, как водят стариков — с преувеличенной заботой.       – К буквам, к тому, что тебе теперь никогда не будет плохо или грустно, ты тоже привыкнешь, ко всему тут приноровишься.       – А ты? Ты сам действительно привык к отсутствию печали, к тому, что тебе не страшно, не тревожно? Только отвечай честно. Привык? Ностальгия не достаёт? — еле слышно возмутился Юу, и парень отвернулся, а мужчина, приняв это движение за смущение, задумчиво продолжил:       – Я же писал только о плохом. Не знаю, что мне делать тут…       – Наверное, будешь писать о хорошем.       Широяма криво усмехнулся:       – А зачем? Кому оно нужно, хорошее? Назови мне хоть одну стоящую книгу о безмятежном счастье?       Юноша замялся с ответом и неуверенно пробормотал:       – Сейчас не вспомню, но…       – Как бы не так. Таких не существует, — отрезал Юу и, немного подумав, высвободил руку, пошёл сам, бок о бок с Урухой. И хоть изредка его пошатывало, он вынужден был признать: с каждым шагом становилось легче.       Правда, удивляться он не переставал. Поражало всё от вывернутости надписей и улиц до жутковатой особенности стёкол, которую писатель заметил не сразу. Просто проходя мимо одной из витрин, он ощутил на шее перекат холодной волны мелких мурашек, медленно повернулся и застонал:       – Да что ж такое! Мы будто умерли… Нас здесь нет…       – Ты о чём? Ах это! — Койю тихо рассмеялся, указывая на витрину. Абсолютно бездушную витрину. В том смысле, что ни одной живой души там не отражалось.       Широяма приложил ладонь к стеклу, она почувствовала лёгкий холод, замерла на преграде, как и должна была, но логичнее было бы, утони она по локоть в полупрозрачном сиянии. Для стекла рука осталась невидимкой. Улица, дома, тротуар — всё это отражалось в мельчайших подробностях. Койю и Юу там не было. Так же, как и остальных прохожих, степенно выгуливающих своё блаженное настроение по городу, как блондинки выгуливают дорогих маленьких собачек — напоказ всему миру.       – Не пугайся, обычное дело. Нет зеркал, нет отражений, они не нужны, вот и всё…       – А отражения-то вам чем не угодили? Нет, конечно, когда встаю с бодуна, я понимаю, что лучше бы эту рожу век не видеть, но это уже безумие какое-то. Крипи… Мы точно не сдохли? — Юу помахал перед стеклом рукой, сложил из пальцев зайчика, а потом фак, но в стекле не отобразилось ни тени, ни движения воздуха.       – Точно, — улыбающийся Койю стремительно скользнул пухлыми губами по щеке писателя. — Вот видишь.       – Неубедительно. Не понимаю, зачем это.       – Я, честно говоря, и сам не особенно-то в курсе. Но, как мне объясняли раньше, отражений нет потому, что они лишние тут, мешают вроде как. Несут в себе грех самолюбования, копируют, чем вызывают боль. Что-то такое, но я мог и перепутать. Должен признаться, этот вопрос меня не очень-то интересовал. В той жизни я зеркала недолюбливал, вот и не переживаю…       – И я понимаю, по какой причине, — съязвил Юу. — Ты был не самым фотогеничным подростком. Но здесь другое дело. Тебе бы понравилось твоё отражение, даже жаль, что ты не можешь его увидеть.       Койю отвёл взгляд и потянул Широяму за собой дальше. Тот продолжил движение, задумчиво припоминая, что в глазах юноши он себя тоже не видел, даже когда смотрел ему прямо в зрачки. «И всё-таки это жутко. Наводит на размышления. Не имеющее копии, не повторённое, кажется нереальным». На всякий случай посмотрел вниз, под ноги. Рассеянное сизое пятно на асфальте немного его успокоило. «Хотя бы тени на месте».       Район, в котором когда-то, казалось бы, уже века назад, жил Юу, был престижным и чистеньким. Ареал обитания творческих личностей, причём из самых приличных и не бедных. В каждом городе мира есть такой претенциозный богемный уголок, попахивающий эдаким открыточным выдуманным Нью-Йорком. Запах этот рождается из самых элитных бутылок и флакончиков и день за днём смешивается с отборным лицемерием. В нём есть аромат грязного секса и роскошных французских духов, запах эфиопского кофе и глянцевой плотной бумаги, русской икры, первосортного шампанского с громким именем и старых крекеров неизвестного производства, которые почему-то всегда стоят где-нибудь в уголке на любой презентации и фуршете. Дешёвка, завёрнутая в лучший бархат и натуральный шёлк, место, которое заменяет каждому мегаполису душу, а вернее изысканно декорирует в шуршащую обёртку её полнейшее отсутствие. Там живёт цвет интеллигенции: музыканты, актёры, писатели, наконец. За таким святилищем всегда тщательно ухаживают власти, в нём всё вылизано: витрины блестят, мостовая гладкая, урны пусты, всегда убрано, всегда тихо и местами благопристойно.       Только вот в этой реальности чистота района даже резала глаз — улочку будто дистиллированной водой из брандспойта окатили. Не было ни пятнышка, ни пылинки, ни радужных разводов бензина в лужах, да и самих луж не было, хотя погода казалась пасмурной, на грани дождя. Выцветший сероватый картон неба плоско оттенял незнакомо-знакомые начищенные контуры домов, накрывал город, как крышка обувную коробку.       Юу потерянно уставился в эту глухую плоскость наверху, чтоб не видеть тупых улыбок прохожих, но небо тоже не отвечало на бесконечную череду его внутренних вопросов, главным из которых был: «Зачем я здесь?» На проезжей части не было машин, за то время, пока они шли в неизвестном для Юу направлении, мимо проехал лишь один белоснежный двухэтажный автобус без водителя, зато с парой десятков пассажиров внутри. Широяма по-детски полюбопытствовал — проверил отражение. В витрине автобус отобразился пустым, проплыл, как Летучий голландец по призрачному Токио.       – С автопилотом, что ли? — уточнил писатель, провожая взглядом промелькнувший лоснящийся молочный борт округлого транспорта, похожий на живот касатки.       – Да, управлять им не нужно, бегают такие по всему Токио от остановки к остановке, к тому же они электрические вроде бы, природу не засоряют, тут с этим строго: чистая энергия, воздух, отношения. Хочешь прокатиться? — по-мальчишески шаловливо сверкнул улыбкой Уруха.       – Нет, давай всё-таки пока на своих двоих. К тому же билеты дорогие, наверно?       – Забыл, — хлопнул себя по лбу юноша и сконфуженно рассмеялся. — Самое важное-то не сказал. Денег тут тоже нет. Отвыкай вообще от понятий «цена» и «собственность». Это, кстати, сложнее, чем втянуться в обратное написание слов. Я никак не мог поверить, что платить ни за что не надо. Тут все равны, у всех одинаковые возможности.       Многословно и радостно парень рассказывал о том, что транспорт тут ходит только общественный и бесплатный, личного ни у кого нет, как и других ценностей, всё необходимое выдают там, куда они направлялись.       – Там, где нет денег, видимо, нет и государства, а значит, и контроля. Тогда как вы не скатываетесь в хаос, я не понимаю, — цедил сквозь зубы привычно скептические замечания Широяма. Он больше не испытывал необходимости в брюзжании, но это получалось само собой, по инерции.       – Все-то здесь довольны, сыты и здоровы, улыбаются вон, как в рекламе зубной пасты, аж оторопь берёт. Но, как по мне, не может быть света без тьмы. Полное отсутствие проблем звучит как вселенская метафора безразличия.       – Это только кажется поначалу. Ты привыкнешь, — заторможенно повторил Уруха, как заводной болванчик.       И писатель решил не спорить, но сам не мог не препарировать окружение, оценивая, пусть равнодушно, но пристально, все его составляющие, как масштабный замысел чужого романа. Привычно подмечал и анализировал детали, признавая, что задумка хороша, но логика повествования хромает, по крайней мере, он не мог оценить её по достоинству и признать правдоподобной.       Ещё не дойдя до перекрёстка, Широяма напрягся от неожиданности и повернулся к спутнику за расшифровкой. Ранее всё, что они видели в этой небольшой экскурсии, было неправдоподобно чистеньким, перевёрнутым, но всё-таки зеркалом в глобальном смысле, то есть довольно точным отражением реальности. А вот здание, возвышавшееся на проезжей части, там, где раньше впритирку двигались в час пик машины, было и ни с чем не сравнимо, и в то же время походило слишком на многое. Оно колыхалось от ветра, точно дышало, и внешне напоминало Юу серебристый космический корабль, футуристический шатёр шапито или огромное раздувшееся круглое насекомое высотой в несколько этажей. Чем ближе они подходили, тем чётче можно было распознать в строении всё-таки рукотворное нечто, а не живое существо. Это был пузырящийся отдельными сегментами гигантский тканевый тент, возведённый на перекрёстке. Он состоял из сшитых между собой отдельных окружностей-ячеек, каждая из которых была диаметром с небольшую рыбацкую лодку. Вокруг этого тента сновали люди, а вместе с ними, усиливая тут же подвернувшееся сравнение с белыми сотами, то тут, то там роились многочисленные серебряные дроны. Какие-то из аппаратов кружили с посылками в железных «лапках», какие-то, вероятно, ждали приказов из этой колоссальной палатки и просто висели в небе пугающими стайками.       – Иди сюда, — довольный Койю потащил Широяму за собой к этому сооружению. — Тебе будет интересно. Мне вот было. Думал, у меня челюсть отвалится от удивления, когда попал сюда и мне проводили экскурсию.       Тут впервые за всё время знакомства с теперешним Урухой писатель озадачился. «Любопытно, как же в этот мир попал Такашима Койю? Кто привёл его сюда, и кто проводил экскурсию?» Только переадресовать этот вопрос самому Койю он не успел: его схватили за запястье и потянули, пока они не оказались у палатки, там юноша прижал ладонь Юу к белой ткани. Писатель вздрогнул и осторожно отвёл кисть:       – Тёплая… Она что, из плоти, палатка ваша?       – Нет-нет! Твоё воображение опережает здешние технологии, — одобрительно хмыкнул парень. — Палатка создана из солнечных нитей, ими пронизана каждая ячейка, они собирают и хранят энергию, тут даже батареи не нужны, чтоб её накапливать. Потрогай. Правда, необычно? В холода внутри всегда тепло, а в жару — прохладно. Идеальные жилища.       – Таких что, много?       – Конечно! Надо же где-то жить, пока дома заселять не можем, они нужны для перетаскивания людей сюда. Обитаем в таких палатках. Они установлены в парках, на площадях и перекрёстках. Как только прибывает достаточное количество переселенцев, из Центра доставляют еще одно жилище грузовым дроном, и мы их устанавливаем.       – Из Центра? Где это? — поинтересовался Юу. — У вас есть Центр? А как же местное равенство и братство? Значит есть всё же те, кто круче других?       – Круче в чём? В раздаче палаток? Да перестань, это пустые условности какие-то. Насчёт того, где находится эта организация, не знаю, никто не знает, да и зачем? — Уруха пожал плечами. — Они заботятся о нас сверху, а тут есть своя администрация, которая решает местные вопросы.       – То есть бюрократию всё же не уничтожили? Ну слава богу, мне полегчало, можно дышать спокойно. А то я уж и правда решил, что попал в Рай.       – Это почти он и есть. Администрация — не бюрократы, что ты! Они просто распределяют питание, одежду, тут ведь нет денег, устраивают всех во временных пристанищах. А еще выдают нам истинные имена. Интересно, какое будет твоим? Мы ведь до конца не знаем, как нас назовут. Пока не завершишь переход, ничего не известно.       Широяма хитро поинтересовался:       – Так уж неизвестно? А ты откуда своё имя выяснил? Уруха! Я запомнил, ты ещё в квартире спалился, что тебя так зовут, так что не увиливай.       Уруха вспыхнул до корней волос и потупился. Не сказать, что Широяму это по-настоящему волновало, но безусловно забавляло. Койю краснел, бледнел, мялся на месте, наконец решился и прошептал:       – Видишь ли… Это нарушение… Я… украл данные об имени.       – Что-то слишком много нарушений на одного мальчишку, — иронично склонил голову набок Юу, наслаждаясь смущением сталкера. — Подозрительная ты личность, Такашима Койю. Выбалтываешь мне тайны, которые вам запрещено говорить, крадёшь информацию. Ещё немного и ты начнёшь мне нравиться, берегись!       – Он не может не нравиться, вы только посмотрите на этого лиса, — раздался приятный незнакомый голос из-за спины Широямы. Казалось, его обладатель несерьёзный и обаятельный, а ещё — он должен очень заразительно смеяться, раз сейчас Юу непроизвольно улыбнулся, услышав лишь одну фразу. И писатель обернулся, чтобы увидеть, кто же этот очаровашка.       Обычно так не бывает. Нельзя запомнить того, кого ты видел лишь раз в жизни, и то мимолётно. К тому же Широяма никогда не мог похвастаться хорошей памятью на лица, люди были ему малоинтересны. Ну, мог отметить про себя какую-нибудь актрису из западных фильмов с точёным профилем и волевым характером, такие всегда были ему симпатичны. И то он довольно редко соотносил внешность с именем, скорее с кинолентой, они все были для него персонажами, куклами на веревочках в уличной постановке, замеченной мимоходом. Но это лицо он почему-то узнал сразу.       Ослепительная улыбка резанула, как яркий отблеск в бутылочном стекле под ногой. Бывает, идёшь и залюбуешься на подобную глупую мелочь, на внезапный бриллиант в мусоре. Тут было так же. Юу буквально увидел памятью фотокарточку в комнате, заполненной фанатскими артефактами, единственный снимок не напоказ, не с ним, обожаемым идолом Такашимы. Два молодых человека: один из них Койю, второй вот этот, обаяшка. Почему отметил? Чем он ему запал в душу, если сейчас, в неузнаваемости другого, обратного измерения, мальчик был узнан? Хотя тут он выглядел старше, быть может, от того, что Широяма видел его целиком, не втиснутого в узкие рамки фото-прямоугольника. Здесь была и уверенная осанка, и широкие плечи, говорящие о том, что перед ним не желторотый птенец, а взрослый мужчина.       «Надо же. Что у нас тут? Как интересно… Вот и экскурсовод Койю обнаружился. Это он перетянул сюда моего парня? Зуб даю, что он». Мозг писателя привычно начал раскладывать пасьянс лиц и сюжетных линий в поисках разгадки. С профессиональным любопытством он пытался «прочесть» нового знакомого, а тот и против не был: смотрел открыто, даже будто бы с вызовом, не скрещивал рук, не зажимался — нате, мол, препарируйте, если интересно. Реакция Широямы, кажется, его забавляла, незнакомец щурился, как щурятся на солнце и на вопросы маленьких детей, улыбался и не спешил начать разговор, уступая первый ход Юу.       Ямочки, щёки, мягкая, плавная округлость в чертах, всё это подкупало. Первое звуковое впечатление не обмануло — источник искристого смеха и правда был дьявольски очарователен. «Или ангельски? Там поглядим». Юноша был красив и ладно сложен, простая здешняя одежда сидела на нём безупречно, тоже льняная и светлая, с одним отличием — на воротнике-стоечке был закреплён круглый синий значок с буквами «iMU α». Буквы, изготовленные из какого-то светоотражающего материала, при каждом движении поблёскивали и переливались.       – Понятно. Администрация, значит, — со всей возможной доброжелательностью протянул Широяма, указывая глазами на знак. — Ну, здравствуйте! Вот к кому ты меня вёл, — тут Юу помедлил, подбирая обращение, но ни «Койю», ни «Уруха» не соответствовали моменту, — лис! — наконец завершил он после долгой паузы украденным из чужого рта словом.       – О, вы заметили значок, — усмехнулся неназванный молодой человек. — Удивительная наблюдательность.       Писатель только плечами пожал.       – Здесь у вас всё такое однообразное. Любое яркое пятно выделяется. А таких вот пятнышек я ещё не видел. И потом, «α UMi» — Альфа Малой Медведицы. Полярная звезда, которую называют путеводной. Мне приходилось писать о моряках, запомнил когда-то. В моей голове столько ненужной информации, надо же… Довольно банальный символ, должен заметить.       – Но вы, по-видимому, использовали этот банальный символ в своих чрезвычайно оригинальных трудах, да, автор-сан?       «О, вот ты и показал зубки, дружок!» — удовлетворённо отметил про себя Юу, а Койю чуть в ладоши не захлопал от радости:       – Видишь, ты уже легко читаешь так, как здесь принято. Это, кстати, Кай, ты прав, мы должны были явиться к нему, когда ты появишься на этой стороне. Он мой друг…       – И большая шишка по совместительству, да?       – Нет, что вы! — легко хохотнул Кай, и Широяма едва сдержался от желания рассмеяться вслед за ним. Этот серебряный смех щекотал чужие лёгкие, выдавливая из них оптимизм вопреки воле того, кому эти лёгкие принадлежали.       – Не придавайте особого значения, — юноша небрежно двумя пальцами покрутил свой синий значок. — Звезда — это не символ власти или что-то подобное, как вы решили. Просто метка для удобства, чтоб новички знали, к кому обратиться за помощью.       – Только новички? Стареньким, значит, уже без надобности, не помочь, да? — вежливо поинтересовался Юу.       – Нет, просто стареньким не нужны знаки, мы все тут друг друга знаем, — заступился за приятеля Такашима.       – И все, наверняка, как большая, крепкая, дружная семья. Меня сейчас порвёт на клочки от умиления, мальчики, — Юу вздохнул и устало покачал головой. — Что мне делать дальше? Желание одно — лечь, заснуть и не просыпаться.       – Очень хорошо. Замечательно! Он совершенно такой, как ты мне рассказывал, Уруха, — Кай просто лучился гостеприимством. А Юу в мыслях завершил за него: «Совершенно такой же мудак? Это ты хотел сказать, мистер звезданутый?» Кай очень к месту кивнул, похлопал Койю по плечу и мягко сделал пригласительный жест писателю, точно подманивал бездомную собаку:       – Пойдёмте, я вам здесь всё покажу. Наша большая и, как вы верно заметили, дружная семья рада принять нового брата.       «Ага, примут, вовнутрь примут. Сожрут и не подавятся», — Широяма подумал так, на деле не чувствуя ровным счётом ничего: ни страха, ни печали, ни тени возмущения. И механической игрушкой покорно двинулся туда, куда ему указывали.