Пепел

      Бархатистые выпуклости и впадины струились узкими полосами вниз. Бордовые барханы или окопы, как поглядеть. Воображение могло выбрать любую метафору в подчиняющейся ему реальности. Таканори с одобрением погладил материал по тонким вертикальным бороздкам, как послушного пса. Вельвет был высокого качества, не ткань, а пиршество для тактильного маньяка. Ещё секунда ушла на то, чтоб задержать дыхание — продлить мучительную прелюдию, лелея затянувшееся ожидание.       Томительный холодок догадки вкупе со страхом увидеть или не увидеть предполагаемое приятно царапали рёбра изнутри. Мацумото не знал, что в данной ситуации расстроило бы его больше, лишь предвкушал очевидный ответ. Наконец рывком сдёрнул ткань, которую только что ласкал, и покров стёк с зеркала в пол.       Медленная улыбка расцвела на пересохших от возбуждения губах. Таканори почувствовал, как с болезненно глубокими ударами сердца такт в такт ритмично расширились зрачки: больше, больше, шире, словно инопланетный вирус, круглые чернильные капли, заливающие глаза. Зрение затуманилось ненадолго, вторя изображению в зеркале.       Он был экстатически счастлив, шокирован и опьянён увиденным. С той стороны на него глядел Широяма Юу, вполне себе живой и даже похорошевший — ни тёмных кругов под глазами, ни вечного флёра интеллектуальной измождённости в облике. Раньше он выглядел точно побитый недоедающий кот из подворотни, теперь же был ухоженным и… здоровым? Сытым? Таканори никак не мог подобрать точное определение, но без сомнения знал, что таким безупречно красивым он видел Широяму только на отфотошопленных журнальных снимках. Здесь тоже присутствовал сглаживающий эффект размытия с лёгкой сладострастной пульсацией. Зеркальный Юу становился то более чётким, то более призрачным, как не до конца отфокусированный объект в видоискателе.       Мацумото оценивающе склонил голову к правому плечу, Широяма — к левому, потом оба медленно повторили движение, но уже наоборот, точно партнёры в танце. Выпад, ещё один, отражающий первый. Затем они плавно выпрямились и, хищно сужая глаза, максимально приблизили лица к невидимой границе. Это было как водить пальцем по стенке аквариума за рыбкой, не зная, ты ли управляешь движением бледной твари или это она задаёт тебе направление. Скорее всего ни то, ни другое: всего один миг вы — единое целое, гармонично сросшиеся, будто два слепленных вместе магнита под влиянием взаимного притяжения.       Таканори заворожённо поднёс к зеркалу руку, Юу сделал то же самое. Они одновременно с двух сторон прижались ладонями к холодной поверхности — не соприкоснулись. А ведь была же уверенность, что кожа ощутит теплоту и едва заметную шероховатость всех линий жизни, судьбы и любви, впитает окончательное убеждение — он есть, не закончился, не умер.       Мацумото тряхнул головой, шумно втянул воздух ртом и выдохнул его с облачком морозного пара. И вдруг резко сорвался с места — прочь от стекла, в другую комнату, убежал из зоны видимости своего мутного потустороннего привидения.       – Така! Стой! — выкрикнул ему вслед Широяма. — Не бойся! Не надо бояться…       Писатель не то чтобы запаниковал, скорее изумился тому, что реакция Таканори оказалась такой прозаичной и глупой, с его теперешней точки зрения. Он планировал быстро справиться с задачей, был уверен, что всё пройдёт гладко. О своём собственном позорном опыте с Урухой он не думал — как прятался, напивался, боялся даже зайти в ванную, чтобы справить нужду.       Юу знал, что нынешняя ситуация другая, более правильная, с Койю он был изначально незнаком, а тут — живая и прочная связь. Сценарий должен был быть иным, развитие сюжета более резвым и динамичным, без сопротивления второго героя.       Сейчас Широяма лихорадочно перебирал в мыслях все возможные способы увещевания перепуганного мужчины, собирался снова начать кричать, но спустя минуту тот сам вернулся в комнату с надкусанным яблоком в руке. Юу нервически усмехнулся, в голове у него пронеслось: «Интересно, можно подать в суд на фрукт за преследование?»       Таканори захлопнул крышку ноутбука, прервав песню на полуслове, подхватил стул, поставил его спинкой вперёд напротив зеркала и оседлал, продолжая хищно делать укус за укусом, пока яблоко не превратилось в огрызок, который он бездумно бросил за спину, к изувеченному манекену.       – Сахар упал, — негромко пояснил он, подкатив глаза, будто говорил о чём-то до бесконечности обыденном и надоевшем. Как, впрочем, и было на самом деле.       – Знаю, — тихо ответил зазеркальный Юу и мягко улыбнулся.       Это приносило удовольствие, пусть и было связано с болезнью. Но в данный момент ощущалось как одна из прочных то ли нитей, то ли сухожилий, соединивших их двоих намертво в двух мирах, а заодно и в других, бесчисленных возможных и невозможных вселенных. Широяма знал его наизусть и наперечёт, как собственную, пока ненаписанную, но желанную книгу. Таканори проник в него, и у этого был несомненный плюс: значит он не ошибался в своих ожиданиях, переход осуществится легко — нельзя не перетянуть часть себя.       – Ты в курсе, что умер? — буднично спросил Мацумото, вытирая губы рукой. Фруктовый сок и едва ощутимая кислинка в его улыбке соединились в ядовитый коктейль притворно-равнодушного упрёка. Будто Широяма был виновен в предательстве: не предупредил, бросил. — Следовательно, тебя тут нет. Не может быть.       – Это не фантазия и не бред, — Юу красноречиво скосил глаза в сторону стола на стороне Таканори, где остались бутылка с бокалом, и добавил: — И не опьянение.       – Всегда опьянение, — рассеянно пробормотали ему в ответ. — Которое отрезвляет, — но стоило губам Мацумото сомкнуться, договорив, они тут же снова пришли в движение, растягиваясь в легко читаемую улыбку: Широяма напрасно тратил время — нужды убеждать не было никакой.       – И всё же тебя здесь нет, что можно приравнять к смерти.       – Всё не так однозначно. Хотя я, конечно, понимаю, что именно произошло с вашей стороны. Но я жив, и ты видишь не просто моё духовное воплощение, тело тоже никуда не делось, оно просто… — он нахмурил лоб, подбирая слово, — переместилось. Это полноценное существование в ином пространстве и, возможно, времени, не знаю точно. По крайней мере здесь я существую — это факт. А у вас, значит, очередная жертва эпидемии? Этого стоило ожидать. Кто обнаружил? Эта жуткая женщина?       – Нет, Юу, честь обнаружить твои бренные останки досталась нам. Твой последний звонок, скажем так, обескуражил меня. Попрощаться хотел? Как гадко. У нас вообще-то всегда был ключ от твоей квартиры, Акира давно об этом позаботился. На всякий случай, чтобы ты не подох от голода в периоды своих писательских запоев.       – Какая милая предусмотрительность с его стороны. Я знал, что он патологически заботлив, но чтоб до такой степени? Удивлён. Ощутимо попахивает маниакальностью. Как ты с ним живёшь?       – Не тебе давать оценки Акире. Сам ты никогда ни о ком не заботился.       – То же можно сказать и о тебе. Мне стоит извиниться? Пожалуйста: простите, вероятно, вам было неприятно, — безэмоционально пожал плечами писатель.       – О, лучше заткнись. Ты не представляешь, как это, просто не можешь представить. Твоя квартира даже пахнет иначе без тебя, нет этого стойкого ощущения присутствия умного и язвительного самца в налёте страдания. Раньше я думал, что даже твоя сперма пахнет как ленты в печатной машинке: очень характерным смешением чернил, металла и масла.       – Какие ещё вычурные поэтические извращения ты копил в себе годами? — беззлобно поддел Широяма, по-настоящему наслаждаясь этой не разящей насмерть, но вызывающей ностальгию словесной перестрелкой.       Его восприятие искажало, а потом преображало каждое слово Мацумото. Он отвечал так, как с большой вероятностью ответил бы раньше, беззастенчиво использовал готовые шаблоны, не вкладывая в реплики былого смысла. Предвкушение — вот и всё, чем был заполнен Юу, или то, что от него осталось.       – Мог бы не фантазировать на предмет вкуса, — продолжил писатель незнакомым Таканори тоном, словно жженый сахар тягучей струёй стекал с его языка. — Попробовал бы хоть раз, убедился бы в прозаичности всех характеристик моих биологических жидкостей. Но ты предпочитал глотать другую сперму.       – Потому и предпочитал. Предпочитаю. Тебе ли не знать, что неудовлетворённые фантазии лучше любого воплощения. Но всё это уже неважно, — отмахнулся Таканори. — Важно то, что я понял в первую же минуту, когда мы с Акирой вломились к тебе. Почуял. С порога было ясно, что это конец. А потом пустая комната, брошенный на полу телефон. И горстка серого крошева, как очевидная точка.       – Красивая сцена, я считаю. Эстетично. Куда лучше так, чем спиться или дожить до Альцгеймера. Что дальше? Думаю, наша патологически заботливая мамочка-Сузуки пустил слезу?       Мацумото держал лицо. Весь базовый мимический набор изделия отображался в верной очерёдности, уместно и без заминок, как в выверенной программе. Внешне он был защищён слоями одежды и кожи, которые надёжно скрывали бушующее нутро, распираемое одним-единственным вопросом: «Где ты, Юу?»       Его не интересовало место. Вернее, эта информация оказалась второстепенной, куда важнее был вопрос, где Юу и почему перед ним сейчас сидела всего лишь имитация. Фальшивка, вещающая точно по плану, но запрограммированная всего на пару-тройку примитивных режимов, среди которых лидировали то безразличие, то восторг. Широяма никогда не был силён ни в том, ни в другом. Чужак напротив был очевидной переделкой, но не подделкой, в этом Таканори не сомневался. Как не сомневался и в собственной вменяемости: сложить два и два он был в состоянии, вся эта раскрученная история с зеркальной эпидемией обретала если не смысл, то определённость. Не было ни единой причины сомневаться в реальности происходящего, он не бредил и не галлюцинировал.       Он был в отчаянии. У его отчаяния был особый подвид, обыватели не распознали бы эту тихую истерику за безмятежной гладью зрачков, подёрнутых только лёгкой дымкой недоумения. Но всё же это было оно. Таканори почти отчаялся. «Где ты, Юу?»       – Осторожнее со сравнениями, Юу. Если он — мамочка, то наши с тобой отношения становятся ещё более ненормальными. Или тебе всё же не хватало в них остроты?       – Мне тебя не хватало. Всегда, — внезапно выпалил Широяма на одном дыхании, мгновенно возвращаясь к изначальной теме: — Так он плакал?       – Нет, не доставил тебе такого удовольствия. Но зеркало твоё разбил, уж прости.       – Не страшно.       – Страшно, Юу. Знаешь, я его таким никогда не видел. Очень красивый, как зверь, даже ты оценил бы образ. Клокочущая ярость, осколки повсюду, отрицание и животный гнев. Мне, к сожалению, всё это было недоступно в тот момент. Но сейчас я злюсь, Юу, очень злюсь.       – На что, Така?       – На кого. На тебя. Ты нас подставил. Не ты вынужден был приводить в себя озверевшего Акиру. Он бесился так, будто бы это только его горе. Не тебе пришлось рассказывать Широяме-сан о том, что её сына больше нет. А мне пришлось, и это её практически убило.       – Как она? — произнёс Широяма ровным голосом спустя минуту молчания.       – Плохо. Состояние критическое, но, надеюсь, оклемается. Твой отец из больницы не вылезает. Но у всего этого дерьма есть большой плюс, — хохотнул Мацумото. — Ты стал ещё более известным, можешь быть доволен. Новости не замолкают, постоянно крутят сюжеты о тебе, издательство под шумок продало права на экранизацию последней книги. Продажи взлетели до небес, а твой и издательский банковские счета набухают день ото дня. То есть, конечно, теперь не твой счёт, а твоих родителей. Если выживут, то станут сказочно богаты.       – Замечательно.       – Так ты счастлив?       Пар от рваного дыхания коснулся зеркала, облако расцвело и растаяло на поверхности. Таканори поёжился, а Юу спокойно отметил про себя, что с его стороны холода нет, он существует только в реальности Мацумото.       – Хотелось бы мне сказать, что нет. То есть мораль диктует необходимость отрицания, чтоб угодить тебе и твоим оскорблённым чувствам. Потрясающе узнать хотя бы сейчас, что они у тебя есть, хоть какие-то чувства. Только я не хочу врать. Так что да — счастлив. Мама и папа справятся, уверен.       – Чудеса: всем довольный Широяма Юу. Ещё одна сенсация, на грани с чистейшим бредом. Все твои знакомые были бы в шоке. Если ты счастлив, то это уже не ты.       – Почему же?       – Потому что сколько тебя знаю, ты только и делал, что высокохудожественно дрочил на боль, взращивал её и пестовал, поклонялся, как богу. Не заставляй меня произносить вслух вещи, известные нам обоим наравне с собственными именами.       – Как же ты сейчас напоминаешь одного рыжего мальчишку. Он тоже читал мне лекции об эмоциональной мастурбации, правда, в другом ключе. Пожалуйста, поведай мне обо мне, Мацумото Таканори, эксперт в области манипуляционной психологии. Тебе ли не знать своих марионеток? — добродушно ухмыльнулся Широяма и ласково провёл пальцем по зеркалу, очерчивая контур лица Таканори в лакуне. Тот язвительно сощурился и продолжил:       – Ты похож на человека, который пытается закурить на дне озера. Вода стоячая, но всё ещё мокрая. А ты чиркаешь, чиркаешь — без толку. Можно ведь было всплыть, выбраться на берег. Да, зажигалку пришлось бы искать новую, но разве это проблема? С тобой этот вариант не существовал изначально, ведь ты любитель нырять с привязанным к ноге камнем. Не всплыть, огня не высечь, просто расслабиться и отдаться даже не течению — еле ощутимым колебаниям воды. Только и тут всё наперекосяк: дно обитаемо. Как минимум одна рыбка облюбовала его.       – Рыбка имеет возможность перемещаться.       – Рыбка никогда не имела возможности выбраться на берег, разве что к обеденному столу какого-нибудь четвероногого пушистика.       – Выходит, мелковата рыбка-то.       – Но тебе нравилось видеть её золотистые плавнички, маячившие перед носом, не так ли?       – Ты сам скармливал мне эту рыбку, Така. Ритуальное жертвоприношение? Только вот кто жертва? Все, кроме тебя. Акира девять лет «присматривал» за мной, чтоб я не соскочил, не возжелал «счастья» или, если пользоваться твоей зубодробительной метафорой, чтоб не выбрался на сушу. Мы оба всегда были под надзором.       – Скажи ещё, что тебе это не нравилось. Ты — долбаный торчок по части негативных эмоций, Юу. Я же дал тебе и плоть, и чувства, которые ты успешно эксплуатировал годами. Взамен взял равную плату.       – Акире вряд ли понравилось бы звание «плоти». И для тебя, и для меня — просто «плоть»?       – Акира не всегда только она. Приземлённое тепло и лишённая поэтических порывов забота тоже котируются, даже на рынке имени меня.       – Боги, ты просто омерзителен! — с восторгом воскликнул Широяма. — Пойдём со мной. Я этого очень хочу. Я тебя хочу, Таканори.       – Что, будем дрочить перед зеркалом? — рассмеялся Мацумото.       – Зачем? Ты можешь перейти ко мне, и больше не будет никаких преград. Разве ты не чувствуешь, насколько сильна наша связь, как тебя тянет ко мне?       – Нет, — скривился мужчина. — Зато я чувствую, как меня наёбывают. Уходи, Юу.       Таканори решительно поднял с пола и набросил на зеркало вельвет. Поднёс руки к лицу, рассматривая. Они дрожали. Ткань полуперчаток выглядела темнее, чем обычно, и он не сразу сообразил, что она практически насквозь промокла от пота.       – Дерьмо, — произнесли побелевшие губы в пустоту.       Мацумото бросил обвинительный взгляд на смартфон, принявший текстовое сообщение парой минут ранее, до его хлёсткого «Нет». Он добрёл до столешницы на полусогнутых и с трудом разблокировал экран. С интуицией они всегда были дружны, вот и сейчас она его не подвела: Сузуки возвращался домой раньше стандартного времени. Значит у него не было иного выбора. Он не сбегал. Не прогонял. Нет.       Машина для мусора и грузчики были заказаны на завтра. Они должны были вывезти останки его дизайнерских потуг вместе с зеркалом и другим ненужным скарбом. Никаких иллюзий на этот счёт Таканори не питал: либо его первоначальный заказ будет исполнен, либо Акиру ждала перспектива оформления нового. «Упакуем вашу скорбь!» — его всегда забавлял слоган городских чистильщиков. В обоих возможных вариантах чьей-то скорби придётся быть упакованной. И Мацумото не был уверен, что готов сделать это со своей.       Он посмотрел через плечо на вновь зачехлённое зеркало. В комнате стремительно теплело. ***       Когда-то вся его жизнь была ожиданием невозможного, тянущейся судорогой вечного «а вдруг?». «А вдруг он запомнит меня? А вдруг случайно коснётся рукой, когда будет раздавать автографы? А может, эта строчка в книге написана обо мне, мог же он увидеть меня в магазине и..?» Тогда Койю и не думал, просто не мог представить, что нет ничего больнее очевидности. Все эти невероятные предположения давали ему хоть какой-то кислород. Надежда не убивает, нет, она продлевает мучения, как старый добрый аппарат для реанимации, а вот недвусмысленная, неопровержимая истина — это конец.       Раньше Такашима обманывал себя, тешил надеждой, скорее всего, по привычке, что Юу будет принадлежать ему, что это адское искажение зазеркального мира сделает ему щедрый подарок без всякой горечи, без подводных камней в виде ещё одного претендента на сердце писателя. Но самоубеждения закончились, ложь больше не работала пластырем для его ран. Мальчишка знал, что его время вышло, что Юу сейчас с другим, по-настоящему любимым. От него несло зарождающейся лакуной, оказывается, это можно было ощутить, как чужую болезнь. Когда Широяма уходил, глаза его были совершенно стеклянными, сияющими, будто ёлочные игрушки. Уруха не сомневался, что сегодня он вернётся один. Пока один. В конце концов, открыть лакуну за день было практически невозможно, при любых условиях понадобилось бы больше времени. Но это не утешало.       Койю сидел на кровати, опустив лицо в раскрытые ладони, представлял, как Широяма говорит с «другим», насколько отличаются его интонации и его мотивация. Юноша крутил этот шар сожалений в мыслях, как гоняют за щекой твёрдую капсулу с ядом: если не раскусывать, то несколько секунд она не отличается от обычной карамельки.       От бессилия хотелось плакать. И Уруха не был уверен, что его взгляд не был предательски влажным, когда он поднял его на Кая. Тот сел рядом совсем беззвучно, незаметно, возвестив о своём присутствии только прикосновением. Рука мазнула внутреннюю сторону бедра Такашимы и уверенно поползла к члену. Кай пристроил подбородок на плече Койю, хитро сузил глаза и шепнул:       – Голова болит?       – А… Да, точно, голова, — жалобно поджал губы Уруха, в истеричной надежде выкрутиться.       Чужое касание обжигало крапивой, оставляло на теле воображаемые потёки грязи, но он стоически держался, не дёргался. «Только не сейчас, пожалуйста, — молился он про себя всем богам, в которых не верил. — Я не смогу сейчас притворяться».       – Бедный. Надо сходить в медпункт, — ласково говорил Кай и поглаживал бедро уже чуть выше, нежно и невесомо.       – Я схожу чуть позже, а сейчас хочу полежать. Я бы поспал. Ладно?       – Конечно, любовь моя.       Кай был ослепителен в этот миг. Его снимок можно было бы размещать в топе ответов на поисковый запрос «добрый человек». Настоящий ангел во плоти отстранился, поцеловал выдохнувшего Уруху в плечо, даже через ткань оставив тлеющий медленным огнём ожог омерзения. «Ничего, главное, остаться сейчас одному», — думал Койю с облегчением.       – Можешь расслабиться и отдохнуть, — кивнул Кай.       Толчок вбок и назад, потолок, скакнувший вверх, вниз, качнувшийся — ожившее представление о шторме, где ты — запертый в железной коробке каюты пленник.       – Только вот, — Кай склонился к лицу распластанного под ним Урухи и практически мурлыкнул: — У нас нет медпункта, любовь моя. Как нет и твоей головной боли.       Так надежду сменила свинцовая обречённость.       Ожоги были уже повсюду, содранная одежда не защищала, пальцы сдавливали, разводили, разламывали тело, как свежий хлеб, как хорошо пропечённое мясо. Уруха чувствовал себя чужой пищей — его создали, приготовили, пропекли, чтобы вонзиться зубами, разодрать и выбросить остатки крысам. И если раньше он держался, то теперь от каждой фрикции из горла рвалось настоящее гортанное рыдание. Кай был быстрым, нетерпеливым и грубым. И вместе с тёплой слюной вталкивал в левое ухо Койю шипящее:       – Спи. Можешь спать, если устал…