Kрик в тишине

Ким распахнул глаза, и первым, что он увидел, была бледная рука, что поддерживала его, не давая упасть. Он поднял взгляд и встретился с взглядом Кёнсу. Никаких эмоций, Кёнсу отвернулся. Теплота омеги уняла дрожь в теле, но близость и восхитительный запах гвоздик заставили сердце колотиться от тоски. Казалось бы — вот он, здесь, рядом, такой родной, но такой далекий. Сердце сжималось от понимания, что он не имеет права надеяться на что-то. Но как это объяснишь сердцу. Рука сама поднялась и обняла Кёнсу за плечи. Он прижался к омеге (скорее повис на нём), зарывшись носом в его с виду жёсткие, но на ощупь мягкие волосы, вдыхая полной грудью запах гвоздик. Всё кричало внутри. Стало не хватать воздуха. Он открыл рот, чтобы сказать что-то, но язык не слушался. Кёнсу, кажется, и не заметил этого: он сделал шаг в направлении гостиной, всё ещё придерживая его своим телом. Чонину не оставалось ничего, кроме как сделать то же самое. Они вошли в гостиную, и Кёнсу наклонился к дивану, заставляя Кима сесть на него. Альфа сел, вопросительно смотря на него. Ничего не сказав, омега поднялся наверх. Чонин всеми силами пытался вернуть себя в реальность, заставить быть альфой, но не получалось. Он потерянно тряхнул головой. «Действуй», — кричало подсознание. Чонин схватил руками голову, стараясь не сойти с ума. Перед глазами потемнело, голова раскалывалась: он бы с радостью разбил её о ближайшую стену. Чонин сжался всем телом, напоминая клубок нервов. Он чуть ли не выпрыгнул с диванa, когда тёплые пальцы коснулись его макушки, и резко поднял голову, встретившись с заботливыми глазами. Постойте-ка? Он ведь не ошибся, да? Его охватила паника: лишь бы не обознаться. Это была настоящая забота? Он моргнул: да, Кёнсу смотрел на него с заботой и протягивал одеяло и простыню. Ким машинально взял их, пальцы на его макушке стали исчезать. Кажется, его тело было мудрее. Он схватил руку Кёнсу и притянул к себе. Он обнял омегу, уткнувшись лицом в его живот, и задышал ещё чаще, лишь сильнее прижимаясь к Кёнсу. Чонин был похож на моряка после кораблекрушения, что схватился за последний спасательный круг в бушующем океане. После кораблекрушения собственного корабля, чьим капитаном был он сам. Он комкал пальцами майку Кёнсу, как будто молча шепча: «Спаси». Эгоист, лицемер, но по-другому он не мог. И Кёнсу спас его. Он медленно поднял руки, положил их на макушку Кима и стал медленно гладить по голове. Каждое касание посылало успокаивающую дрожь и тепло по телу альфы. Он чувствовал, что не сможет отпустить Кёнсу, не сможет поступить честно, не сможет отказаться от этого. И, кажется, Кёнсу и сам знал это. Он ведь не понаслышке знал об эгоизме этого маленького потерянного ребенка. Чонин поднял свой взгляд и посмотрел на Кёнсу: опять этот заботливый и понимающий взгляд. И опять его монолог. Но на этот раз ему хотя бы ответили. Он потянул Кёнсу на себя, и тот поддался. Ну как он может сопротивляться, когда на него смотрят с таким отчаянием. Кёнсу понял его молча. Он лег на диван, сам не понимая, как поддался Киму. Но одно он знал точно — он нужен Чонину, и если он отпустит его, тот наделает глупостей. Сердце сжималось от вида такого потерянного Чонина. Он лёг рядом, крепко-крепко обнимая Кёнсу и зарываясь лицом в его грудь. В его теплую, заботливую грудь. Как Кёнсу мог быть настолько непозволительно добрым? Теплота и запах омеги заставили его расслабиться и дать волю своему отчаянию. Кёнсу почувствовал жаркие капельки на своей груди. Он понимал, что ему надо избавиться от себя самого. Кёнсу обнял его крепко. Пытаясь взять его боль, ведь кто, как не он, понимал чего это стоит — избавляться от прежнего себя. На глазах наворачивались слезинки. Он понимал, что одно дело, когда ты начинаешь жизнь с чистого листа тогда, когда ты молод, а другое дело, когда ты уже самостоятельный человек, когда вот-вот твоя жизнь должна была наладиться, ты наконец-то был близок к тому, чтобы завести крышу над головой, но тут взрыв — и всё оказывается иллюзией, ложью. Ложь, после которой открываются двери в бездну, а на них написано «Выход». Тут и свихнуться можно, если вовремя не понять, что эти двери ведут к свободе и надо иметь смелость сделать шаг в бездну, на дне которой лежит правда, вместо того чтобы пытаться схватиться за лианы лжи. Кёнсу усмехнулся: кажется, он так и не смог выкинуть Кима из своего сердца. Чёртов однолюб и идеалист. Но ведь сердцу не прикажешь. Сколько бы Ким ни разбивал его, сколько бы ни пытал, он всё равно будет за него. Насколько бы тот не был ветреным, неуправляемым, безумным, эгоистичным, он всё равно не сможет спасти себя от него. Чонин сжимал в руках ткань майки омеги, прижимаясь теснее. Ему казалось, что если он отпустит, то Кёнсу исчезнет, потому что после всего что он натворил, это теплота, это чувство защищённости не могли быть реальными. По щекам катились слёзы, исчезая на майке Кёнсу. Им овладела паника, ведь если Кёнсу отстранится от него, он потеряется окончательно. Но когда он почувствовал ответные объятия, стал расслабляться. Одно касание омеги — и в душе расцвёл цветок надежды. Нежная, невинная, недооценённая, гениально-красивая по своей простоте гвоздика. Его гвоздика. Ведь он никому не отдаст его. Не в этой жизни. Никому и никогда. Если ему придётся ползти на коленях, он сделает это. Он не отступит. Он докажет ему, что готов быть достойным альфой. Чонин приподнялся на локтях, под вопросительный взгляд омеги, и сменил их положение. Теперь голова омеги была на уровне его ключиц. Он сгрёб в свои объятия оцепеневшего омегу и зарылся носом в его волосы, не позволяя себе даже поцелуя. Кёнсу распахнул глаза. Ким Чонин не предаёт себя, он изменчив, как ветер. Кёнсу положил свои ладони на грудь альфы пытаясь отстраниться, но ему не дали сделать этого, наоборот лишь сильнее прижали к горячему телу. Им овладела паника. Мысли перепутались. На миг ему показалось, что он готов убить Чонина, ведь несколько часов назад он убеждал себя и Тао, что он переживёт расставание Аи и Чонина и не поддастся ему, если тот приедет к нему, что не подпустит к себе. Он убеждал Тао, что не позволит играть с ним как с марионеткой, что не позволит сделать из него замену, не станет утешением для этого самовлюбленного ребёнка. Но как, если самому хотелось прижаться к нему, кричать о том, как он устал, сказать ему в лицо, что тот скотина, сволочь, потому что заставил его пройти через ад опять, уже в который раз? Устроить истерику, показать свою слабость, закричать, обвинить, не быть идеальным, быть самой просто омегой, что требовала внимания. Заставить того взять за него ответственность. Но как сделать это, если этот лицемер даёт яд и противоядие одновременно. У него больше не было сил что-то предпринимать. Бессонные ночи в тюрьме по имени одиночество сломали его. Он просто отпустил руки и готов был впасть в паутину своего бессилия, когда крепкие и тёплые руки прижали его к себе, заставляя зарыться носом в ключицу альфы. Как же он истосковался по тому, как Чонин доминировал, а он поддавался, как же ему не хватало этого. И этого чёртового запаха горького шоколада. Непонятная спокойность окутала их обоих, всё отступило назад. Прошлое, настоящее, будущее — всё. Всё потеряло свой смысл. Осталась пустота после бури. Впервые за несколько недель они смогли заснуть. ***** — И? — Ничего, Бэк. — Как это ничего, этот дебил ничего не сказал? Вот так вот отпустил тебя? — Ну да, — сказал Кёнсу. — Он лох? Он просто удивляет меня! — Постой, Бэк! — перебил его Лухан. — Не шуми, дай подумать. Они сидели в гостиной. Кёнсу приехал час назад. После того как он вышел из ванной, Бэкхён и Лухан схватили его и заставили всё рассказать. Он рассказал. Не было ни смысла, ни сил что-то скрывать. — Что тут думать?! Он придурок — и всё! — Бэк, ему нужно время. — Да плевал я на то, что ему нужно! Заставил нашего Кёнсу страдать до последнего момента. Ты посмотри на него, совсем исхудал. А теперь в кусты? Да ещё и кинулся за ним после того, как отдал Аю в руки Тэмина... — Это как? — Он сам повёл её к алтарю. — Да ладно~ — Да, потом накинулся на Чанёля, взял его машину и кинулся к тебе, светясь как солнышко. Как он может быть хмурой занудой в один момент, а в другой — светиться ярче солнца? Лухан и Кёнсу потеряли дар речи. — Что вы уставились на меня, как на призрака? — Ты сам себя слышал? — А что? — Думаю, даже господин Пак не говорит о Чонине таким заботливым тоном, — сказал Кёнсу. Почему-то говорить о Чонине стало легко. Не было нужды что-то скрывать, и это позволяло ему чувствовать себя комфортно. Прежде, когда речь шла о нем, ему всегда казалось, что он не имеет право говорить. Всегда казалось что то, что творилось между ними, неправильно для реальности и не имеет места в ней. — И правда, — улыбнулся Бэк. — Я даже не понял, как вообще стал проникаться симпатией к этому дебилу. — И я, — сказал Лу, — но мы отвлеклись. Кёнсу, ты сам понимаешь, что творится? — Нет, — пожал плечами Кёнсу, несмотря на хаос и непонимание, в душе было спокойно, — и, если честно, даже не попробую понять. Я так устал контролировать и понимать всё, что больше не хочется. — Но ты смог простить его? — Я его давно простил. — Немножко враньё, но всё равно поверю,— сказал Бэк. — Но ты же примешь его, если он наконец-то додумается признаться тебе? — Нет. — Что?! — закричали Лухан и Бэк. — Но ты же сказал, что простил. Неужели у тебя нет больше чувств к нему? Кёнсу вдохнул. — Есть, ещё как есть. Я до дрожи в коленях люблю его, и именно поэтому не приму его. Я вижу, как он относится к Фо. Как мне сказать ему, что я бесплоден? Тишина. Ответ Кёнсу подверг всех в шок, ведь это очень весомая причина. — Кёнсу, не надо так. Есть же надежда, что ты вылечишься. — Нет её, — Кёнсу опустил голову, руки начали дрожать, его исхудалое тело стало покрываться холодной дрожью. Впервые произнеся это вслух, он понял всю трагичность собственной реальности. — Я был у доктора. Он сказал, что у меня будет период течки и так далее, но всё равно, это не будет означать, что у меня будет ребёнок. Лухан и Бэкхён с ужасом в глазах смотрели на бледность друга. — Это же невозможно, — выдавил из себя Бэкхён. — Возможно. Это бывает очень редко. Я же должен всегда выделяться. У меня не может быть так, как у нормальных людей, — с глаз Кёнсу скатилась слезинка, что заставило Лухана и Бэка побледнеть. Кёнсу плачет, а ведь казалось, что он сумел преодолеть это. Кого они обманывали: это невозможно. Омега остаётся омегой: его самым слабым местом всегда был и будет ребёнок. — Мне не хочется ни врать ему, ни вообще говорить что-либо. Он виноват, да, но это не он заставлял меня глотать эти чёртовы таблетки, не он избил меня. Он имеет право на нормальную семью. — Кёнсу-я, не надо так. Это уже слишком. Не надо недооценивать его, он ведь поймёт. — Не надо, Лу. Я не хочу заставлять его быть рядом из-за чувства вины. — Он любит тебя! — Разлюбит. — Кёнсу, ты несёшь чушь! — закричал Бэк и тут же пожалел об этом. Глаза Кёнсу расширились, из глаз полились слёзы. Он закрыл лицо руками, всем телом подрагивая от боли. — Кёнсу, я ведь не это имел виду! — Бэк кинулся к Кёнсу и обнял его, еле сдерживаясь, чтобы не дать себе пощечину: — Кёнсу, извини, извини меня. Я… Я... Кёнсу. Прости. О боже, прости меня, — Бэк схватил его лицо, — посмотри на меня, пожалуйста, Кёнсу-я. Хочешь, ударь, Кёнсу, скажи что-нибудь. Сделай хоть что-то. Не будь таким сломленным, Кёнсу! Кёнсу посмотрел на него сквозь слёзы. Такое обеспокоенное лицо Бэка заставило его замереть. — Знаю, Бэк. Это ты извини меня. Я стал чересчур чувствительным. Это всё из-за него. Он заставляет меня чувствовать себя омегой, — дрожащим голосом сказал Кёнсу. — Но это же не так плохо, Кёнсу-я. Он ведь не дурак, Кёнсу-я, он поймёт. Он любит тебя. — Бэк... — Ты ведёшь себя как эгоист, — послышался голос Лухана, и оба омеги повернули головы в его сторону. Бэк отпустил щеки Кёнсу. — Ты опять вернулся к той же точке, что и всегда. Ты не смог избавиться от комплекса «никчемный омеги». Я прав? Ты сам знаешь, что да. Этот комплекс и заставил тебя полюбить его так сильно, потому что он относился к тебе, как к такому омеге. Хотя внутри он уже давно привязался к тебе. Тебе надоело быть правильным, надоело быть чистым. Тебе самому хотелось быть использованным. Именно из-за этого ты решил, что можешь поиграть с ним в кошки-мышки, потому что ты подсознательно надеялся, что после всей игры, он всё равно не будет с тобой. Ты боишься быть счастливым. Ты не ценишь себя. Ты эгоист до мозга костей. Твоё самопожертвование всего лишь проявление эгоизма. Ты трус. Ты боишься того, что наконец поймёшь, что стоишь чего-то. Ты боишься брать что-то от жизни, потому что боишься, что отнимут и выгонят ни с чем, — Лухан подошёл к Кёнсу и его взгляд смягчился, он улыбнулся. — Вы так похожи, он такой же. Пойми, малыш, ты нужен ему, как и он тебе. Только он может помочь тебе обрести спокойствие. Сколько бы мы не говорили тебе, что ты прекрасен, всё равно, только он может вылечить тебя. Ты не сможешь избежать этого, Кёнсу-я, позволь ему сделать это. Я уверен, что он и сам докажет тебе. Но важно, чтобы ты сам был готов стать полноценно счастливым человеком. Кёнсу и Бэк потеряли дар речи: такого от Лухана никто не ожидал. Он был прав. И оба это понимали. — Вот вам и речь редактора. Да ты просто поэт! — сказал восхищённый Бэк, заставляя ребят улыбнуться. Кёнсу пока что не мог переварить сказанное, но и не нашёл слова, чтобы возразить. Лухан смотрел на его растерянное лицо с улыбкой. Кажется, настало время, когда они сами должны помочь Кёнсу. И у него уже был план. ****** — Где этот придурок?! — крикнул Лухан, ворвавшись в квартиру Сехуна, умудряясь при этом поцеловать сонного Сехуна. — Кто? — Этот недоальфа Ким Чонин. — Родной, не ори, он спит. — Да он ещё и спит? Сейчас я ему устрою! И прежде чем Сехун сумел, что-то сказать или сделать, Лухан исчез на кухне и появился со стаканом холодной воды. Отлично зная, где именно спит Чонин, Лухан направился в гостиную. Как и ожидалось — Чонин спал на диване, на животе, с голым торсом. Секунда — и холодная вода с характерным звуком шлёпнула альфу по спине. — Ааааа!!! — Чонин вскочил с места и готов был задушить наглеца, когда руки замерли в воздухе. — Значит, мы тебя послали, чтобы ты наконец-то сказал Кёнсу о своих чувствах, чтобы наконец-то мы смогли увидеть его улыбку. А ты, бездарность, упустил его. Альфа недоделанный, придурок. Зачем тебе вообще мозги? — Лухан замахнулся и, если бы не вовремя подоспевший Сехун, он бы избил Кима. Сехун обнял Лухана со спины, а тот стал брыкаться: — Отпусти меня, О Сехун! Да я его кишки наружу выпущу. Ублюдок, трус, дебил. Вообразил себя героем фильма, а на деле трусливый енот. — Енот? Оригинально, — нервно улыбнулся Чонин. — Да ты ещё и смеёшься? Поганец. Наглый паршивец, да я тебя! Лухану удалось на миг вырваться из объятий, но Сехун быстро среагировал. Он развернул разъярённого Лухана к себе и прижал так, чтобы тот не смог даже пошевелиться. — Успокойся, Фо спит, — грозно сказал Се, хотя самому хотелось ржать над ситуацией. Одно лишь растерянное выражение лица друга чего стоило. — Успокойся, может, всё-таки сперва выслушаешь его? — Но... — хотел возразить Лухан, но его перебили. Поцелуем. Ох уж этот О Сехун! Лухан моментально расслабился. — Ну что, успокоился? — прервал поцелуй Се. — Не совсем, — Лухан подтянулся за новым поцелуем. — Теперь да. Се улыбнулся. — Обещай, что выслушаешь его. — Это зависит от него. — Лухан? — Ладно-ладно, выслушаю. Но потом убью. Се улыбнулся, для подстраховки взял руку омеги и присел на диван, усадив его рядом. — Садись, — сказал Лу Чонину и указал на кресло. Чонину показалось, что он заключенный, а Лухан государственный обвинитель. — Рассказывай давай, в какую стену ударилась твоя голова. — Никуда я не ударился, — побормотал Ким и сел на кресло. — Это ещё хуже, так была бы причина твоей тупости. Говори! — А что сказать? — Не надо говорить о том, что случилось, говори, в чём причина твоего бездействия. — Лухан, мне надо обдумать всё. — Ты думаешь, что сказал очень умную вещь? — глаза Лухана метали молнии. — Да. То есть нет. Фух, — Ким выдохнул: как же ему не хотелось говорить. — Лу, мне нужно время, чтобы заставить его довериться мне. Мне нужно заставить его почувствовать себя омегой. Любимой омегой. Чтобы ему не показалось, что он для меня запасной вариант. Мне надо доказать ему, что я имею право быть с ним. Мне надо заставить его простить меня. Он должен понять, что стал для меня самым главным человеком. Я хочу, чтобы он доверился мне, хочу стать достойным альфой в его глазах. Хочу, чтобы он понял: если он упадёт, я поймаю его. Он должен расслабиться и согласиться на мою защиту. От себя. От него самого. Он должен почувствовать, что может быть омегой рядом со мной, а не бороться со всем миром в одиночку. Кёнсу должен позволить заботится о себе. Он должен перестать бояться меня. Чтобы я сам перестал бояться того, что во мне живёт чувство, сильнее моего собственного эго. И только после этого я смогу простить себя. — Он уже простил тебя, — мягко сказал Лухан, не без восхищения слушая альфу. Как же всё-таки он подходит Кёну, как же ему хотелось, чтобы у Кима всё получилось. — Он любит тебя, Чонин-а. Не опоздай. — Нет, Лухан, не опоздаю. Я готов на всё. Ради него, ради нашего будущего я готов идти до конца, даже если один день с ним будет последним в моей жизни. Лишь бы он начал улыбаться. Я знаю, что вёл себя как последний придурок. Но я знаю, что ему не нужны мои извинения, и я не стану терзать себя чувством вины, ведь по вашему примеру я вижу, что никакие извинения не будут уместны, просто нужно сделать его счастливым. Его слова заставили Лухана и Сехуна улыбнуться друг другу. Они понимали, что Ким прав, прав как никто другой. И кажется, их беспокойство было беспочвенным. Им оставалось лишь одно — довериться и помочь Киму. После нескольких минут молчания Лухан понял, что должен сказать всё Киму, чтобы тот знал, что именно может привести его к поражению. — На всё? — Да, — твердо сказал Чонин. — А ты повзрослел. — Возможно, — улыбнулся альфа. — Чонин-а, ты должен знать кое-что. — Что? — спросил обеспокоенный болью в глазах омеги Чонин. — Кёнсу, он... — Что, Лухан? Не тяни. — Он... — Лухан выдохнул и дрожащим голосом выдавил из себя: — Чонин, у него не может быть детей. Пустота. Его словно засосало в чёрную дыру. Он на миг перестал дышать, воздуха стало не хватать, сердце стало биться в истерике. В горле пересохло, перед глазами поплыло, воздух стал нереально тяжёлым. Кажется, он почувствовал двойную порцию боли: свою и Кёнсу. Он не будет отцом, он не сможет увидеть кругленького и капризного Кёнсу, он не сможет вставать ночью, чтобы поболтать с ребёнком, пытаясь успокоить его, когда папа спит, он не сможет услышать его первое слово, не сможет научить вредным словам, когда Кёнсу не будет рядом, они с Фо не смогут украсть малыша и весь день гулять с альфами, он не будет гулять со своим ребёнком. Почему-то именно сейчас ему казалось, что перед ним стоит малыш, у него губы-сердечки и глаза Кёнсу, такие же розовенькие щёчки. Чёрт, чёрт, чёрт. Лухан и Сехун не на шутку испугались его бледности. Сехун хотел встать с дивана, но жест рукой остановил его. Чонин вернул к себе ясность взгляда и еле выдавил из себя: — Почему? Это с рождения? — Нет, Чонин. Это из-за таблеток, что он пил в подростковом возрасте, чтобы угодить отцу, и… Чонин, только отреагируй спокойно на это, прошу… — Лухан взял паузу и, получив утвердительный кивок от него, продолжил, — в этом есть и твоя доля вины, хоть и маленькая, но есть. Ему было противопоказано заняться сексом во время течки, а ты ... — А я в принципе изнасиловал его тогда. — Нет, не говори так. — Это так Лухан. — Да, но сейчас ... — Продолжай, Лу. Ещё один грех на мою душу, это не заставит меня отступить. — Чонин, ты виноват, но основная вина лежит на его отце, он избил его тогда. Ким стал задыхаться. — Это полностью моя вина, Лухан. Полностью. Я сам лишил его всего. Кёнсу-я, — Ким закрыл глаза, как в бреду шепча столь любимое имя, — что же я за животное такое? Кёнсу-я, как такой, как ты, может иметь такого скотину альфу. Кёнсу-я, как? Ангелок ты мой. Как я могу надеяться, что могу быть достоин тебя? — Чонин, — подал голос Се, понимая, что Лухан больше не сможет говорить, — ты же сам сказал, что ему не нужны твои извинения. Сволочь ли ты? Да, ты сволочь, эгоист? Да! Но ты единственный, кто может защитить его. Слова Сехуна заставили Чонина поднять взгляд. — Начните жизнь вместе с чистого листа. — Как я могу заставить его пройти через то, что он никогда не сможет стать папой?.. — Люби его, люби его до безумия. Заставь его принять себя таким, как есть. — Но, Се… — Никаких «но», — сказал Лухан,— Сехун прав: от этого факта не убежать, так значит надо принять его и жить с этим. Чонин выдохнул. Голова раскалывалась. Всё внутри кричало. Если ему так хреново, то насколько же больно было Кёнсу. Он встал с кресла. — Я заставлю его стать счастливым. — Да ты и правда ветер, — улыбнулся Лухан: такому Чонину можно было довериться. ******* — Вот сволочь. А я думал, что ты и правда гений, — сказал Бэкхён. Чанёль, Бэкхён и Кёнсу сидели в кафе. По указу Лухана они ни на шаг не уходили от Кёнсу. — Ну, я и правда гений. Я сам почувствовал запах Чонина на Кёнсу, — сказал Чанёль. — И как же ты не избил его, Кёнсу? — А зачем? Его поступок удивил меня, он не пошёл к Киму, а спросил у меня. — Вы два заговорщика. Я всегда думал, что скрытее Кёнсу никого нет, но ты меня поразил, — сказал Бэк. — Привыкай, я полон сюрпризов, — улыбнулся Чанёль. — А мы трое придурков всеми силами пытались избежать того, что ты узнаешь. Всем казалось, что с твоим отсутствием инстинкта самосохранения ты устроишь бардак. — У него реально нет инстинкта самосохранения. Он просто пришёл и спросил у меня, не переспал ли я с Чонином, да ещё и спросил, почему от меня разит им, уже догадываясь, что Чонин поставил метку, — сказал Кёнсу. — Он так удивил меня, что я даже не стал ничего отрицать. И, если честно, не жалею. Лучшего союзника и не найти. — Вы нечто, — улыбнулся Бэк. — Я заслужил поцелуй? — За то, что обманывал меня? — За то, что я понял всё. Бэку не оставалось ничего, кроме как поставить точку в этом бессмысленном разговоре. Поцелуем. Кёнсу смотрел на них, не сдерживая улыбки. Как же он рад был снова видеть их. Он так соскучился по всему этому. Ему казалось, что он не видел их несколько месяцев. Как же ему нравилось это, ведь когда твой друг счастлив, то это счастье передаётся и тебе. Непонятное спокойствие окутало его со вчерашней ночи. Казалось, что, несмотря на неизменчивую реальность, всё изменилось. Он стал чувствовать себя частью чего-то большего. Как будто наконец открыл двери жизни для себя, впуская туда реальность, без попыток изменить её. И только запах горького шоколада заставил его заволноваться. А когда на соседнее место отпустился Чонин, он вздрогнул всем телом. Лухан — предатель.