Нити янтаря

Глава 12. Сердце Оливии

На море на Окияне, на острове Буяне Лежит бел-горюч камень Алатырь. На том камне стоит стол престольный, На столе сидит красна девица, Швея-мастерица, заря-заряница, Держит иглу булатную, Вдевает нитку рудо-желтую, Зашивает рану кровавую. Нитка оборвись — кровь запекись! Из легенд и сказаний

      За окном цветет вишня. Ты сидишь на пыльном продавленном кресле и, совсем забыв о книге в твоих руках, смотришь в окно. Лучи весеннего солнца бьют по глазам, а ты все не отводишь взгляда, до боли жмуря глаза. Упрямая. Комната вокруг — размытое пятно в золотистом свечении, пол под ногами — внезапно — холодный, книга — слишком тяжелая ноша в маленьких ручках.       А за окном цветет вишня.       Парадная дверь захлопывается с тяжелым грохотом, и старый пол прогибается под шагом армейских сапог. Ты тихонько выглядываешь за дверь и видишь грузного мужчину с суровым, как всегда, лицом и лучистыми глазами-сапфирами, которые сегодня почему-то не блестят. Из горла твоего уже рвется восторженный возглас, а ноги готовы бежать навстречу ему с громким «Папочка!» (и ты готова забыть о приличиях сейчас). Но ты останавливаешься, так и не шагнув за пределы узенькой комнатки. Стук каблучков по коридору заменятся оглушительной в тишине пощечиной. Худенькая и бледная женщина с копной каштановых волос кажется слишком незначительной на фоне широкоплечего мужчины, потирающего покрасневшую щеку. Maman кричит и размахивает руками.       — Ты, это ты виноват во всем! — по щекам ее впалым катятся слезы и тебе, если честно, тоже хочется плакать от этого (но ты не будешь, ты ведь уже взрослая!). — Моя девочка! Что будет с ней? Ты подумал, что будет с ней?! Это все ты! Ты и твоя магия!       Женщина тычет миниатюрным пальчиком в грудь мужчины, а тот отводит взгляд, но приобнимает ее за плечи, хоть та и пытается вырваться.       — Она же еще такая маленькая… Ее проклянут, ее точно проклянут. Ее сожгут, понимаешь?! Ее сожгут, а я останусь совсем одна, и умереть вместе с ней мне не дадут! — в ее срывающемся голосе слышится отчаяние. — Зачем я только встретила тебя, зачем?       Шатенка вдруг заходится в сухом кашле и откидывается на грудь мужчины, проливая бессильные слезы. Он берет ее лицо в руки и смотрит ласково, поглаживая толстыми, мозолистыми пальцами ее худые щеки.       — Все будет хорошо. Я заберу ее, обязательно заберу, и тогда все будет хорошо. Продержитесь еще пару лет, и я заберу ее. Она будет находиться под покровительством рода Блэк с того момента, когда ей исполнится одиннадцать. Пока я могу лишь предложить вам уединенный дом где-нибудь на окраине города и свою посильную помощь.       — Ты бессилен. Мы все бессильны. — Шепчет женщина и вновь надрывно плачет, пряча лицо в ладонях.       За окном цветет вишня.       А ты берешь свой небольшой холщовый мешочек, кладешь туда пару книг и обуваешь изношенные туфельки. Тебе восемь лет. Ты совсем неглупая девочка.

***

      Гермиона не сразу поняла, почему шелест деревьев и скрип гнилых досок вдруг заменились абсолютной тишиной. Будто бы вокруг нее не осталось совершенно ничего. Девушка неосознанно повела плечами и заворочалась, пытаясь поудобнее пристроить голову на столе. Под руками шелестели страницы книг, но едва ли это тревожило ее сейчас. Запах вишни постепенно исчезал в тишине.       И гром грянул.       И с грохотом посыпались на пол книги, задетые рукой шатенки.       Сама же девушка резко подскочила на своем месте, отрывая голову от стола. Щурясь, она сонно потирала глаза, озираясь по сторонам. По стеклу дробью били слезы серого ноябрьского неба. Разум витал еще где-то совсем далеко вместе с запахом прогнивших половиц и дорожной пыли. Перед ней лежал раскрытым «Сонник» и еще пару книг по прорицаниям. Неудивительно, что заснула — появилось где-то на подкорке.       Постепенно мозг Гермионы просыпался, а та уже стояла на ногах и со вздохом собирала уроненные книги. Она даже не помнила, зачем набрала так много. Может, это был уже условный рефлекс — хватать с книги полки, пока их не взял другой ученик? В любом случае, ей сейчас предстояло разнести всех их по местам. И просидеть, пожалуй, еще полчасика за сонником. Пусть содержание недавнего сна и вылетело из головы моментально, но… запах цветущей вишни был слишком силен даже сейчас.       — Ну и снится же тебе… ерунда всякая! — раздраженно фыркнули в голове.       Шатенка не донесла книгу по древним заклинаниям до полки. Глаза ее широко раскрылись от неожиданности и даже некоего испуга. Мерлин, если Адара и дальше продолжит пугать ее своими появлениями, она, кажется, и вовсе дара речи лишится. Тем не менее, подняв с пола книгу, девушка водрузила ее на стеллаж и только после этого соблаговолила ответить внезапной собеседнице.       — Человеческий разум сам проецирует сновидения на основе воспоминаний, желаний и страхов человека. С чисто психологической точки зрения я никак не могу повлиять на них. — Гермиона пожала плечами и легонько улыбнулась, двигаясь к следующей полке. — Разве что не спать. Кстати, Адара, ты насовсем в моей голове? Я имею ввиду, ты видишь мои сны, общаешься со мной мысленно… ты будешь всегда «на связи» со мной? Просто, ты не подавала никаких признаков жизни прошлые несколько часов…       — О, не волнуйся, я думаю, я буду довольно часто пропадать где-нибудь на подкорке или навещать человека, у которого я была прошлые пару часов, — голос Адары больше не был раздраженным или злым, что, безусловно, порадовало, Гермиону. Однако он так и сочился ядом и неприкрытой издевкой. — И да, не надейся, не собираюсь пересказывать тебе ту белиберду, что творится у тебя во снах.       Шатенка вздохнула. Не очень-то и хотелось, собственно. Хотя Адара могла бы и помочь (Гермиона сама не понимала, почему придавала такое большое значение своим недавним сновидениям).       — Но не думай, что я оставлю тебя насовсем. Мне тоже иногда бывает скучно (как сейчас).       — Что ж, ладно. Только я не очень разговорчивый человек, так что тебе придется в основном довольствоваться тишиной.       — В крайнем случае начну читать твои мысли, — Гермиона почти почувствовала, как собеседница ехидно улыбнулась, сверкнув глазами и собралась уже возмутиться, однако девушка прервала ее на полувздохе. — Хотя там, наверное, тоже не будет ни черта интересного, так что я еще подумаю…       Шатенка звучно фыркнула, продолжая расставлять книги уже в полной тишине. Это тоже был своеобразный ритуал на самом деле. Провести пальцами по золоченой — яркой или совсем стершейся — гравировке на обложке; перелистнуть несколько обветшалых страниц, не особо вчитываясь в слова; вдохнуть запах промозглости и, ухватившись за кожаный корешок, поднести, наконец, фолиант к полке. Затем можно было отступить на пару шагов назад и полюбоваться, как органично смотрится он среди других книг. У каждой книги здесь было свое место — вот, что радовало девушку больше всего. Видно было, что, пусть библиотекой не так часто пользовались, но содержалась она в полнейшем порядке и гармонии.       И здесь Гермиона чувствовала себя на своем месте. Там, где можно было подолгу всматриваться в пожелтевшие от времени страницы. Там, где можно было водить пальцами по кожаным корешкам. Там, где можно было, на секунду забывшись, схватить с полки понравившийся фолиант и углубиться в чтение, не обращая внимания ни на что вокруг.       Как будто и не было всего этого пугающе нежилого дома и неизвестности впереди.       Она очнулась только тогда, когда поняла, что, вместо того, чтобы расставить книги по полкам, набрала их еще больше и теперь с трудом удерживала свою ношу в руках. Улыбнувшись самой себе, девушка побрела к одинокому столику, чтобы сгрузить тяжелые фолианты.       Тогда-то ее, трепетно перелистывающую старые страницы, и застали.       Шатенка стояла к нему спиной и что-то шептала одними губами. Свет, продирающийся сквозь плотную завесу туч, проникал сквозь ее блеклый силуэт в нежном платьице с чужого плеча.       А он — в противовес, в черной мантии на всех застежках.       — И что же ты делаешь здесь? — голос обманчиво учтив, но внутри все почему-то клокочет от злости.       А Гермиона оборачивается и смотрит гордо и почти равнодушно. И ни капли не боится.       — Читаю, видимо.       — О, избавь меня от радости объяснять тебе значения некоторых фраз, девочка. — Брюнет прищурил глаза, сверху вниз поглядывая на нахохлившуюся девушку. — Я думал, мы обговорили все нюансы твоего проживания здесь.       — Не помню, чтобы говорилось что-либо о запрещении нахождения в некоторых комнатах поместья. — Она сложила руки на груди, откинув за спину волосы. — И, предупреждая дальнейшие вопросы, я не сама дошла сюда. Ко мне не может быть никаких претензий.       Гермиона, конечно, покривила душой, когда дала понять, что никаких запретов не нарушала. В конце концов, она действительно шаталась по особняку без сопровождения, да и в библиотеку она попала отнюдь не стараниями Оливии. Но Темному Лорду этого знать было не обязательно.       — Тем не менее, зная, что Олив сейчас самозабвенно посапывает на диване в гостиной, причем занимается этим довольно давно, я задаюсь некоторыми вопросами.       Том выгнул бровь в немом вопросе, а шатенка выругалась про себя. Потому что он снова был на шаг впереди нее и находил противодействие на каждое ее действие.       — К тому же, у меня есть все причины предполагать, что Оливии бы не вздумалось показывать левое крыло (просто потому что она туда не заглядывает — про себя хмыкнул волшебник). И у меня также нет причин сомневаться в Дэмиане.       Теперь он взирал на девушку с плохо сдерживаемым превосходством. Он ведь нисколько не был глупее многих. И тем более какой-то там грязнокровной девчонки.       — Хорошо. Я ведь просто могла вызвать домовика и попросить перенести меня — это не возбранялось.       — Я запретил домовикам хоть как-то контактировать с тобой. Их все же ограниченное количество у меня. — И, предупреждая ее следующие реплики, парировал, — можешь уже перестать ходить вокруг да около и просто признаться, что не смогла вести себя покорно даже первые несколько дней.       — Ладно. Дверь была открыта — я вышла. — Сдалась Гермиона, все так же гордо смотря на Темного Лорда, однако взгляд ее почему-то избегал глаз собеседника. — Сами ведь говорили, что Гриффиндорский нрав ничем не уберешь. И что с этого? Что Вы с этим сделаете?       Брюнет как-то сам собой оказался на несколько шагов ближе к девушке и ухмылялся одними уголками губ. А она продолжила.       — Вы не причините мне боли, потому что она отразится на вас, не запрете где-нибудь в подвале без еды и воды, потому что вынуждены регулярно находиться рядом. Что вы сможете сделать?       Он еле слышно фыркнул и внезапно схватил девушку за подбородок, заставляя смотреть себе прямо в глаза. В непроглядную, безумную ледяную пустыню. Что была полна превосходства. А Гермиона вдруг поняла, какую глупость сморозила. Лицо Темного Лорда вдруг оказалось близко-близко. Он растянул губы в ехидной ухмылке и прошипел:       — Ты права, я не собираюсь делать того, что может причинить вред мне самому. Но… — и это «но» ей не понравилось совсем. — У тебя все еще остаются твои прекрасные родители в Лондоне. И добрые друзья, которые, без сомнения, уже ищут тебя. Магглы и школьники-Гриффиндорцы такие хрупкие, знаешь?       Затем он с силой оттолкнул от себя девушку, так, что та врезалась в стол и схватилась за ушибленный бок, шипя. Из внутреннего кармана его мантии моментально показался темный платок, которым он усердно и показательно стал вытирать руки. В ответ она со злобой и болью смотрела прямо в глаза мужчины из-под взъерошенных волос. Казалось, она вот-вот заплачет от боли и обиды, что переполняли все ее тело. Но Гермиона была сильнее всего этого. И уж точно она не даст такой радости Темному Лорду, как вид ее заплаканной физиономии, вот еще!       — Ты… не сделаешь, — прошептала шатенка твердо. Хоть и сомневалась в каждом слове.       «Он сделает» — проговорили в голове. Адара, кажется, даже сожалела…       Он даже не услышал.       — Надеюсь, этого хватит, чтобы ты стала послушной. — Темный Лорд упивался своим превосходством над девушкой. Глаза его поблескивали ехидством и кровью. И, кажется, он был бы рад даже больше, если бы девушка в самом деле ослушалась его.       А Гермиона понимала, что теперь сделает все, что он скажет. Только бы не увидеть остекленевшие глаза родителей…или Гарри…или Рона, само собой. Возможно, шатенка была бессильна тут, но… Она действительно не собиралась обеспечивать Темному Лорду легкую жизнь с ней. Не собиралась быть его марионеткой, как и обещала Дэмиану. И уж точно не хотела оставлять последнее слово за Ним.       — Хорошо, я буду послушной.       Кажется, Волдеморт даже разочаровался таким ответом шатенки. Ему-то думалось, что она все же порычит (словно маленькая дворняжка) немного дольше, а оказалось… Очередная бессильная пустышка. Глаза Темного Лорда вмиг утратили весь огонь, оставляя лишь замогильный, скучный холод. И сам он принял вид несколько скучающий.       Но вдруг…       — Однако я не собираюсь быть ни собачонкой, ни рабом. И уж точно не заткну свой рот. Делайте что хотите с этим…хоть язык режьте.       А он вновь усмехнулся совершенно безумной змеиной улыбкой. И все же девчонка была не так проста… Ехидная, прямолинейная и абсолютно, до смешного бесстрашная. Да, Темный Лорд действительно любил, когда ему безропотно подчинялись. Но еще больше он любил подчинять. А на эту непокорную, кажется, будет интересно искать управу.       Голубые глаза вновь загорелись в предчувствии. Наконец-то появилось хоть что-то интересное в его жизни.       Гермиона же переполнялась самодовольством, смотря на изменения в облике Лорда.       — Ну, магглы, ровно как и магглами порожденные, и созданы для того, чтобы быть рабами избранных магией… — девушка в момент сузила глаза и сжала руки в кулаки. Как будто она могла его ударить… — во всяком случае, так говорил мой предшественник, Грин-де-Вальд.       — Грин-де-Вальда победили. Ровно как победят любого, кто разделяет его идеи, — кажется, сейчас гриффиндорка была готова выхватить волшебную палочку и вступить в поединок, так ее переполняла злость и обида от осознания несправедливости мира. — Он был слишком самоуверен. А, как показывают наблюдения, такой же самоуверенностью, в разной степени запущенности, обладают все темные волшебники…       — Я много чему научился у Грин-де-Вальда, девочка. Но я не он. Грин-де-Вальд был слишком глуп и самонадеян — надеялся подчинить всех магглов своей воле. Я пойду по другому пути… Несколько отличному и, несомненно, жестокому. Самоуверен ли я? Да. Проиграю ли я так же, как мой предшественник? Думаю, нет. И, так что же ты будешь делать, когда я осуществлю свои планы? — «если будешь жива к этому моменту, конечно».       «По другому пути…» — Гермиона отнюдь не была наивной. Он уничтожит их всех — магглов и грязнокровок. Чтобы, в конечном итоге, маги выродились из-за кровосмешения. И в ее душе зародилось еще больше презрения к этому жалкому недо-человеку.       В голове послышалось ехидное хмыканье.       — Вы… — нет, не так. — Ты ни за что не победишь. Грин-де-Вальд имел хоть каплю достоинства, ты же — ничтожен.       А затем развернулась и ушла, позабыв про книги. Она попросит у Олив принести их. Позже, когда будет сидеть в комнате, ощущая как ненависть к Темному Лорду расползается по сосудам вместе с кровью и обволакивает сердце, заставляя его пылать еще сильнее.       Его же сердце было холодно и черство, как и всегда, но липкий и, несомненно, сладкий интерес витал где-то в легких, словно табачный дым от сигарет, которыми он любил баловаться в юношестве. Она назвала его ничтожеством? Ха, это было весьма дерзко. Ему нравилось.       — Дэмиан, свяжись с Рабастаном и поинтересуйся, когда его новобранцы будут готовы к настоящему рейду.       О, он найдет на нее управу.

***

      — Хей, Олив! — настойчиво будят женщину, развалившуюся на диване в гостиной. И, кажется, никому нет дела до того, что у той была весьма тяжелая ночка за оценкой состояния и сменой компрессов.       — Лив-Лив! Лив-Лив! — смеются       — «Оливия», просила же! — сквозь полусон тянет блондинка, изворачиваясь в попытках уйти от рук мужа. Черт побери, как он ее достал!       — Ладно. Оливия, не соизволите ли вы встать и отправиться хотя бы в спальню, ибо уже вечер. А еще лучше — прошествовать со мной на кухню и поесть хоть что-нибудь за весь день. — Ехидно и заботливо тянет Дэмиан.       — Как уже вечер? — она резко вскакивает с дивана и чуть не врезается лбом в слишком близко наклонившегося мужчину. — Я же собиралась сделать несколько зелий для Мии!       — Кстати о ней… — протянул Дэмиан, складывая руки на груди. — Как ты и думала, твоя Мия полезла исследовать замок. Ну и залезла в левое крыло…       — И что же? — встрепенулась блондинка, откидывая растрепавшуюся косу за спину.       — Я нашел ее, когда она собиралась шагнуть в кабинет Тома. В тот момент, когда сам Том был в нем и видел десятый сон. Черт, это было очень опасно.       — Шагнуть.? — не поняла Оливия, нахмурив брови. — То есть, ты хочешь сказать, она смогла открыть дверь в кабинет Томаса? Минуя все.?       — Да, минуя все черт-знает-сколько защитных заклинаний. Это и настораживает меня. В остальном Гермиона — милая, умная девушка, хороший собеседник… — он пожал плечами.       — В ней много силы. Это хорошо. Только так она сможет противостоять характеру Томаса. Но, неужели это все Ее сила? — в сердце женщины вдруг вспыхнула яркая, светлая надежда. И Дэмиан почувствовал это.       — Я смог прочесть магический фон девушки. Но это не совсем похоже на ее магию. Ее фон был куда как сильнее и сметал все на своем пути подобно цунами. Магия Гермионы же менее колючая, больше греет, нежели жжет. Но не думаю, что она так долго практикуется в магии, чтобы открыть все способности своего ядра.       — Но сходства же есть?       — Да, у них у обеих фон двоякий. И след магия оставляет замогильно-холодный.       Огненное и ледяное. Так было всегда на памяти Олив. То смеется и обнимает всех вокруг, даруя тело и надежду, то рвет на куски оппонента с особой жестокостью и холодностью.       — Лив-Лив! Смазливая-пугливая! — и всем вокруг вмиг становится неудержимо смешно. А она лишь проходит мимо, опустив голову. «Уроды» — думает. И считает слишком высокой честью для всех этих насмешников ответить. Но слова все равно — ранят.       — А, может, счастливая? — доносится голос из толпы.       И зачем говорит только? Вмешивается не в свое дело и будто даже защищает. Какой смысл, если этому прозвищу не первый год уже? Глупая Гриффиндорка! А на душе вмиг становится тепло, когда плавная фигурка занимает место рядом с правым боком, облокачиваясь на плечо подруги.       — Слушай, а станешь говорливой? А то мне скучно!       И все же нет, ничто в мире не заставит Оливию перестать надеяться, что Гермиона хоть немного, но — Она. Потому что Она была для Маркэль словно Томас для Дэмиана.       И в ушах стучится:       — Лив-лив… Лив-лив

***

      Гермиона поняла, насколько хочет спать, только когда ее голова коснулась подушки. А дальше — как всегда…       Серьезный черноволосый парень с искристыми глазами и с совсем нечасто появляющейся нахальной улыбкой. Девушка в мантии Слизерина под ручку с Гриффиндорцем, что входит в гостиную Львов как в гостиную собственного факультета — и никто уже не удивляется и не кривится. Широкоплечий мужчина во главе длинного стола — как всегда для посторонних хмурый, но для тебя улыбнется усталой, но любящей улыбкой. Двое юношей с сапфировыми глазами вновь ругаются между собой, на одном из них мантия с вышитой сбоку серебряной короной во всполохе молний, на руке же другого, которую тот тщательно прячет — татуировка змеи, обвившейся вокруг кубка. Мальчик и девочка лет восьми в дорогих одеждах с иголочки танцуют в просторном зале, причем делают это столь виртуозно, что, кажется, с рождения танцевали вальс и улыбаются. А затем — один мальчик, повзрослевший года на два, а, кажется по глазам, что лет на пять. И много, слишком много крови и ярких вспышек заклинаний. И трупов — их тоже столько, что не счесть.       Гермиона, конечно, утром все это не вспомнит.       Но не Адара.       Она смотрит этот непрекращающийся фильм уже несколько часов подряд. Она не может закрыть глаза и не может уйти куда-нибудь в дальние отделы подсознания. Ей не позволяют.       Она смотрит этот непрекращающийся фильм и уже даже не плачет. Ей хочется разорваться на тысячи кусочков, только чтобы не видеть этого всего. Ей хочется чтобы никто больше не переживал всего этого. Сколь бы ни была крепка ее ненависть.       И она еще сильнее хочет начать все сначала.       Поэтому Адара осмелится попросить помощи. Впервые, наверное, в жизни.       И, так уж и быть, брюнетка не будет трогать Гермиону пока. Она будет лишь наблюдать…       …как Камень уничтожит ее жизнь. Или же Гермиона сделает это сама.

***

      Это было раннее утро, когда по всему поместью заиграла музыка. За окном лил дождь — а умелые пальцы выводили на клавишах фортепиано чарующе-тревожную мелодию. Эта мелодия настолько понравилась Гермионе, что та замерла, откинувшись на подушки и не шевелилась, внимая аккордам, как будто любое лишнее движение могло вмиг прекратить течение волшебной музыки. Девушка еще вчера заметила в большом зале рояль — но не могла подумать, что на нем всерьез кто-то играет. И действительно — кто же мог исполнять на инструменте такие композиции? Скорее всего это была Оливия. Гермиона решила так потому, что образ широкоплечего, массивного Дэмиана несколько не вязался с изящными мелодиями. Да и вряд ли он мог так проворно перебирать клавиши своими довольно толстыми пальцами. Ну, а Волдеморт…вряд ли бы он стал заниматься чем-то вызывающим столь приятные эмоции. Да и играли, судя по познаниям шатенки в музыке, что-то из маггловских композиторов.       Но все ее предположения разбились, когда на пороге комнаты появилась Оливия собственной персоной. Она несла поднос с завтраком и слегка покачивала головой в такт музыке, пританцовывая. Мелодия, между тем, вовсе не исчезла, а стала более подвижной и даже зловещей, перейдя в более низкие тональности. Видимо, тоже уловив эти изменения, женщина перестала танцевать и, возведя очи горе, вздохнула.       — Доброе утро, Миа! — проговорила светловолосая, аккуратно прикрывая за собой дверь. — Надеюсь, Томас своей музыкой не разбудил тебя слишком рано? Я вот подорвалась чуть ли не в пять, как только услышала первые аккорды. Не уверена, спал ли он сегодня вообще!       Женщина засуетилась, придвигая кресло и кофейный столик с подносом ближе к кровати. Гермиона же не могла найти слов после неожиданного заявления блондинки. То есть как это — «Томас своей музыкой»?       — Не удивлена, на самом деле, — насмешливо проговорила вторгнувшаяся в размышления Адара. — По опыту знаю, что самые бесчувственные тюфяки оказываются самыми увлеченными романтиками. Да, мировоззрение человека порой разрушить так легко…       И рассмеялась. А сознание Гермионы сейчас буквально разрывалось на части. Еще вчера язвящий человек, говоривший безумные и кровожадные речи, буквально заставляющий подчиниться себе — вдруг играл на фортепиано совершенно волшебные мелодии. Разве мог тот, по чьему приказу вырезаются целые поселения, тот, чьи руки не отмываются от крови невинных людей, мог этими же руками нести в мир столь невероятную красоту?       — Хей, ты там мозг-то не перегрей такими раздумьями, — все язвила Адара. — Ну, теперь, по крайней мере, ты знаешь, что нет в мире ничего одноцветного. Что все — смешение красок и оттенков.       Интересно, смешением каких красок тогда был сам Темный Лорд? Раньше Гермиона бы подумала, что красного и черного — крови и тьмы. Ну и, наверное, туда же можно было добавить немного льдисто-голубого — высокомерия и бесчувственности.       Но сейчас она была уже ни в чем не уверена.       — И часто тут музыка? — спросила Гермиона у Оливии, принимая у той из рук чашку чая.       — Когда как, — туманно ответила женщина. — Томас играет лишь тогда, когда хочет отвлечься от лишних мыслей, ну или, напротив, когда серьезно о чем-то размышляет. Сегодня, судя по музыке, как раз второй случай — он не экспериментирует с мелодией, когда находится в отвлеченном состоянии.       — Не думала, что такой человек как Темный Лорд будет заниматься чем-то подобным, — честно призналась шатенка.       — Тебе не стоит судить о Томасе, находясь рядом с ним столь малое время, — поморщилась Оливия и чуть прищурила глаза. — Я знаю этого человека уже не первый десяток лет и не могу сказать, какой он на самом деле. Может, дело в том, что я не так близка с Томасом, как Дэмиан…       — И все же — фортепиано и опасный темный волшебник как-то не вяжутся в моем сознании между собой.       — Темные волшебники тоже люди, так тебе скажу, — усмехнулась женщина. — Но, на самом деле, в наше время каждый уважающий себя дворянин должен был уметь играть на каком-нибудь инструменте — считалось проявлением хорошего тона, если за каким-нибудь званым ужином будет играть музыка, исполненная самим хозяином поместья или кем-нибудь из его семьи. Поэтому я научила Томаса играть на фортепиано, по его просьбе, конечно.       — И что, Дэмиан тоже играет на каком-нибудь инструменте?       — Да, он флейтист, — и блондинка рассмеялась, увидев удивленно расширившиеся глаза Гермионы. — Правда, я не видела флейту в его руках вот уже лет двадцать. О, да, еще он как-то в юности баловался игрой на маггловской гитаре, чем несколько побешивал как самого Томаса, так и напыщенных аристократов вокруг. Веселое было время.       Оливия как-то особенно горестно вздохнула и отвела взгляд, поднимаясь с места и собирая на поднос пустые тарелки. Наверное, думалось Гермионе, женщина вспомнила что-то особенно светлое и радостное, что было в ее жизни и по чему она очень скучает.       — Адара, как думаешь, о чем вспомнила Олив? — тихо обратилась к брюнетке гриффиндорка, стоило только Маркэль закрыть за собой дверь.       — О друзьях, я думаю, — и тоже вздохнула как-то горько-горько.

***

      Постучаться в итак открытую дверь казалось для Оливии почему-то лучшим решением. На самом деле, она не думала, что мужчина услышит ее сквозь завесу музыки. Но он услышал. И, отняв руки от инструмента, вопрошающе воззрился на нее.       — Я думаю, тебе не помешает выпить немного травяного чая, — Оливия улыбнулась совсем непосредственно и приблизилась к брюнету, протягивая тому чашку ароматного напитка. — Я добавила немного шиповника, как ты любишь.       — Неужели все же заботишься обо мне? — хмыкнул мужчина взял чашку в руки, неспешно отпивая горячий чай. — На самом деле, мне хватает одного Дэмиана, пытающегося быть моей нянькой. Нянька Темного Лорда… Мерлин, как ужасно это звучит!       Женщина улыбнулась, вторя улыбке друга. Но чай пить пока не спешила.       — Я всего лишь не хочу, чтобы ты во внезапном приступе безумия разгромил пол поместья. Я ведь тут практически живу, сам понимаешь. И, да, знаю, мы жутко раздражаем тебя своим присутствием в твоем доме… Но сам, понимаешь, наше поместье…       — Да, понимаю, — усмехнулся брюнет, залпом допивая оставшиеся две трети чая. — Сам же сделал из него что-то вроде «штаба».       Он чуть встряхнулся, разминая затекшую от долгого сидения спину, а затем вновь положил руки на клавиши. Видимо, он находился в раздумьях о том, что бы еще такого сыграть.       — Твоя музыка очень понравилась Мие, — как бы между делом ввернула Оливия.       — Что же, тогда девочка обладает не таким уж мерзким вкусом. И какова же была ее реакция на личность музыканта? — в тоне голоса скользнул интерес.       — Шок. Ты перевернул ее мир, несомненно. Думаю, она следующие несколько дней от тебя шарахаться будет, — а затем вновь, невзначай, ввернула, — а сыграешь ту самую?       — Какую из двух?       — Ту, которая на две руки рассчитана, конечно. Сейчас я не в особом настроении что-то с тобой играть. Хотя я, естественно, не сомневаюсь в твоих способностях. Темный Лорд же может ради песни две лишние конечности отрастить ну, или ногами научиться играть, — Оливия уже откровенно насмехалась.       — Я уже говорил тебе, что цирк в соседнем городе разыскивает клоунов? Думаю, ты идеально подойдешь, — вздохнул мужчина и, не слушая дальнейших возмущений женщины, принялся наигрывать ту самую…       Этой мелодии научила его когда-то, когда он только начал играть, Оливия. Это был словно гимн — песня переполненная свободой и величественных, тягучих нот. В ней были и воздушные просторы, и леса, и шумные города. И, несомненно, под эту музыку бы идеально подошли какие-нибудь величественные слова о свободе и чести.       Оливия слушала эту музыку с замиранием сердца. Знакомые аккорды рвали душу, а стихи, написанные очень дорогим ей человеком под нее, так и вертелись в голове:       …Когда-нибудь мы прокричим на все лады       О том, что мы — свободны…       …Мы прокричим, что торжествует доброта       И что душа есть показатель человека…       …Мы развернем бескрайний флаг свободы слова…       …Низвергнем мы с престола короля…       — И под свободу слова падет король с престола… — прошептала, глядя в пустоту, блондинка.       А затем помотала головой, отгоняя от себя непрошенные мысли. Что-то в последнее время она слишком сильно предается воспоминаниям. Это был какой-то нехороший знак.       А тем временем мужчина кончил играть и стал как-то более вяло себя вести. Провел рукой по волосам и потянулся, а затем встал, чуть пошатываясь, и хитро посмотрел на женщину рядом с собой.       — Действенное снотворное ты мне в чай подлила, да? Так скоро подействовало, — он ухмыльнулся и побрел к лестнице на второй этаж, намереваясь отоспаться в кресле около камина у себя в кабинете. — Что ж, мне действительно не мешало бы поспать немного.       Оливия и не надеялась, что он не почувствует в чае привкус снотворного. Однако она думала, что тот сразу пошлет ее куда подальше со своим чаем. А он, вот как… Значит, действительно всю ночь не спал.       И все же он слишком много думает…

***

      Вспышка света озарила огромный янтарный зал, и в центр вышла Она. Это была молодая девушка, одетая как королева, в шелка и бархат, вышагивающая величественно и степенно и смотрящая на мир парой глаз цвета виски. Руки ее были сплошь покрыты паутиной каких-то странных татуировок, чем-то смахивающих на следы от веревок. Она огляделась вокруг и будто бы даже вздохнула с облегчением. А затем нахмурилась и бросилась бежать вверх по лестнице.       Нужно было поторопиться. По ее расчетам, она сможет пробыть в замке всего-то несколько жалких минут, после чего заклятье вытолкнет ее отсюда навсегда. А нужно было сделать так много. С этими мыслями девушка ворвалась в маленький кабинет и стала что-то искать в шкафчиках, уставленных вокруг огромного дубового стола. Но вдруг тяжелая дверь приоткрылась снова, впуская нового гостя в комнатку.       — Ми-миледи.? — вскрикнула появившаяся в проеме фигурка в белом платье на манер греческой тоги. Ее большие карие глаза потускнели, а каштановые волосы находились в полном беспорядке, давно не знавшие расчески. Но, несомненно, это была Миллиана.       — Да-да, Ил, я тоже рада тебя видеть… — пробормотала девушка все еще роясь на полках и кусая губы от досады. Затем она повернулась к другой и, смерив ее оценивающим взглядом, спросила, — ты не помнишь, куда я дела любовную эссенцию, которую готовила дня три назад?       — Эс-эссенция? — непонимающе вопросила все еще находящаяся в глубоком шоке шатенка. Поморгала немного глазами и задумалась, начиная что-то припоминать. — Кажется, я, когда убиралась последний раз, положила ее в кладовую.       — Кладовую?! — вскрикнула в отчаянии кареглазая. Оставалось не так много времени, а кладовая находилась в подвалах двумя этажами ниже. Но она призвала себя успокоиться. Все успеется, да. Все определенно успеется.       И она выбежала из комнаты, проворно стуча каблучками о каменные ступеньки. И, была уверена, сзади нее так же бежит и Миллиана. Когда до кладовой оставалась лишь одна довольно крутая лестница, девушка обернулась и попросила у другой подождать ее здесь, прямо перед ступенями.       Что же, скоро бутылек со светло-голубой жидкостью был в руках кареглазой и та, в общем-то могла выдохнуть спокойно. Как вдруг почувствовало, что что-то невидимое тянет ее обратно из замка. Это было проклятье. Поэтому надо было быстрее кончать со всем этим.       Девушка вновь поднялась вверх по лестнице к покорно ждущей ее хранительнице. Та встрепенулась, а глаза ее загорелись радостью. Кареглазая улыбнулась ей в ответ. Вот уж кто действительно продолжал любить ее после всего того дерьма, что она совершила. И хотелось бы, чтобы так и продолжалось, но…хватит ли у Миллианы терпения и доброты?       — Ил, я не могу оставаться здесь больше, — она положила руку девушке на плечо, а затем чуть приобняла, чувствуя, как подрагивает от рыданий тельце в ее руках. — Ты правда очень много значишь для меня. И, прости.       И толкнула ее в сторону лестницы, уже не слыша стук упавшего на камень тела. И хруста костей.

***

      — И…Олив? — нерешительно окликнула Гермиона блондинку, уже собравшуюся выходить за дверь спальни. Та повернулась и, кивком попросила продолжить. — Не могла бы ты принести мне пару книг из библиотеки, раз уж я не могу сходить в нее сама?       — Да, конечно, — пожала плечами женщина. — Только скажи, какие.       И она даже не стала спрашивать, почему девушка не попросила проводить ее в библиотеку. Наверняка та не хотела лишний раз встречаться с Томасом. Ну, в общем-то, это был ее выбор.       — Серьезно? Спасибо тебе! — горячо поблагодарила шатенка, чуть улыбнувшись. — Мне бы что-нибудь по толкованиям и…       А затем внезапно замолчала. Что-то внутри будто оборвалось, сломалось. Будто кто-то вмиг проделал огромную дыру в ее сознании. Девушка схватилась за голову и мелко задрожала, чувствуя, что голова становится все тяжелее, а глаза закрываются.       — Гер…ио…а? Ч…о с то…й? — послышалось словно сквозь вату.       Затухающим взглядом шатенка посмотрела в обеспокоенные глаза перед собой и…исчезла.       Оливия готова была немедленно бежать за лекарствами и вытянула палочку, чтобы провести диагностику организма девушки. Древко чуть подрагивало в изящных руках, в горле стоял ком. Нет, все же она становится размазней вне боевых действий, даже палочку ровно навести не может. Но…       Ореховые глаза приоткрылись. И чуть сверкнули, вторя совершенно счастливой улыбке. Девушка приподняла руку на уровень глаз и сжала-разжала пальцы, будто проверяя их наличие. А затем — засмеялась. Почти безумно.       Блондинка опасливо вгляделась в эти глаза. Но они не были девушки, что была здесь тремя минутами ранее. И подумала, что точно спит.       — Здравствуй, Лив-Лив.       И видит совершенно дурной сон.       Палочка медленно выпала из рук женщины и в оглушающей тишине приземлилась на пол с глухим треском. Воздуха вмиг стало слишком мало.       — Ми? Как…?       Бросилась вперед и чуть не задушила в объятьях, слушая родной, милый сердцу смех.       — И все же ты постарела, Олив. Стала слишком сентиментальной, — приговаривала кареглазая девушка, стирая пальцами слезинки со щек подруги. — Стоило променять темную мантию на пышное платье и что? Совсем расклеилась.       — Небеса, я так скучала! — заходилась в рыданиях Оливия.       — Ты бы знала, как скучала я, — и тяжело вздохнула. — В Пустоте и остается только что скучать… Но, послушай, у нас совсем нет времени на сантименты сейчас. Я смогла лишь ненадолго вырваться к тебе.       Девушка отстранила от себя подругу и, взяв ее за руки, серьезно и решительно посмотрела той в глаза. Огонь горечи и почти ненависти горел в ореховом море.       — Сейчас я не живу, к сожалению. Мой дух существует в безвременьи. Но я могу вернуться сюда, в мир живых, если это тело освободится. Когда их с Томом связал контракт, я подумала, что спасена, но… — она выразительно отвела глаза и сжала пальцы в своих руках. — Из-за того, что я попыталась помешать, старик заключил меня в разум этой девочки. Так что я не смогу больше ничего сделать, кроме как смотреть. А это…очень больно, смотреть на Тома и не сметь коснуться, не мочь подшутить над Дэмом и поговорить по душам с тобой.       Оливия слушала ее, затаив дыхание, а слезы так и не хотели иссякать. Вот уже казалось, что все хорошо, что дорогой ей человек вернулся оттуда, откуда возвращаться нельзя, но им снова мешают. Черт, должен же был быть выход?       — Я как-нибудь могу помочь тебе?       В ответ шатенка кивнула.       — Лив, я попрошу в первый и последний раз в своей жизни… — она вздохнула, решаясь. — Спаси меня. Только на тебя я смогу положиться.       Женщина вскинула голову, неверяще смотря на подругу. Человек, который всегда и все делал сам, даже в болезни предпочитая самой себе компрессы ставить, сейчас просил кого-то о помощи. Это действительно была безвыходная ситуация и крайний случай.       — Мне нужно устранить, как бы это ни было печально, эту девочку. Но так, чтобы не навредить Тому, само собой. Я уже придумала, как сделать это, но исполниться мой план может только с твоей помощью. — Девушка перевела дыхание, чтобы продолжить. — Ты ведь помнишь про последнее испытание? Я узнала у хранителя, что последнее испытание всегда одно и то же у всех, просто мало кто до него добирается.       О, Оливия знала про последнее испытание. И, несомненно, если они — Гермиона и Том доберутся до него, им будет очень тяжело. Да, то что планировала Ми, было очень жестоко, судя по всему.       — Мне нужно, чтобы девочка влюбилась в Тома без памяти. Только так она пожертвует всем ради него. Только так я смогу вернуться. Лив, я ведь знаю, ты мастер сводничества, — и ухмыльнулась, весело заблестев глазами. — Тем более, у меня есть кое-что, что тебе поможет.       С этими словами шатенка выпустила руки подруги из своих и, сложив ладони вместе, что-то зашептала, хмурясь. А, когда раскрыла ладони, в них лежал маленький пузырек с нежно-голубой жидкостью.       — Это любовная эссенция, созданная лично мной. Она не имеет вкуса и запаха, не выверяется никаким индикатором или заклинанием. Достаточно всего капли в чай раз в день, чтобы чуть-чуть увеличить симпатию девочки. Всего лишь добудешь волос Тома и добавишь в зелье, оно само растворит его.       Девушка вручила в руки все еще находящейся в смятении подруге пузырек.       — И не говори ничего Дэму. Он ни за что не пойдет против Тома и против девочки ради меня…       Ее глаза наполнились грустью и решимостью.       — Я надеюсь на тебя, — и улыбнулась, как может только она, Адара Блэк.       Это было очень, слишком жестоко по отношению к Гермионе — думала Оливия. Это было мерзко, нечестно и несправедливо — твердили и мозг, и подсознание. Это подло — вопили честь и воспитание.       Но сердце, глупое сердце Оливии уже все решило само.       Женщина сжала в руках зелье и наклонила голову, улыбнувшись.       — Уже скоро мы снова будем вместе. Обещаю.       И только тогда глаза шатенки вновь поблекли.       Глупое сердце Оливии вновь горело надеждой.