Белая музыка революций.

Белая гвардия, белый снег… Декабрь, 1919 г.

Илья сдерживает шумный вздох, жмурясь и морщась от прогорклого вкуса водки. Та нестерпимо обжигает глотку и бухает вниз, в пустой желудок, по пищеводу, оставив гадкое ощущение внутри. Внутренняя пустота так и остаётся нетронутой, как бы он не старался заполнить. Закашлявшись, мужчина кутается лишь теплее в свою изношенную шинель, с чужого плеча. Она ему велика на размер — но на войне выбирать не приходится. Спасибо уж на том, что ему нашли хоть что-то. — Ну-с, товарищ Курякин, что ж вы так? — Тяжёлая ладонь опускается на плечо — и, подняв голову, тот сталкивается с колючим взглядом комота*. — Не учёный, что ли, пить? Так это ж поправимо! Илья не успевает даже ответить, как товарищ Свистов садится напротив, вынимая блестящую флягу из своей новенькой формы, которую выдали буквально недавно. Подарок в честь повышения. Илья с тоской осматривает ровные строчки и плечи по размеру: его-то шинель ему пришлось подлатать хорошенько, на что ушло пару дней и целых два царских рубля из запасов. — У меня, конечно, не заграничный портвейн с выдержкой под полвека, но тоже неплохое пойло, что буржуазные морды позавидуют. — Комот заговорщически подмигивает, разливая по железным кружкам буроватую жидкость. — Ты это… Раскис-то чего? — Всё в порядке, товарищ. — Илья кивает сам себе и, не дожидаясь собеседника, пьёт залпом, а после громко ставит кружку на стол, утыкаясь носом в сгиб локтя. Судорожно втягивая промозглый воздух сквозь пропахшую порохом ткань, он старается смахнуть выступившие слёзы и не сталкиваться взглядом со Свистовым, который смотрит пристально, будто пытается в душу заглянуть. Впрочем, души не существует. Это антисоветско. — Ты, Курякин, не чуди. Нам нужны стойкие кадры, чтобы строить лучшее будущее. — Я построю, будьте уверены. — Блондин смотрит упрямо, хотя внутри бушует шторм разрывающих эмоций. Тот лишь снисходительно хмыкает себе в усища, будто знает, что у Ильи на ду… В голове творится. — Идите, товарищ, прогуляйтесь. Ночь сегодня ясная. Негоже засиживаться, заодно ум хмельной проветрите, авось и думы ваши грустные сами порешаются. — Разрешите идти, товарищ командир? — Ишь, как фамильярно-то. Иди уж, нечего тут с кислой миной сидеть. — Илья послушно поднимается на ноги, хоть те от выпитого уже не так уж и послушны. — Киснуть коли будешь, так в щи тебя бросим. Довольный своей шуткой, комат начинает ржать на весь зал, вызывая недоумённые взгляды окружающих, а Курякин, дежурно улыбнувшись, спешит к выходу сквозь узкие проходы меж скамеек, на которых, сгорбившись, сидят уставшие красноармейцы. На улице и вправду ясно, хотя полдня мела пурга да кружил снегопад. Нетронутый снег пуховой периной возлегал на тропках и в свете тусклого газового фонаря переливался, вызывая ненужные воспоминания о рождественском Петербурге и пушистой ёлке в гимназии. От этих мыслей невыносимо хочется курить, чему мужчина тут же потакает, вынимая из внутреннего кармана самокрутку и последние спички. Сизый и крепкий дым, клубясь, тут же вызывает приступ кашля и странное моральное удовлетворение. Ничего, ему говорили, что это в первое время курить гадко, а потом свыкнется и легче будет. Первые затяжки идут с трудом — но тот терпит едкий дым с каким-то твердолобым упрямством, рассматривая небо, усыпанное звёздами. Когда-то вот так же… — Нет, Курякин, не смей, — зло шепчет он сам себе, помотав головой, будто это поможет вытрясти ненужные, надоедливые мысли и картинки из прошлого. Только вот не помогает. И от сигарет легче не становится. И от алкоголя не забывается тот ледяно-колючий взгляд васильково-голубых глаз, с которыми он сегодня столкнулся; та знакомая усмешка и его первая осечка — не потому, что ошибся, а потому что не хотел попасть в цель. Впервые за два года красная звезда будущего счастья его перестала греть.

***

Сизые сумерки прошлых лет Робко крадутся по переулкам. 1909 г.

Впервые он сталкивается с этим взглядом в гимназии — и тот ему не нравится, будто уже тогда мальчишеский ум подсказывал опасность этой связи. В Наполеоне Соло было лживо всё. Хотя бы, например, его манера произношения своей фамилии. На деле же он был Соловьёвым — и когда его так звали, — будь то ученики али преподаватели, — он снисходительно улыбался, будто прощал глупость обращающегося к нему, коль тот не может запомнить, как ему больше по нраву. Его аристократичная внешность и притворство никак не вязались с его драчливым и хулиганским нравом вне гимназии. Весь идеальный для учителей, прекрасно владеющий французским и безмерно гордящийся дворянством по линии матери, он был отвратительнейшим типом для других учащихся. Наполеон совал свой нос в чужие дела — и не было ни одного события в стенах гимназии, про которое тот бы не знал. И за его молчание мальчишкам приходилось платить, иначе бы он донёс учителю. Казалось бы, вот вопиющая наглость — надо поколотить стукача всей гурьбой — и дело с концом. Но даже тут был обман. Соло казался изнеженным мальчиком с болезненной бледностью, которая лишь подчёркивалась его темными кудрями (которые, к слову, были непозволительно длинны для мальчишки, что придавало ему девчачий и капризный вид; и это тоже не нравилось Илье в нём), — но на деле он был быстрее и ловчее всех в классе, поэтому все запланированные взбучки срывались, так как тот умудрялся их обхитрить и смыться быстрее, чем они понимали, что опять остались с носом. Поэтому ребята из класса исправно на перемене отдавали Соло то копейки, что родители им дали в дорогу, то пряники или пирожки, что им были на обед. Илья, к счастью, ни в чём таком не участвовал, за что его можно было сдать. Воспитанный в бедной семье рабочего и портнихи, он приходил в гимназию исключительно за образованием, ведь мать говорила, что то ему поможет хорошо устроиться. Отец, конечно, был против, считая, что прогимназных знаний тому хватит, а потом и на фабрику подмастерьем можно, но всё же в итоге сдался маменьке, не выдержав её причитаний. Поэтому Курякин старался не подводить ожидания родителей, чтобы те не оказались напрасными, ведь он мог бы уже зарабатывать для семьи, а вместо этого прохлаждался в пыльных классах за учебниками. Наполеон ему не нравился своим двуличием — но и конфликтовать он с ним не лез. Относился к его существованию даже с некой философией — мол, комары ж живут, кровь сосут, людям жизнь портят, но природа не просто так тварь эдакую выдумала — вот и Соло для чего-то в этом мире нужен. И так бы оно и длилось, если б однажды тот не застал Наполеона за мерзким занятием. Был холодный декабрь — и в тот день небо над Санкт-Петербургом весь день нависало тяжело-свинцовой пеленой, изредка позволяя тусклые лучи солнца. Ветер стучал во все окна громко и гудел да завывал, пробравшись сквозь плохо забитые паклей щели в рамах. Курякин спешно шёл в класс, неся белые прямоугольники мела, которые мелкой крошкой уже осыпались ему на брюки школьной формы. Он всю дорогу от кабинета завхоза боролся с соблазном сломать хоть один из брусков с тихим хрустом, хотя знал, что учитель именно это и сделает первым делом, чтобы продолжить писать на доске. Что-то было умиротворительное в запахе мела, а когда тот крошился, то запах усиливался. Остановившись у раздевалок, мальчик осмотрелся по сторонам, наконец-то решившись сделать своё преступное дело — но шорох меж одежды испугал его. Обернувшись, Илья увидел, как кто-то ходит между вещей и шарит по чужим карманам. От подобной наглости он даже оторопел на миг, не зная, как ему поступить: то ли дворника звать, то ли к директору бежать. Да и пока бежать будет — преступник ведь скроется, а его ещё накажут, что он обманывает взрослых. — Эй! Ты что там творишь? — Голос даже немного охрип от странного волнения, смешанного с чувством страха и злости. — Я сейчас учителя позову. Из смешения тулупов и полушубков высунулась знакомая макушка, а потом и вовсе появился весь виновник. Наполеон Соловьёв. Илья аж задохнулся от возмущения: мало того что тот у себя на поводке всех держит, так и по карманам шарит! — Я у себя в кармане просто деньги забыл, хотел забрать, чтобы не обворовали, так что нечего тут орать, Курякин. — Брешишь, гад, ты там долго копался! А ну выворачивай карманы! — Вот ещё, я что… — Договорить Наполеон не успел, потому что Илья, преодолев вмиг расстояние между ними, схватил его за шкирку. — Ты белены объелся?! — Я сказал — выворачивай карманы, Соловьёв! Вместо ответа он получил кулаком в нос. Нестерпимая жгучая боль тут же заполонила всё — и Илья отшвырнул от себя мальчишку, хватаясь за кровоточащий нос. — Гнида, — выдавил из себя тот в ответ на удар. — Урод полудворянский! Беспородная шавка ты, а не дворянин, Соло! Буквально слова слетели с его губ, как тот набросился на него с кулаками, — и впервые Курякин увидел Соловьёва без маски безразличия, с которой тот всегда приходил в гимназию. Но времени думать об этом совершенно не было, потому что если Наполеон и был слабее, чем мальчишки дворовые, но зато бил по самым болезненным местам. Подхватив Наполеона, Илья повалил противника на спину, подминая под себя, — и тут он увидел, что возле них валяются знакомые рукавицы. Немного потёртые и со звездой на тыльной стороне, а внутри них — тёплый и мягкий кроличий мех. И знал он это так хорошо, потому что это его рукавицы-то были. Их ему мать на Рождество в прошлую зиму подарила. Свою шаль продала ростовщику за полрубля, хотя стоила та целых полтора, чтобы купить ему их. Январь в тот год вышел лютый — и потом два месяца мать хворала, а Илья себя корил, ведь не стоили эти рукавицы здоровья материнского. Злость и гнев алой волной захлестнули его от осознания, что Наполеон их хотел у него украсть. — ТЫ! — На секунду на лице Соло проскользнул испуг — видно, настолько злость исказила лицо Курякина. Но это расплавляющее, жгучее чувство, накрывшее Илью с головой, уже было не остановить просто так. Остановили его лишь учитель с дворником, еле растащив их в разные стороны. У Наполеона уже синел фингал под глазом, а Илья всё одёргивал порванный пиджак, то и дело утирая кровь из-под носа. Любопытные головы учеников торчали из кабинетов — и разносились смешки по гулкому коридору. Им бы Илья тоже наподдал — да вот только учитель, схватив его за правое ухо, а Соловьёва — за левое, уже тащил их двоих к директору, тем самым ещё больше потешая учеников.