Белая музыка революций.

— Отвратительное, просто отвратительное поведение, — твердит директор, то и дело нервно потирая руки, изрезанные тысячей морщин. От возмущения у него дергается губа и проступают жвалки на лице, но воспитание не позволяет ему перейти на крик, — Вы можете объяснить, что не поделили? Илья шумно дышит, насупившись. В висках по-прежнему глухо стучит кровь от злости, но он молчит. И не особо понятно, что им движет. То ли подобие детского благородства, хотя откуда ему у него, у крестьянского-то, взяться, то ли бунтарский нрав обычного мальчишки. Даже если он и скажет что-то, то его слово против недо-дворянского будет значить ровно ничего, а потому сотрясать воздух просто так нет желания. Будь что будет, в конце концов, папенька давно твердил, что пора на фабрику подмастерьем, а не штаны просиживать. Кровь медленно продолжала капать на пол с его носа, а на пиджаке красовались темные багряные пятна. Мать долго будет причитать, пытаясь починить рукав формы, а может и вовсе проведет весь вечер в слезах, уж больно близко к сердцу она всё воспринимает от того хворает много в последнее время. — Так и будете молчать? — мужчина смеривает их взглядом, облизывая тонкие и сухие губы, — За драку вас могут отчислить, господа гимназисты. На этих словах Соловьёв как-то нервно дергается, но продолжает хранить молчание, что, конечно, удивляет Курякина. Разве такой подлюка, как Наполеон, может упустить шанс, чтобы выйти сухим из воды, подставив другого? Но мальчик молчал и лишь сжатые кулаки выдавали его беспокойство, а фингал под глазом уже расцвёл пурпуром, подчеркивая лишь сильнее его бледность. — Молодые люди, у меня нет на это времени, — выдыхает устало директор, вынимая перо из пузатого флакончика с чернилами, — Беря во внимание, что вы оба до этого не были замечены в чём-то подобном, то пока — лишь замечание. Бумага скрипит под нажатием руки преподавателя, но они так и не решаются нарушить негласный обет молчания. Лишь часы тихо и мерно отсчитывают своё, стоя на столе. — Естественно, просто так это вам с рук не сойдет. Три месяца вы вдвоём будете мыть класс после занятий. Надеюсь, что это поможет вам найти общий язык, а если нет и ситуация повторится, то беседа уже будет проходить с вашими родителями. Вам всё понятно? Курякин скупо кивает, не выдерживая, и утирая кровь с носа рукавом формы. Директор лишь вздыхает, смотря на мальчиков поверх очков. Ему явно хочется что-то ещё сказать, но он лишь сокрушённо качает головой, склоняясь снова над бумагой. — Возьмите, — мужчина протягивает сложенный листок в их сторону и, переглянувшись с Ильёй, Наполеон делает неуверенный шаг, забирая записку, — Ступайте в класс, но сначала приведите себя в порядок. Не подобает так выглядеть гимназистам. Те только и рады покинуть стены темного кабинета с затхлым запахом пыльных книг. Затворив дверь, они снова переглядываются, будто пытаясь понять, что у каждого в голове, но трель звонка окончившегося урока их прерывает, и, вздрогнув, Соло спешно направляется в класс, пока ученики россыпью вываливаются в коридор, шумя и смеясь. Илья тяжело смотрит тому в спину, покуда тот не исчезает из вида в однообразной толпе гимназистов, а после, прихрамывая, тащится в уборную, чтобы смыть кровь хотя бы с лица.

***

— Прости, что пытался обокрасть тебя, — Илья оборачивается, оторвавшись от мытья школьных досок. Весь остаток дня они молчали и игнорировали друг-друга, поэтому извинения со стороны мальчишки были неожиданностью. — Бог простит, — бурчит тот себе под нос, который ещё ныл тупой болью, и, смерив виновника этой самой боли хмурым взглядом, возвращается к своему занятию. Воцаряется вновь тяжёлое молчание. Где-то на улице шумят мальчишки, играющие в снежки, а по коридору разносится какой-то незатейливый ноктюрн, который кто-то разучивает в музыкальном классе. — А если не простит? — совсем тихо спрашивает Наполеон, спустя пару мгновений, будто обдумывал услышанное. Курякин тяжело вздыхает, потому что меньше всего сейчас он хочет общаться с тем, но кого это волнует? — Ты мне объясни вот что, — отложив влажную тряпку, гимназист разворачивается, — Зачем ты воруешь, да ещё у своих товарищей? Стыд совсем потерял? Или, раз дворянская кровь в твоих жилах, то всё можно? На словах о дворянстве Соловьёв как-то криво изломанно улыбается, упираясь подбородком на ручку швабры, держащую в руках. — А сам как думаешь? — опять загадки и притворство, аж тошно. «Потому что гнида ты последняя» хочется ответить, но не хватало им новой драки ещё. — Ты мне зубы не заговаривай, а отвечай лучше. А то я ведь могу вернуться к директору и сообщить, почему мы подрались. Лицо мальчишки на этих словах сразу же вспыхнуло злым румянцем: — Ты не посмеешь, Курякин. Тебе никто не поверит! — О, вот как? Проверим? — Илья хмыкает и идёт к дверям, но чужая рука перехватывает его запястье, когда он тянется к дверной ручке, — Убери свои грабли, Соловьёв. — Я скажу, — почти умоляюще прошелестел, отчего даже стало не по себе, учитывая какой гонор всегда был в голосе того, — Только поклянись, что никому не скажешь. — Не буду я клясться, тем более тебе! — мальчик выдергивает руку, но, столкнувшись с печальным взглядом васильковых глаз, всё же сердце дрогнуло, — Я ж не пустобрёх последний, чужие тайны выдавать. Только не юли и честно отвечай. — Хорошо, — брюнет вздыхает как-то совсем несчастно, пряча глаза в пол, — Я хоть и дворянской кровью, но за душой у нас ни гроша. Одно только название, что дворяне. Отец в своих канцелярских бумагах погряз, маменька хворает уже больше года. Доктор говорит, что ей надо на воды, на Кавказ, — голос начинает предательски дрожать, отчего становится неловко почему-то Илье, — А как, если денег не хватает уже даже на лекарства? Имение в суде отобрал двоюродный дядька, чертяка усатый, потому что дворяне мы по матушке, а это не считается. Потому и ворую… Чтобы продать и матери купить хотя бы маковых зерен… У неё чахотка… Кашель кровью… Рассказ прерывается всхлипываниями и становится невыносимо от чужих слёз и боли. Курякин рассматривает ободранные носы своих потёртых ботинок, испытывая неловкость и стыд за узнанное чужое личное-сокровенное. Слова тут не помогут, потому он молча протягивает носовой платок, когда всхлипывания постепенно стихают. — Спасибо, — чуть слышно, через судорожный вздох, благодарит Наполеон, утирая мокрые следы со щёк. На платке остались багровые следы крови после драки, но всё же лучше, чем ничего, — Если меня выгонят отсюда, то это убьёт матушку, поэтому, Курякин, будь человеком — никому не говори. — Ты планируешь и дальше воровать? — У меня нет другого выбора. — Выбор есть всегда, ты просто выбрал самый лёгкий путь, — нахмурившись, мальчик вышел из класса, оставив своего одноклассника в тишине кабинета.       Дома, он, конечно же, получил от отца и долго слушал причитания матери. Она даже хотела отвести его к лекарю, но тот отмахнулся — на нём всё, как на собаке заживает. И хоть день подходил к концу, тяжёлые мысли роем вились в его голове, после разговора с Соло. Чужое откровение не давало покоя вплоть до глубокой ночи и, не выдержав угрызения совести, Илья выбрался из постели. В потемках своей комнаты, мальчик вытащил копилку, подаренную родителями на поступление в гимназию. Он надеялся, что сможет купить матери пуховый платок и может даже красивую муфту, чтобы та больше не мерзла и не болела, но… Свинка-копилка в желтом свете уличного фонаря будто насмехалась над ним, поблескивая своими круглыми фарфоровыми боками: «Вот значит как? Чужая мать важней родной?» Но если мальчик что-то решал, то его было не переубедить. Треск разбитого фарфора в полуночной тишине дома Курякиных ознаменовал начало дружбы Ильи и Наполеона.