Zwei Herzen die brennen

      Проснувшись ближе к десяти часам и абсолютно не заботясь о своем опоздании, Рихард медленно встал с кровати и тут же ощутил, как в его голове происходит череда больших взрывов, сменяющих друг друга. Мужчина выругался и, как ни странно, не стал заверять себя в том, что больше никогда не будет пить. Обладая такой сумасшедшей жизнью, Круспе понял, что давать себе такие обещания бессмысленно.       Прошагав в ванную комнату, что находилась недалеко от его спальни, Рихард залез в душ, включил воду и полностью отдался прохладным потокам. С каждой минутой Круспе становилось все лучше и лучше, однако опоздавшее осознание вчерашнего вечера слегка омрачало его состояние. Поняв, что вчера они с Тиллем в очередной раз поругались, мужчина попытался вспомнить саму причину ссоры, но, увы, у него ничего не вышло. В его бедную головы закрались сотни вопросов, ответа на которых Рихард, как ни старался, найти не мог, и это еще больше злило его слегка истеричную натуру.       Выйдя из душа и посмотрев на настенные часы, Круспе окончательно осознал, что совести у него нет: репетиция началась еще в девять часов утра, а стрелки упрямо показывали 10:45, оповещая хозяина квартиры о том, что пора бы начать выдвигаться на «работу».       Позавтракав, вызвав такси и одевшись, Рихард прихватил свою любимую и вышел из квартиры. Оказавшись на улице, мужчина сразу же закурил, пытаясь успокоиться, и, сев в машину, отправился в место, что конкретно выводило его из себя в последнее время, не забыв сказать адрес узнавшему его таксисту. Понятно, что сама студия виновата ни в чем не была. Круспе раздражала та несобранность, которая была присуща почти всем его коллегам. Несмотря на то, что после сбора прошло добрых полтора месяца, группа все еще не могла собраться и начать работать, уделяя слишком большое внимание всяким глупостям и шуточкам, вроде той, что отпустил вчера Линдеманн.       «Блять», — выругался про себя гитарист, вспомнив о чрезмерном внимании Тилля к его заднице, и поспешил получить еще одну дозу никотина, который, несмотря на свои свойства, не помогает ему в последнее время должным образом. Круспе все чаще бывает раздражительным. Особенно утром, когда ему приходится вставать в такую рань и ехать в студию, чтобы провести там бесконечное, как ему казалось, число времени за очередной бессмысленной репетицией.       За эти два года «отпуска» Рихард не отдохнул, так как все время занимался своим собственным проектом, в чем его беременная пассия совершенно точно не помогала, а только добавляла хлопот. Поэтому теперь, вернувшись в ненавистный серый и дождливый Берлин, Рихард заливал свои переживания и усталость алкоголем, не понимая, что тот не сможет ему помочь.       Докурив сигарету, Круспе выбросил ее в открытое окно и показал водителю, что весь недолгий путь поглядывал на него, нужный поворот. Мужчина, не забыв заплатить, вышел из машины, захватил чехол с гитарой, что мирно покоился на заднем сидении всю дорогу, и поднялся в репетиционный зал, на ходу расстегивая свое черное пальто.       Открыв дверь, что вела к его постоянной головной боли, Рихард осмотрелся и понял, что его появление никого не удивило: никто даже голову не повернул в сторону гитариста, продолжая заниматься своими делами. Хотя делами данные действия назвать было сложно: кто-то до сих пор настраивал гитары, кто-то кому-то что-то рассказывал, странно при этом жестикулируя, кто-то и вовсе поглядывал в окно. Словом, все занимались чем угодно кроме работы.       Простояв в дверном проеме с минуту и подумав, что никто не собирается обращать на него внимание, Рихард вошел в зал, не забыв громко хлопнуть дверью.       — Доброе утро, — мрачным и угрюмым голосом сказал Круспе. Мужчина даже не посмотрел в сторону своих коллег и прошел к шкафу для одежды, дабы раздеться окончательно.       На инициатора столь стремительного шума мгновенно уставилось пять недоуменных пар глаз. И даже Флаке, внимания которого добиться было весьма трудно, когда тот пребывает в компании своих собственных мыслей, проводил только что вошедшего Круспе слегка удивленным взглядом. Но почти сразу же, абсолютно потеряв интерес к происходящему, он перевел свое внимание на деятельность какой-то птицы за окном и вернулся в свою на кротчайшее время оставленную обитель мыслей.       Секундой позже после шумного прибытия Круспе Линдеманн резко ухватился за свою голову. Его лицо скривилось в гримасе невыносимой муки, которая была неизбежным последствием «похмельного» недуга. Он молниеносно закрыл глаза в несчастной попытке утихомирить этот вновь и вновь возобновляемый поток боли. Тиллю на мгновение показалось, что в данный момент ему делают операцию на головном мозге, а скотские врачи даже не позаботились насчет анестезии.       — Для кого утро, а для кого уже третий час, как вполне продуктивный рабочий день, — недовольно отрезал Шнайдер, лениво поглядывая на свои наручные часы. — И я абсолютно не понимаю, почему ты вдруг решил, что являешься каким-либо исключением. Есть общепринятые правила, — мужчина опустил руку с часами, укоризненно прожигая Круспе своим взглядом.       — Наша маленькая принцесса драм и трагедий не обходится без эффектного прибытия, впрочем, как и всегда, — открывая свои слегка красные глаза, язвительно подхватил Линдеманн. — Но, насколько мне известно, приличные дамы позволяют себе опоздать максимум на полчаса.       — Прости, Кристоф, — сделав акцент на имени барабанщика, начал Рихард, — но что-то я, блять, не вижу эту невъебенно продуктивную работу или вы все тут думаете, что достаточно прости прийти на репетицию вовремя? — Круспе сделал глубокий вдох и продолжил. — А ты, Тилльхен, если еще хоть один блядский раз сравнишь меня с женщиной, крупно пожалеешь об этом.       Внимательно выслушав ядовитое излияние Рихарда, Шнайдер удостоил его только короткой ухмылкой и молча удалился к бару смочить слегка пересохшее горло. Он понимал, что если продолжать эту абсолютно бессмысленную перепалку, то полезного сегодня сделать не получится ровным счетом ничего, а ему требовалось больших усилий настроить себя на упорную и продуктивную работу.       По мере поступления каждого слова, сказанного Круспе, губы Линдеманна растягивались в широкой улыбке. Мужчина всегда имел эту весьма странную особенность по отношению к своему товарищу, и чем серьезнее был Круспе, тем сильнее он забавлял его. Не исключено, что это конечный результат их достаточно продолжительной и крепкой дружбы. Тилль слишком хорошо знал его, поэтому к подобным «угрозам» он относился как к безобидной дружеской шутке, что было в какой-то степени очень даже зря.       — Все, хватит, иначе мне придется сегодня спать с включенным светом, — стараясь придать своему голосу как можно больше спокойствия и изобразить на лице жалкое подобие неравнодушия, проговорил Линдеманн, что в конечном итоге не увенчалось успехом, и громкий смех Тилля раздался в стенах студии.       Рихард был просто в бешенстве, однако реагировать на слова Линдеманна не стал, так как понимал, что ни к чему хорошему это не приведет.       Мужчину раздражала эта студия, эти люди и их шутки, про которые еще лет пять назад он бы благополучно забыл уже на следующий день. Но на протяжении всего времени, что они провели вместе за эти полтора месяца, Круспе не забыл ни одного подкола, ни единой насмешки. Ему иногда хотелось разбить кому-нибудь лицо, но вместо этого Рихард обычно напивался до беспамятства.       Круспе достал заранее настроенную RZK-2 и дрогнувшим от расшатанных нервов голосом произнес: — Так мы будем репетировать или нет?       Произнесенная Рихардом фраза таинственным образом подействовала сразу на всех участников группы: Пауль с Олли наконец-то настроили свои гитары, Флаке оторвался от невероятно интересного созерцания «красочного» Берлина и пролетающих над ним птиц, Тилль достал свои черновики, а Шнайдер, которому ничего не оставалось делать, кроме как последовать примеру своих товарищей, лениво поплелся за свою барабанную установку.       Сказать, что день проходил гладко, нельзя. Каждые полчаса Рихард отзывался на малейшие неудачи своих коллег едкими замечаниями, которые невероятно раздражали, после чего выходил на улицу и курил, таким образом тормозя репетицию, которая и так не приносила никаких результатов.       Круспе нервно поглядывал в сторону часов, что висели над баром, и ждал, когда же стрелки покажут заветные 6:00, после чего они все разойдутся по домам и не встретятся до следующего утра. Рихарду было невыносимо находиться в этом помещении, которое буквально душило его. Он хотел оказаться дома, сесть в любимое кресло и расслабиться со своей старой подругой – бутылкой виски. Именно поэтому лид-гитарист находил малейший повод придраться к тому же Паулю, дабы со спокойной душой выйти из зала и покурить.       — Блять, Ландерс, ты можешь перестать строить из себя конченого кретина и хотя бы притвориться, что умеешь играть на этой чертовой гитаре? — рявкнул Рихард, которому малейший искаженный звук виделся проступком, в котором, как ему казалось, был виноват кто угодно, но только не он. — Черт возьми, здесь хоть кто-то может собраться и сделать что-то стоящее? — закончил Круспе.       Почти никто из присутствующих никак не отреагировал на слова своего товарища, который буквально рвал и метал. Олли с Флаке как всегда старались держаться в стороне, не принимая участия в перепалках. Шнайдер с самого начала понял, что ругаться и отзываться на каждое слово, сказанное их принцессой, не имело смысла. Это лишь спровоцировало бы еще большую череду истерик, сопровождаемых повышенным тоном. Даже Пауль, которому больше всех за сегодняшний день досталось от разгневанного и всем недовольного Рихарда, промолчал, дабы дать возможность Круспе выговориться и показать свой несносный характер.       Однако Линдеманн никак не относился к той категории людей, которые будут отмалчиваться и терпеть подобное, совершенно не обоснованное и свинское поведение. Хотя поначалу изо всех сил старался не обращать на это ровным счетом никакого внимания, осознавая, что в этом случае серьезного конфликта не избежать. Но всему есть предел. И у Тилля он настал сразу же после того, как Круспе подобно борзой собаке начал лаять на невиновного Ландерса.       — Заткнись, — неистово рявкнул Линдеманн прямо в свой микрофон, от чего в стенах студии раздалась стремительная вибрация от его баритона. — Единственный человек, который косячит весь ебанный день, это ты, Круспе, — уже в сторону прорычал мужчина, испепеляя Рихарда своим яростным взглядом.       — Это я, блять, косячу? Да я единственный в этом помещении отношусь к своей работе с ответственностью, вы же весь день страдаете хуйней, которая ничем не поможет нам выпустить альбом, — Круспе удивился тому, что ему ответили, и продолжил: — Без меня этой чертовой группы вообще бы не было.       — Ты находишься в коллективе, ебанный нарцисс. Тут каждый из нас —важнейшая составляющая группы, — в бешенстве проревел Тилль, с каждой минутой все больше теряя над собой контроль. — И если ты не согласен с подобными установками, то ты идешь нахуй в свой блядоэмигрейт и качаешь свои ебанные права там, главенствуя над своими кусками сплошной бездарности. Я все сказал, — проорал Линдеманн, пытаясь изничтожить Рихарда своим жгучим взглядом.       — Перекур, — ровным тоном отрезал Тилль, понимая, что после этой разъяренной сцены продолжение работы физически невозможно. И совершенно не обращая внимания на еще настойчивое напоминание о последствиях вчерашней «попойки», он отправился к бару. Линдеманн осознавал, что сегодняшний день без новой дозы алкоголя закончиться не сможет.