Zwei Herzen die brennen

      Все пять дней после неприятного инцидента в репетиционном зале Круспе провел в некой прострации. Нет, он все так же ходил на работу, писал музыку, пил, словом, занимался своими обычными делами. Иногда звонил Марго, чтобы узнать, как там поживает его малышка, перед этим выслушивая обвинения в том, что он плохой отец. Босье не понимала, что этим самым ухудшает эмоциональное состояние Рихарда, который и так метался из стороны в сторону.       Каждый день Круспе начинался с одной мысли — когда же все закончится? Рихарду казалось, что он больше не может жить такой сумасшедшей жизнью, постоянными перелетами, скандалами, понимая, что уже давно перенасытился и теперь ему хочется только покоя. Однако каждый человек считал своим долгом не дать Круспе такого нужного для него отдыха. Мужчина разрывался между двумя группами, между двумя странами. И Арно, звонивший ему минимум раз в неделю, никак не способствовал прекращению этих терзаний, а только подливал масла в огонь, постоянно спрашивая: сможет ли Круспе прилететь и обсудить его очередную идею. В такие моменты Рихард, убивший на Emigrate большую часть своего времени, сожалел о том, что не успел выпустить альбом в этом году.       За все то короткое время, что Круспе находился в ненавистном ему Берлине, он не мог вспомнить ни одной недели, когда напивался меньше чем три раза. С сентября его верными спутницами были пачка сигарет, бутылка и гитара, которая почти не покидала его руки. За время своей так называемой депрессии Круспе написал много песен, которые не подходили ни под формат Emigrate, ни под формат Rammstein тем более, понимая, что дальше его тетради они не уйдут.       Однако, что расстраивало Рихарда больше всего, так это разлад в отношениях с Линдеманном. Они, конечно, и раньше ссорились, но на такой почве впервые. Круспе огорчало то, что тот человек, которому он мог доверить свою жизнь, все свои тайны, который являлся его лучшим другом, не только не поддержал его, но и намекнул на то, что тот являлся едва ли не бездарностью. Рассуждая в этом направлении, Рихард все больше убеждался в том, что ничто не вечно: ни дружба, ни группа, ни его нервы. Всему рано или поздно приходит конец.       Здоровье гитариста также подводило его в последнее время. Он не хотел признавать это, но в итоге сдался и понял, что ему просто необходимо сходить к врачу и как можно быстрее. Постоянные головокружения, нервные срывы и боли в сердце не могли не беспокоить Круспе. Но с этим он решил разобраться позднее.       Все эти пять дней Рихард не выражал почти никаких эмоций, не вступал в полемику с другими членами группы, он просто выполнял свою работу, делал то, что нужно было сделать, терпеливо ожидая, когда же его товарищам надоест болтать, и они примутся за работу. Кстати говоря, на работу он тоже приезжал вовремя. Не то чтобы гитарист резко разлюбил утренний сон, нет, он делал это только для того, чтобы никакой Шнайдер не смог ничего сказать, возразить в его сторону. Проще говоря, Рихард делал все, чтобы к нему нельзя было придраться, имея при этом вечно равнодушный вид. Круспе осознал, что достучаться до своих товарищей все равно не сможет, а вот нервы себе испортит окончательно.       Так и сейчас, сидя в своем кожаном кресле, Рихард удивлялся тому, что раньше не бросил все попытки образумить и настроить на рабочий лад своих коллег. Мужчина наконец-то понял, что так жить намного проще. К такому выводу прийти ему помог не трезво мыслящий разум, а градус, что ударил в его голову еще час назад.       Телефон вырвал Рихарда из его раздумий.       — Да? — приняв звонок, ответил Круспе.       — Рихард, привет. Мы сегодня собираемся в 7, ты с нами? — это был Флаке. Сначала Круспе не понял, что послужило поводом для очередного сбора, но потом, вспомнив, что шестнадцатого ноября у Лоренца был день рождения и что отмечать группа договаривалась именно сегодня, в субботу, гитарист своим прокуренным голосом поспешил ответить: — Флаке, я не думаю, что это хорошая идея.       — Круспе, я не участвую в этих ваших детских ссорах, поэтому даже слышать ничего не хочу. В 7. Там, где обычно, — сказал Лоренц и бросил трубку, оставляя Рихарда один на один со своими эмоциями.       Гитарист не хотел никуда ехать, так как уже был слегка пьян. Его суббота началась еще с вечера пятницы, когда, приехав с репетиции, он откупорил очередную бутылку с виски, чьи пустые подруги рядком стояли на барной стойке. Хозяин квартиры даже не удосужился убрать их, из-за чего в комнате стоял характерный неприятный запах.       Посмотрев на часы, что показывали уже пять часов вечера, Рихард решил, что съездить все-таки стоит хотя бы из уважения к Флаке, который всегда терпел его непростой характер и вечные выходки, не вступая в перепалки и принимая нейтральную сторону.       На сборы у Круспе ушло добрых полтора часа, после чего, предварительно вызвав такси, мужчина вышел из квартиры и спустился на улицу.       Зайдя в бар, Рихард осмотрелся и увидел, что остальные члены группы уже здесь. Мужчина прошел на второй этаж, на ходу снимая с себя верхнюю одежду. Поймав шустрого официанта, что бегал с этажа на этаж, и, показав ему нужный столик, Круспе заказал себе стакан виски.       — Всем привет, — произнес Рихард с натянутой улыбкой на губах и присел за стол.       Непринужденный голос только что прибывшего Рихарда заставил Тилля, который до сей поры с явным увлечением обсуждал недавнюю поездку Шнайдера в Россию, полностью отвлечься. Линдеманна постоянно тянул невероятный простор и внушающее обилие живописных мест этой прекрасной страны. Но сейчас он не мог думать абсолютно ни о чем, потому как объектом сумасшедшей деятельности мозга стал не кто иной, как несравненный Круспе. Внешнее состояние Рихарда, которое нельзя было назвать здоровым, и с явным усилием натянутая улыбка на его бледном лице заставили Линдеманна не на шутку обеспокоиться. За долгие годы дружбы мужчина приобрел весьма полезный для себя навык — замечать малейшие изменения, которые нередко происходили с его лучшим другом. Именно поэтому Тилль как никто другой понимал и принимал достаточно сложный характер Рихарда.       Чем больше Линдеманн смотрел на Круспе, тем явственнее предательский разум вызывал в его памяти эпизоды случившейся перепалки, а в груди гадко щемило чувство вдруг окончательно осознанной вины. Сказать то, что все это время мужчину абсолютно не посещало мучительное угрызение совести, никак нельзя. В эти дни он, можно сказать, только и спасался напряженной и усердной работой над альбомом и нескончаемыми репетициями. В свободное же от них время он ощущал неприятное чувство одиночества, которое обуславливалось крайним недостатком в общении с Круспе. Не единожды он переступал пусть невысокий, но все же значительный порог своей гордости, и пытался сделать первый шаг к примирению и наладить столь желанный и необходимый для него контакт, но, увы, эти попытки были обречены на провал. И после каждого не увенчанного успехом порыва гордость Линдеманна лишь возрастала, и ему приходилось прикладывать все больше и больше усилий, чтобы одержать окончательную победу над ней.       Сейчас же он был просто искренне рад вновь услышать хрипловатый голос своего друга, потому как успел порядком по нему соскучиться. Уж кому, а самому себе врать Линдеманн совершенно не мог, да и не хотел. И поэтому он давно признал то, что присутствие Круспе в его жизни просто необходимо. Их ничем незаменимые вечера со зверским количеством алкоголя, его шутки, высокомерие, даже незначительные перепалки, которые в конечном итоге заканчивались примирительной стопкой текилы. Линдеманн ясно осознавал, что он нуждается в своем лучшем друге.       Но, несмотря на все эти трогательные осознания, Тилль придал своему взгляду как можно больше безразличия и удостоил Рихарда лишь коротким кивком головы в качестве небрежного приветствия.       Шнайдер подобно своему другу лишь кивнул, так как не хотел отвлекаться от своего рассказа.       — Здравствуй, Рихард. Хорошо, что ты приехал, — сказал Флаке, привстав и протянув руку Круспе.       — Хей, принцесса, привет, — повеселевшим от алкоголя голосом поприветствовал его Пауль, забыв все разногласия и обиды, словно ничего и не было.       — Рад снова тебя видеть, Рихард, — пожав руку Круспе, своим размеренным голосом сказал Олли, после чего снова вернулся к Ландерсу, что вот уже на протяжении пятнадцати минут рассказывал бас-гитаристу невероятно занимательные истории своей жизни.       Несмотря на то, что временами Рихард буквально ненавидел этих людей, сейчас он был рад, что все вернулось на круги своя. Атмосфера за столом казалась ему такой домашней и уютной, что он, сам того не замечая, расплылся в довольной улыбке. Однако, заметив, что Тилль с Шнайдером не удостоили его даже словом, он опять вернулся к тем размышлениям, что терзали его до прибытия в бар. Поэтому, увидев того самого официанта, у которого он буквально минуты две назад заказывал виски, Круспе обрадовался. Теперь он сможет быстрее дойти до той кондиции, что, с одной стороны, не предвещала ничего хорошего, но, с другой, позволяла расслабиться и опустошить свою голову от так ненужных ему сейчас мыслей.       Теперь весь коллектив был в полном составе. И после того, как все расселись по своим местам, вечер официально начался. Как ни странно, обстановка была весьма теплой и непринужденной. Завязался оживленный разговор, в котором принимали участие практически все. И лишь Тилль и Рихард, которые время от времени удостаивали друг друга косыми взглядами, проявляли меньше всего участия. Круспе лишь изредка усмехался на сказанную кем-либо шутку или произносил два-три слова, когда какая-либо часть разговора не обходилась без его ответа. А Линдеманн помимо всего этого смеялся над нелепыми шутками Шнайдера, который за короткий период времени порядком накидался.       В один момент Линдеманн резко встал с намерением произнести поздравительный тост, пока он еще в состоянии это сделать. Он значительно кашлянул, добившись внимания всей компании, взял со стола рюмку текилы и приготовился сказать тост.       — Ни для кого не секрет, что отмечать день рождения каждого стало для нас святой традицией, — начал Тилль, оглядывая каждого присутствующего за столом. — Сегодня мы собрались здесь для того, чтобы поздравить нашего доброго друга Флаке, — он перевел свой слегка веселый от хмеля взгляд на виновника торжества. — От лица нашего сурового мужского семейства Rammstein хотелось бы пожелать тебе крепкого здоровья, а именно иммунитета от импотенции, увы, в нашем престарелом возрасте никто от этого не застрахован, — Тилль как бы невзначай взглянул на Рихарда и издал короткий смешок, — здоровья, счастья, денег. Ну, в принципе все. В общем, с днем твоего рождения, дружище, — после окончания тоста все поспешили встать, и сквозь громкий смех раздался звонкий стук бокалов. Все стоя залпом осушили свои напитки и уселись на места. Оживленная и веселая беседа вновь возобновилась.       Спустя пару часов с начала вечера Рихард, порядком перебрав, ощутил острую необходимость немедленно выйти, о чем он, не задерживаясь, заплетающимся языком оповестил своих товарищей: — Ребята, без меня не пить, я скоро, — после чего встал и направился в уборную.       До того, как встать, Круспе не осознавал, что является настолько пьяным. Он сбивал людей на своем пути, чуть ли не падал. Поэтому, дойдя до заветного места и сделав все свои дела, лид-гитарист гордился своей маленькой победой над телом, которое слушаться его никак не хотело. Выйдя из кабинки и наспех помыв руки, Рихард спиной прислонился к прохладной стене, дабы перевести дыхание.       По истечению десяти минут после того, как Круспе покинул стол, Линдеманн, залпом осушив свою очередную порцию алкоголя, вдруг ощутил необходимость отправиться в уборную. И это потребность была вовсе не физиологической.       — Я отлить, — коротко отрезал Линдеманн, после чего поспешно встал и не совсем твердым шагом направился в мужскую комнату.       Войдя в адски прокуренное помещение, в котором кроме едкого табачного дыма ясно чувствовался резкий запах хлорки, первым, что увидел Линдеманн, было весьма странное положение его друга, которому уже явно было пора заканчивать с горячительными напитками.       Не получив абсолютно никакого внимания к своей только что вошедшей персоне, Линдеманн поспешно направился прямиком к раковине. Он включил холодную воду и, набрав ее в руки, начал умываться. Эта живительная влага, которая распространилась по лицу Тилля, намного улучшила его самочувствие. На секунду ему показалось, что его организм начинает избавляться от алкогольных паров, но это была лишь жестокая иллюзия.       После этой «оздоровительной» процедуры мужчина еще долго стоял и смотрел на свое отражение в зеркале. Его неистово раздражало это напряженное молчание, но, в конце концов, он решился нарушить его.       — Что, уже нажрался, Круспе? — продолжая смотреть на свое отражение в зеркале, проговорил мужчина, стараясь придать своему голосу как можно больше безразличия.       Открыв глаза, Рихард мгновенно привел их в прежнее состояние. За то время, что он стоял возле стены, его глаза успели отвыкнуть от яркого света. Гитарист не хотел вступать в перепалку, так как знал, что это не приведет ни к чему хорошему и испортит так понравившийся ему вечер. Однако, собрав свои мысли в кучу, Рихард равнодушным голосом проговорил: — Какая тебе разница, Тилль?       Линдеманн закатил глаза.       — Давай ты не будешь строить из себя гордую американскую школьницу? Если я спрашиваю, значит мне это нужно, — рявкнул мужчина и резко развернулся так, чтобы стоять прямо перед своим другом.       — Если бы тебе это было нужно, ты еще пять дней назад не стал бы срываться на мне, строя из себя настоящую мразь, — разозлившись от одной реплики товарища, сказал Рихард. Он не хотел раздувать очередной скандал, но Линдеманн не оставил ему выбора.       — Этого конфликта не было бы вовсе, если бы ты держал свой блядский язык за зубами и не вел себя, как конченая истеричка, — взревел Тилль, отчего его глаза расширились практически до предела из-за наступающего прилива ярости.       — Пускай, я истеричка, мне, собственно, плевать, что ты там думаешь обо мне, — бессовестно солгал Круспе. — Зато я не страдаю жутким недоебом. Блять, серьезно, сними себе мальчика, пусть тебя кто-то выебет уже. Может тогда ты перестанешь отпускать свои тупые шутки, которые кажутся смешными только тебе.       Глаза Тилля в долю секунды округлились, он был до крайности возмущен ответом Рихарда. Адское пламя ярости волной накрыло Линдеманна, от жгучей боли которой он полностью потерял над собой контроль. Мужчина вплотную подошел к Круспе, вдавливая его своим разгоряченным от бешенства телом в бетонную стену.       — Я жду извинений, Круспе, иначе я всевозможными извращенными способами трахну тебя на этом ебанном полу, — проревел Линдеманн, с нечеловеческой силой ударяя кулаком по стене в паре сантиметров от головы Рихарда.       — Силенок не хватит, — прошипел Круспе. Он мысленно приготовился к удару, который, как ему казалось, должен был обязательно произойти. Однако того, что случилось в следующую секунду, Рихард никак не ожидал.       Не уловив смысл последних слов, Линдеманн замахнулся своей массивной рукой будто бы для нанесения рокового удара. Но вопреки всем ожиданиям Круспе Тилль, издавая некое подобие животного рыка, схватил Рихарда за волосы, тем самым немного приподнимая его голову, и с жадностью впился в такие желанные на данный момент губы. Второй рукой Линдеманн придерживал стройный стан своего друга, стараясь как можно сильнее прижать к себе разгоряченное и расслабленное тело, которое находилось под действием выпитого алкоголя. Рихард, который до сих пор не мог осознать происходящее, широко раскрытыми глазами наблюдал за действиями Тилля и, сам того не замечая, в ответ прижимался еще сильнее, хотя все его внутреннее естество кричало о том, что все это нужно немедленно прекратить. Он даже сделал несколько бесполезных попыток убрать руку Линдеманна со своей талии. Однако спустя минуты две Круспе, заткнув свой внутренний голос, прикрыл глаза и полностью отдался сильным рукам Тилля, понимая, что в данный момент ничего другого он сделать не может. Только Тилль не вел внутренней борьбы со своим разумом. Он лишь полностью отдавался наслаждению, которое заглушало внутренний голос Линдеманна, кричавший о том, что это неправильно. Тилль наконец-то отпустил бедные волосы Рихарда и буквально впечатал того в стену, свободно блуждая по всему телу Круспе своими руками. Спина гитариста отозвалась глухой болью, от чего тот, на секунду оторвавшись от губ Тилля, издал стон. От раздавшегося голоса Рихарда у Линдеманна напрочь сорвало крышу. Он жадно поглощал воздух, который был в явном недостатке. Но, не желая останавливаться даже на несчастную долю секунды, Тилль впился своими еще влажными от поцелуя губами в шею Круспе, покрывая ее многочисленными укусами. Шея являлась слабым местом Рихарда. Поэтому он, полностью заткнув причитания своего внутреннего голоса и положив свои руки на шею и голову Тилля, прижал мужчину настолько близко, насколько это было возможно в их положении, поднимая голову и предоставляя Линдеманну более широкое поле для действий. Ответные действия Рихарда будто бы окатили Тилля холодной водой, от чего тот моментально пробудился от этого забытья. Мужчина резко оторвался от шеи Круспе и, осознав, что дело заходит слишком далеко, буквально отскочил от лид-гитариста на несколько шагов. Линдеманн ошарашено посмотрел на Рихарда и растерянным голосом проговорил:       — Извини, — пугаясь собственных мыслей и действий, он поспешно выбежал из уборной, оставив Рихарда в полном одиночестве.