Чайная церемония

      «Ну и что», — не очень яро и не очень убедительно подумала Юн-Хо, раз так в восьмой. Ее самочувствие прыгало вслед за настроением, подобно винторогому козлу. Ужасно хотелось встретить главу клана, бросить ему в лицо эту, набившую оскомину, фразу, и гордо удалиться. В следующую минуту хотелось удалиться уже совсем не гордо, а как можно скорее, и ничего не бросать, никого не встречать, и вообще притвориться ничтожным насекомым. Юн-Хо рассеянно крутила в руках договор, заключенный хозяином с архитектором, и одобренную смету, пока встревоженная Лу приводила ее лицо в достойный молодой женщины вид. Больше встречи или не-встречи с генералом ей хотелось в ванну, полную льда. И спать. Но ни того, ни другого, конечно же, вот и думай о своих недостойных, но таких драгоценных желаниях.       Знает он ее возраст.       Да ну и что!       Весь дворец, вон, знает, сколько ему лет и месяцев, с этого-то ничего, кроме как требования жениться, не следует!       А в ее возрасте… хм, в ее возрасте в большинстве стран и замуж-то возьмут не везде. Благо, ее драгоценные родители довольны тем, где находится она, и что даже получает за это плату, а еще счастливы нянчить троих маленьких хулиганов, сыновей ее старших братьев. Чем строже люди к своим детям, тем больше они балуют внуков — похоже, это и впрямь так. Юн-Хо хотелось бы их встретить — и родителей, и угрюмых, недовольных ее отъездом братьев, и ни разу не виденных племянников, семья все еще ассоциировалась с теплом, и она подавила зевоту, невольно вспомнив, как ее, разбившую колени из нежелания уступать мальчикам в озорстве, Ю-Хэй нес на руках, сквозь зубы неприлично ругаясь. Тогда, спасаясь от боли в дреме, она в первый и единственный раз слышала, как матушка строго выговаривает отцу за слишком вольные манеры в доме, за недостойное леди воспитание дочери, за испорченные во всей стране понятия мужского и женского…       Не сдержавшись, спрятала следующий зевок в кулак, служанка запнулась и продолжила верещать по поводу беспечности своей госпожи, вновь, но нотки гордости, которые уловила Юн-Хо, насторожили.       — П-подожди, подожди! — осознав, что только что прозвучало, вскинулась девушка. — Кто это такое сказал?       — Как же, — хлопнула пушистыми ресницами девочка. — Весь замок знает, что вы у господина ночь провели, и вон как сегодня вы поздно… зеваете еще.       Юн-Хо растерянно моргнула, улыбка на лицо возвращаться не желала.       — Лу, малышка, ну ты-то посмотри, я же… на солнце перегрелась, нехорошо до сих пор, — засмеялась невесело и опустила покрытое прохладной мазью лицо в ладони, не слушая встревоженного вскрика.       Как же так, как же так?..       «Вот оно что, — припомнила пару ядовитых взглядов и неприятный, невнятный шепоток, — вот оно… Ну да и пусть, леди Са-Тон непременно вернется к нашему господину, и все на свои места встанет».       Она вздохнула. Не вернется, ничего уже не вернется, в чужих глазах она теперь тоже… опытная придворная дама. Ох, старейшина Хи-Дэ, даже не слово ее жизнь перетряхнуть грозит, а всего лишь недоразумение.       — Ой, — Юн-Хо удивилась настолько, что даже не сразу опомнилась, во все глаза рассматривая мужчину, на колени которого приземлились ее нитки для вышивки. Он казался удивленным не меньше нее, рассеянно покрутил в длинных пальцах сиреневый клубочек. — Я сейчас спущусь!       Она должна бы отправить служанку, помня о наказе Хи-Дэ не мелькать перед глазами гостей, но стоило бы прощения попросить… И вырваться, наконец, из затворничества.       Незнакомец ожидал ее, прислонясь к стене, тень прятала его лицо, но Юн-Хо, за два года жизни при дворе главы-генерала, определила по силуэту, что воином мужчина не был. Это ее успокоило окончательно, она смело ступила в ту же тень и склонила голову:       — Ю Юн-Хо приносит свои извинения.       — Ю Юн-Хо, — повторил незнакомец, не представляясь. Юн-Хо решила, что это его право, мало ли зачем он приехал к главе клана, важнее, что гость без лишних шуток протянул клубочек, ведь ей совсем не с руки задерживаться. Горячие пальцы перехватили ее запястье до того, как она взяла нитки, дернули. Вскрикнув, невольно шагнула вперед, чтобы удержать равновесие, и другая лихорадочно жаркая ладонь закрыла рот. — Хочешь знать, как я расцениваю это происшествие, Ю Юн Хо?       Она качнула головой, руку сжало до боли, и девушка немедленно кивнула.       — Какая любопытная, — шепот прокрался в ухо, заставил содрогнуться, и мужчину это позабавило еще больше, — ты скучала в своем безделье, госпожа, заметила человека внизу и решила сыграть в неловкость. Таким шуткам я предпочитаю другие игры. Что скажешь?       — Это… недоразумение, — выдохнула Юн-Хо в позволенный момент.       — Недоразумение, — пропел незнакомец и толкнул ее, разворачивая, к стене. Юн-Хо почти сразу опомнилась, попыталась пнуть его, но многослойная юбка съела практически всю, и без того небольшую, силу удара, и наказание пришло сразу же. На глаза навернулись непрошеные слезы, она открыла рот и тут же цапнула чужую руку зубами, закричала коротко, шею сдавило, лишая возможности вздохнуть.       — Нет же, — почти мягко выговорил ей на ухо, — как бы то ни было, такое лицо ранить нельзя. Мы ведь не будем, — в голове зазвенело, смазывая слова, хват на шее ослаб, но не исчез, и Юн-Хо затрясло.       Не воин! Порадовалась, что не солдат, да какое это имеет значение для женщины, для нее, тонкой, непозволительно слабой?!       — Отпустите, — прошептала, окончательно не теряясь в своем страхе каким-то чудом, — я никому не скажу.       — Верю, — согласился незнакомец равнодушно, — но и ты мне поверь: ты в любом случае ничего не скаже…       Он оборвал себя, вслушиваясь, и попытку подать сигнал пресек давлением на горло. Выдохнул, выпустил руку, принялся дергать узел пояса, она вцепилась в эту руку ногтями, но добилась лишь того, что рывки усилились.       Нет!       Ткань подалась, и в тот же момент оглушительный треск едва не лишил ее чувств.       — Ты! — рявкнул злой мужской голос, и ее враг, баюкая руку, поднял усмехающуюся физиономию.       Юн-Хо спешно отвернулась, не желая запоминать это лицо. Трясущимися руками оправила одежду, затянула пояс так туго, что стало больно, не слушая того, о чем они говорят, вытерла лицо.       Мужчина со шрамом на правой щеке казался смутно знаком.       — Спасибо, — просто выдохнула она, неспособная на большее, зашагала прочь, ничего не слыша.       Она забудет.       Это просто недоразумение.       Она забудет.       Юн-Хо коснулась лба, выходя из задумчивости. Она и вправду тогда забыла. Забылась в нервной лихорадке на пару дней, а после уже и не верила в тот вечер. Матушка могла бы гордиться таким спокойствием и жизнелюбием, Юн-Хо сама этому радовалась, как впервые, но… но некоторое время спустя ей стало ясно, что однозначные желания мужчин слишком пугающи даже для той, кто в пятнадцать, собирая драгоценности для жизни во дворце Чишин, предупреждена была, как может не повезти.       Она улыбнулась находящемуся недалеко главе и не сдвинулась с места, ожидая, наконец, когда выйдет вчерашний гость. Сегодня она подготовилась. И если тарелочка выпечки манила ребенка, то широкие поля головного убора, скрывающие лицо помимо тени еще и вуалью, явно отпугивали.       Юн-Хо вздохнула. Дожидаться на солнцепеке реакции, подвергая риску себя и ребенка, ей не хотелось. Она положила шоу с завершенными узелками рядом с угощением на край каменной чаши и отправилась в сад, не оглядываясь.       Генерал показался чуть позже, сияя широкой улыбкой:       — Клюнула твоя рыбка.       Он плюхнулся за стол в беседке рядом, вытянул ноги и запрокинул голову, жмурясь. Юн-Хо уронила на рукава взгляд. Смотреть на смуглую, сильную шею с пробивающейся щетиной над выраженным кадыком и припотевшие к ней прядки, казалось чем-то очень непристойным.       — Ну-ка, скажи, чем это твоя светлость недовольна?       — Ваша слуга не понимает своего господина, — не извиняясь, солгала Юн-Хо.       — Ну.       Вдох. Ну зачем он пошел за ней, зачем так явно? Да и если бы тайно, все равно незачем!       — Ваша слуга благодарна за оказанное доверие, — медленно начала она, — и за беспокойство, но опасается не справиться со своими обязанностями из-за тревог своего господина.       — Не понял, — заявил генерал, не меняя позы.       — Ваша слуга…       — Чего?       Юн-Хо вздохнула еще незаметнее и не сдержала грустной улыбки: своевольный глава вновь ломал приличия и ее следовать за собой вынуждал. А ей нехорошо… Неправильно это, не по матушкиному воспитанию, лишает возможности предвидеть ход беседы, лишает защиты, которую сама себе может дать женщина.       — Благодарю за то, что позволили мне заниматься благоустройством дворца Чишин, — проговорила она, старательно взвешивая, является ли такая фраза компромиссом, — но если мой лорд продолжит проводить свое бесценное время рядом со своей слугой…       — Опять слугой?       — Со мной, — с трудом вытолкнула Юн-Хо и продолжила торопливо, сердитая на такой эгоизм, — то непременно обидит своих прелестных фавориток!       — О, — он выпрямил шею, прищурился хитро, — учишься же, Беляночка.       — Кто это? — безынтересно спросила девушка, смирившись, что смысл ее речи его не тронул.       — Да не помню. Сказка, кажется, такая была где-то в Кайтей. Но всяко лучше, чем Белоручка.       Юн-Хо улыбнулась уже веселее: Белоручкой ее звали при дворе с первого же месяца из-за нежелания впутываться в дрязги, а после, при появлении более-менее настоящего влияния — за тихую, но постоянную борьбу с подобного рода толками. Может, если бы не пытались испачкать ее имя и имя отца, Юн-Хо бы и побоялась действовать, но теперь она сомневалась, что когда-нибудь отступит - или, что вдруг преуспеет. Пока не терялось мнение Хи-Дэ и пока она могла держать голову прямо, необходимости что-либо менять не было, и эта фоновая неприязнь всерьез не трогала ее занятую и довольную этой занятостью голову.       — Отчего же, мой лорд, — взглянула в глаза излишне откровенно, кажется, и зажегшийся интерес в них должен бы предупредить ее от продолжения, но почему-то подтолкнул, — чистой совести я не стыжусь.       Генерал Джун-Тэ, вместо того, чтобы отшутиться, переводя беседу, как все, очень удовлетворенно кивнул.       Работы в левом крыле велись вот уже три дня кряду. Юн-Хо прогуливалась неподалеку, жадно щурясь. Посмотреть, как ведется починка, ее тянуло почти неодолимо, но нельзя. Нехорошо это для придворной дамы, интересоваться подобным столь явно, да и показываться на глаза полураздетым мужчинам леди не пристало. То, что она сама, не отрываясь, смотрит в сторону крыши за обедом в беседке, девушку не смущало. Она, всей душой заинтересованная делом, из-за которого генерал заметил ее, на людей обращала взгляд редко: ровно затем, чтобы определить, чувствуют ли они неудобство под коварным солнцем — и ее мальчишки тут же отправлялись на стройку с кувшинами подсоленной воды. Юн-Хо не приближалась к левому крылу даже со стороны внутреннего двора и переходов, предпочитая свой дальний наблюдательный пункт какому-либо еще настолько, что Чуль даже перенес в беседку ее письменные принадлежности. Краснота и сухость с ее лица сошли, и последствия теплового удара больше голову не тревожили. Она бы ощущала себя на небывалом подъеме — дело складывалось как нельзя лучше, но настроение время от времени омрачало происходящее за закрытыми дверями дворца. Ей бы, наверное, стоило быть польщенной оказанной благосклонностью — она и была, ей бы стоило держаться с обычным достоинством — она и держалась, ей бы, наверное, стоило гордиться той проведенной в комнатах генерала ночью…       Полный провал.       Выставить себя в ином свете не удавалось и перед готовыми поверить служанками, не то что перед двором, который сперва посмеивался, а после свыкся с ее нежеланием появляться при главе. Дворец разваливался на куски, ее смешные усилия не встречали ни поддержки, ни отторжения — придворным думалось, что девочке просто нечем заняться, и что это пройдет, но не проходило. За одной зашитой прорехой ползли две новые, Юн-Хо не требовала невозможного, в хозяйки не стремилась, и жил рвать намерена не была, но… она же женщина. Держать в порядке дом — изначально обязанность, а уж после, и, несомненно, важнее, вопрос безопасности.       Безопасности этой больше не угрожает генерал, не то внявший словам, не то просто заскучавший — позор для придворной леди — в ее обществе. Представляя прекрасно, как должна реагировать, она все же немного путалась в том, что чувствует на счет прищура, попыток помешать работе - ей, само собой, полагалось бросать все и развлекать господина, но Юн-Хо какой-то обреченной уверенностью знала, что вся соль именно в том, чтобы ее отвлекать. Она не прониклась ничуть за три года жизни при дворе жаждой свободы и тихой ненавистью генерала к разного рода ритуалам, его желания сам воздух во дворце меняли - и все, кто имел неосторожность приблизиться, вели себя ему подобно и с большим удовольствием. Она не прониклась, не понимала прелести, и, стараясь не терять лица, принимала странные, пугающие повадки. Никто бы не посмел неуважительно отнестись к воле хозяина, пусть бы и противоречила эта воля всему, чему учили. Подчинить ее не пытались - Юн-Хо понимала, что полагать подобное просто нелепо и пахнет манией величия, генерал знать не знал о каких-то терзаниях и вел себя так, как ему удобно только потому, что это и впрямь удобно. Он мог себе это позволить, и она смирилась с тем, что для того, чтобы не раздражать своего господина, придется идти на уступки. Какая нелепость, матушка бы выговорила ей как следует за то, что ей еще и смиряться пришлось и уступки видеть там, где должно быть служение от и до! Юн-Хо утешала себя тем, что просто привыкла не сталкиваться с теми, с кем одной вежливостью разойтись было бы нельзя, и тем, что главе клана это по-настоящему неинтересно. И успокаиваться, имея работу, удавалось, но душевный покой иной раз тревожили мелкие, тайные и оттого еще более неприятные уколы.       В последний раз дошло до вредительства — вернувшись в комнату, она обнаружила перевернутые вверх дном сундуки, рассыпанную косметику, разбросанные украшения. Лу всхлипывала виновато, но Юн-Хо, убедившись, что девочка не пострадала, даже не расстроилась. Как хорошо, что все, попадающие к ней бумаги, она сразу же отправляет в обиход либо в архив, пользуясь именем Хи-Дэ. Если утрата документов, даже предполагаемая, заставляет покрываться мурашками, то что может значить разодранное платье?       Несколько безнадежно испорченных нарядов она решила перекроить, другие после стирки достаточно будет иначе украсить.       Юн-Хо невесело подперла щеку рукой.       Если бы она не была столь наивной и время от времени демонстрировала легкую ревность к выбору главы, сейчас бы такого не случилось. Но и трех лет спокойной жизни, восхищения совсем юных придворных дам, считавших ее простую поддержку за покровительство, у нее тоже не было бы. А в одиночку возможности охлаждать и приостанавливать интриги у леди, за которой не стоит политически значимая родня, быть не могло.       Вечером, разложив на полу отрезы ткани, негодные наряды и привезенные из дома старые выкройки, она смеялась над Лу, бордовой, как зрелая вишня, от неловкости и смущения.       — Ну, что ты, — веселилась Юн-Хо над потерявшей равновесие девочкой, наступившей на непривычно длинный подол.       — Я… никогда не смогу, госпожа! — закрылась рукавами служанка, не то улыбаясь, не то плача, Юн-Хо, не вставая, потянулась к растрепанным волосам.       — А лицо прячешь, почти как знатная, — прошептала она, не пытаясь заглянуть в глаза. Теплое, подрагивающее тельце девочки, завернутое в несколько слоев дорогой материи, о чем-то напоминало и тревожило ее сердце. — Не обижайся на меня, пожалуйста, тебя никто не принуждает. Продашь, в конце концов.       — Что вы! — яро возмутилась, выпрямилась даже, глядя прямо в глаза. — Я не… я в нем замуж выйду!       Юн-Хо засмеялась по новой:       — Ты, что же, до замужества расти не будешь?       — Ой… нет, тогда мне надо торопиться! — прислужница вскочила.       — Лу, — выдохнула в свой рукав девушка, — ты… мужа искать будешь, обуться не забудь.       — Госпожа!       Их веселье прервал стук. Покрасневшая еще больше от того, что ее в таком виде заметят, Лу обратилась к посетителю, тихо охнула, заслыша ответ, и поспешно раздвинула седзи.       — Старейшина Хи-Дэ, — немного удивилась Юн-Хо и поклонилась.       — Леди Юн-Хо, я должен передать… Наш господин ожидает вас.       Моргнула, покосилась на темную ночь за занавесями, взглянула на лицо старейшины.       — Я не пойду! — вырвалось невольно, Лу ахнула, и девушка тоже опомнилась, выдавила непослушным горлом. — Вернее… Прошу прощения за свои несдержанные слова, я хотела сказать, что сейчас же пойти не могу, но немедленно начну собираться.       Что это значит, как так случилось, она же уверена была, что леди Са-Тон… Что генералу просто шутить над ее детским лицом и не совсем предсказуемым увлечением казалось забавным — и то всего пару дней.       — Боюсь, наш господин не дал нам этого времени, — он тоже поклонился, извиняясь перед ней от всего сердца, и Юн-Хо улыбнулась почти спокойно.       — Благодарю вас за чуткость, старейшина. Лу, не жди меня, иди отдыхать.       — Мой лорд.       — Что такое? Подойди.       Она повиновалась сразу, добралась до возвышения для футона и села на колени у подножия, спрятав руки, уронив взгляд. Не видя, услышала, как привольно сел он рядом, шурша полураспахнутой юката, как ударило о дно маленьких чашечек саке.       Запоздало поняла, что разливать его должна была сама, извинения зацепились о пересохший язык — задумчивость генерала тревожить было страшно.       — Выпьешь?       — Как пожелает мой лорд, — давать право выбора, когда ее сюда приказ привел, даже как-то жестоко.       — Да что ты, — бросил он, на мгновение показалось, что сейчас прозвучит повеление пить и не останавливаться. — Не по мне женщину принуждать.       — Тогда… простите мою дерзость, но почему я здесь? — постаралась смягчить слова, вид скорее вышел не кротким, а перепуганным, как у лесной мыши, и от своей неспособности держать лицо становилось еще обиднее.       — Честно сказать, теперь мне самому непонятно, — после странной паузы буркнул он. Юн-Хо подавила трусливый порыв отскочить, когда горячие пальцы коснулись лица, требуя поднять глаза. — Почему ты здесь, если от страха дрожишь?       Растерянность выросла еще больше, но потряхивать ее стало, как ни странно, слабее.       Он же сам позвал, да еще через старейшину, чтобы понятно стало по отношению Хи-Дэ, может, чтобы он и объяснения, как старший в их клане, дал, если вдруг ей подумается лишнее! Но глава задает вопросы, и, судя по всему, даже злиться из-за ее страхов, недостойных и очевидных, не намерен.       — Ты действительно красива, Беляночка, — выражение его лица стало совсем незнакомым, лишенные всякой насмешки слова пугали, — и мной не интересовалась. Влюблена в кого-то?       Заколдованная опасной теменью во взгляде, качнула головой. Спохватилась, что, несмотря на спокойный голос, лучше бы солгать, но… но как это сделаешь?       — Хорошо, — кивнул глава клана, Юн-Хо напряглась вся, ожидая пугающих действий, но он чуть наклонил в сторону голову, — мне было бы неприятно, приди ты с мыслями о другом. Возможно, даже разочаровался бы.       — Я… не посмела бы думать, что задержалась в ваших мыслях хоть на минуту… Подобная самонадеянность ужасна, мой лорд, — выдавила Юн-Хо с трудом, послушно таращась и забывая моргать. — Простите эту дерзость или накажите, если угодно, но посетить покои моего господина… я не… не рассчитывала!       — О, не рассчитывала, — генерал победно усмехнулся, но темнота из глаз не убралась. — Однако, посмела.       Она шевельнула языком, но озвучить имя Хи-Дэ не решилась. Невозможно, чтобы старейшина действовал самовольно — да еще так жестоко!       — Простить или наказать?       Выдохнула, опустив глаза. А что ей обойдется дешевле?       — Мой лорд прав, вашу слугу не интересует положение фаворитки, — случайно сбилась на «слугу», ошалев от собственной прямолинейности, — я счастлива, что вы имели труд это заметить. Нынешняя ситуация… неловкая для меня, и полагаю, бессмысленная потеря времени моего лорда. Прошу простить, но объяснить я ее не могу. Так сложился случай, и разумнее всего будет его опустить, не так ли?       — Не так, — раздельно произнес генерал, рука его сместилась в волосы, неаккуратно вытрясла заколки, проехала по прядям вдоль лица и шеи, и вслед за ее теплом вниз скользнул холодок. — Потому что ты красивая женщина в спальне голодного мужчины.       Юн-Хо сжала трясущиеся губы, в живот бултыхнулось что-то тяжелое, что из одного только старого ужаса не состояло. Она чувствовала, как загорается кожа на щеках, а там, где случайно касалась чужая рука, и вовсе полыхает чуть не до боли. Впечатление околдованности, чужой власти и чужой воли усиливалось с каждой секундой, и все труднее становилось дышать. Она, заставляя себя мыслить серьезным усилием, засомневалась что влияние это вызывает исключительно страх. Судя по меняющемуся на более спокойное и довольное выражению лица генерала, это иное от него не укрылось, и, видимо, было знакомым.       — Положение фаворитки не важно, но тебе самой не все равно.       — Может быть, — переступая взбунтовавшуюся тревогу и гордость, повернула язык, ощутила, что давление ослабло почти настолько, что при должном старании она смогла бы отвернуться, но Юн-Хо не отвела глаз, чувствуя, что этого, глядя не на ребенка, а на женщину, не простят. — Однако, стать любовницей мне бы не хотелось.       Ох, будто за такую грубость простить можно…       — Вот как?       От легкого, насмешливого недоверия в голосе в другое время захотелось бы рассердиться — ее господин, разумеется, категория совершенно отдельная и недосягаемо высокая, но что же, других желаний у женщин быть не может? То, как генерал перетек из своей расслабленной позы, опрокидывая ее на спину мягко и будто бы медленно — то, как прогнулась поясница, как согнутые ноги высвободились, как лопатки коснулись ковра, а горячая ладонь уберегла ее затылок от знакомства с полом, и как по напряженной, готовой зазвенеть шее, скользнул темный взгляд, Юн-Хо ощутила с бритвенно острой отчетливостью — все это вновь набросило оцепенение. Она схватила ртом воздух, напитанный чужим запахом и теплом, сомкнула ресницы. Внутри дрожало что-то опасливое, как в детстве, когда она с ужасом следила за приливной волной, неспособная отойти подальше или хотя бы взгляд отвести. Теперь Юн-Хо взрослая, теперь отец от волны не спасет, но преимущество закрытых глаз она имеет. Преимущество сомнительное весьма и весьма.       Она чувствовала, как пылает кожа, как плавится живот от тепла другого человека, бывшего непозволительно, преступно близко, ей хотелось закричать из-за того, что это мужчина, и тихо просить своего лорда о милости. Юн-Хо не знала, о какой именно, но он бы понял, и сделал, слушая собственные желания, так, чтобы она сама себя не пожалела после.       Плавный рывок ее усадил, генерал усмехался, рассматривая сакадзуки в своих пальцах. Не думая, девушка потянулась за бутылью, наполнила, чудом каким-то не промахнувшись дрожащей рукой.       — Иди спать, трусишка, — опрокинул в себя саке генерал.       — Благодарю вас, — выдохнула она вместо положенного, что точно бы вызвало недовольство, и осторожно, не доверяя ногам, поднялась.       — Взамен, — догнал ее хриплый голос, — ты не соберешь больше волосы.       — Как пожелает мой господин, — откликнулась шепотом, сама себе не веря, сдвинула седзи и торопливо, неспособная унять колотящееся прямо в ребра сердце, покинула проигранное, несмотря ни на что, поле боя.       Скрутившись под одеялом в подрагивающий от пережитого клубок, она невесело отметила, что теперь еще и думает словами генерала.