Чайная церемония

      Небо говорило, что погода переменится.       Рожденная в портовом городе и половину детства не желавшая отставать от старших, Юн-Хо быстро научилась понимать знаки облаков и ветра. Конечно, когда чуть подросли близняшки и ее стали обучать правильно, умение должно бы подзабыться, а с переездом в Чишин и вовсе утратить важность, но ей было скучно. Ей было тоскливо оказаться в таком огромном дворце, за высокими стенами которого жила столица клана, и взгляд, когда его не требовалось по вежливости прятать, уходил в небо.       Юн-Хо постепенно дополнила свои навыки чтения знаниями о более сухом и близким к горам небе Чишина.       К вечеру ветер принесет с вершин сырость. Последнее трепыхание этого лета закончится на неделе, и если подрядчику не довезут все необходимое, то строителям придется работать под мелким дождем. Не хотелось бы. Нанятые архитектором рабочие казались крепкими, и вряд ли они струсят из-за мороси, но помещения под снятой крышей, тонкие перекрытия потолка…       Ей хватало тревог за последнее время, слабая головная боль путала мысли, когда не приходилось напрягаться, чтобы что-то точно рассчитать — в таких случаях в руки взять себя удавалось. Но все срочные и важные дела, связанные со стройкой, уже улажены, а обычные обязанности не занимали достаточно разум. Еще и давешний малец к источнику больше не приходил — Лу забирала нетронутое угощение уже дважды.       — Моя госпожа, старейшина Хи-Дэ велел передать это, — Чуль появился нежданно, с поклоном протянул свиток без обертки и замер, настороженно поглядывая на нее исподлобья.       Юн-Хо вздохнула мысленно. Отпущенный мальчишка должен был вернуться к ней только завтра, и теперь смотрел, ожидая укора или наказания. Наказание у Юн-Хо было одно: оставлять без поручений, и она искренне не понимала, почему непоседливые дети вроде ее помощника и Лу так боятся своей свободы. Но, вон, посмел…       Свиток содержал копию подготовленной независимым человеком из города сметы - той, что она предоставила Хи-Дэ, а Хи-Дэ подписал у архитектора и главы. Но цифры почему-то отличались. Юн-Хо нахмурилась. Умельца из города Чуль с подручными искал неделю, собирая слухи, базарную брань и иногда шишки — результаты она отмечала, но неодобрение не озвучивала, не желая смущать довольного ответственностью и итогом работы мальчишку. И труд того стоил: умелец и впрямь оказался честным до слез своей жены, и наводку по наиболее выгодным местам закупки дал совершенно бескорыстно.       А теперь почему-то не сходятся счеты. И подпись главы жжет глаза согласием…       — Чуль, передай старейшине, что я займусь проверкой сейчас же, и что если найдется что-то еще… В общем, предупреди его, что в архив я хочу наведаться завтра. Только его!       — Слушаюсь, госпожа! — обрадовался помощник и вылетел из беседки до того, как она опомнилась.       — Что ты с волосами сделала?       — Мой лорд? — растерялась Юн-Хо, усилием воли заставила себя не дрогнуть, когда смуглые пальцы перехватили пару передних прядей, чуть потянули. — Это челка…       Он фыркнул, сдувая свою собственную, взгляд стал рассерженный, Юн-Хо тоже ощутила внезапное недовольство.       Мало того, ее расчеты — а поди, повтори ход мысли умельца! — на важном месте прервались, когда надо торопиться и подтвердить… ошибку, так еще и претензия эта неуместная! Знал бы, как неудобно с длинными и распущенными, она ведь даже спать раньше ложилась с тугой косой!       — Условие моего господина не нарушено, — она отвела в сторону глаза. — И даже так они мешают.       Мужчина глубоко вздохнул, выпуская ее, откинулся на стену беседки, покосился из-под ресниц:       — Какой ты упертый противник, Беляночка.       — Никогда не осмелилась бы встать против моего лорда, — возразила она вполне честно.       — И все равно это делаешь, — буркнул генерал. Повисло молчание.       Юн-Хо сложила письменные принадлежности и нерешительно спросила:       — Мне можно попытаться развлечь вас музыкой, или не стоит тревожить?       — Не говори, что еще и про обещание свое забыла!       Она задержала дыхание, расширив глаза. Как можно… как он может ее упрекать?       «Может, — одернула некрасивое раздражение, — еще как может, пока ты непонятно зачем тратишь время своего господина!»       Больше она не произнесла ни слова, переложила тяжелый инструмент на край стола, наугад тронула струны, и, не давая звукам растаять, подхватила их наиболее подходящими нотами, сходу, не разминая усталых пальцев, не проверяя натяжения. Неразумно, конечно, но меньше всего ей хотелось останавливаться и встречать чужой взгляд.       Гуцинь отзывался сильным и ярким голосом, Юн-Хо, отвыкшая от игры, сама в первые минуты напряженно вслушивалась в чистоту звука, немного даже понимая удивление учителя, когда ребенком из всех возможных инструментов, она выбрала мужской — темный, тяжелый, со столь четко выраженной склонностью рассказывать о трагедии и войне.       Ей почему-то казалось теперь именно так, и смена мотивов одного за другим, к ее страху и ужасу, впечатления не меняла, Юн-Хо чувствовала тяжесть, разливающуюся в солнечном воздухе вслед за звуками, за скачкой коней, лязгом металла, и даже призванный показать шелест бамбука прием в ее голове отозвался треском пламени. Оставаться на месте становилось трудно, но оторваться от струн и вовсе было свыше ее сил, девушку потряхивало, и струнами она не ошибалась лишь чудом, наверное. Знать не зная, почему именно так, она торопилась закончить одну мелодию и без перерыва переходила на новую, вечер в преддверии боя сменялся утром подсчета потерь, переходом по разоренным огнем и болезнями селениям.       Интересно, с этим непонятным колдовством, выбор другого инструмента изменил бы что-то глобально? Скажем, эрху… Эрху, пожалуй, бы пела о трагедии личной.       Почему ей так нравился голос гуциня?       Юн-Хо смазала ноту, удивленно взглянула на хмурого мужчину, на свою руку, пойманную его. Разум донес до нее то, что это ее лорд, не сразу, а голос послушался и того позже.       — Мой господин, эта слабая игра…       — Остановись, — велел негромко, и девушка послушно замолчала, глядя на то, как он разворачивает к себе ее ладонь. Не видя, что привлекло его внимание, уронила взгляд на гуцинь, рассеянно коснулась темного пятна под шелковой струной другой рукой.       Кровь?       Она и не поняла, что пальцы пощипывало не только с непривычки…       — Я бы послушал еще, Беляночка, но позже, — он выпустил ее руку и поднялся, потянул на себя инструмент. - Хм. Не говори, что несла его сюда сама.       — Простите, мой лорд.       — Что ты за горе, — она встала вслед за ним, но генерал отмахнулся, — собирай свои бумажки и покажи руки лекарю, а эту колоду, так и быть, я закину к тебе.       — Вы не… — поймала хмурый взгляд и оценила его верно. — Благодарю вас, мой господин.       Дорожка меж выстриженных сосен делала изгиб и левое крыло, на которое было так удобно смотреть из беседки, скрывалось за деревьями. Они двигались к центральному дворцу в молчании, Юн-Хо прижимала к себе документ и драгоценные расчеты и старалась не отстать от вроде бы неторопливого шага. Генерал успевал крутить головой и щуриться, она запыхалась.       Грохот пронесся навстречу, обдал лицо и волосы колючей сухой пылью, Юн-Хо закрылась рукавом, недоумевая, откуда здесь взяться такому ветру и что-то был за звук. Хриплый крик разорвал в ее голове пузырь непонимания, и девушка бросилась вслед за главой, послушная всем дурным предчувствиям разом.       Основные балки крыши, частью замененные, частью оставленные, обрушились в зал, срывая уцелевшие потолочные перекрытия, перестеленную черепицу, леса и верх стены. Онемев, она сделала несколько шагов вперед, на зычный голос генерала, и сам он возник в облаке пыли подобно демону.       — Позвать вторую смену и начальника стражи сюда! Послать в шахты за инструментами! Предупредить лекаря!.. — он отбрасывал доски с игрушечной легкостью, рядом мелькали другие люди.       Юн-Хо закашлялась и сделала еще шаг, когда наткнулась взглядом на неправдоподобно яркую, напитанную кровью тряпицу, застрявшую меж бревен. Кашель застрял в сухой глотке, она качнулась, сознание померкло.       Когда древесный обрубок пролетел совсем близко и рухнул за ее спиной, она отмерла. Кто-то дергал ее за рукав.       -…жа! Госпожа! Госпожа, пойдемте, очнитесь, госпожа!       Как следует опомнилась только на ступеньках. Оглянулась. Правое крыло. Ее покои совсем близко…       — Чуль!       — Слава богу, — выдохнул мальчишка. — Вы ведь не пострадали?       — Нет…       — Госпожа, — внезапно нахмурился он, и Юн-Хо тоже вздрогнула, предчувствуя с новой ясностью: что-то еще случилось, это важно. — Не верьте ничему, что бы ни услышали, госпожа. Позвольте мне помочь там, и ступайте отдыхать, хорошо?..       Он почти заискивал, надеясь на прощение, словно она могла что-то… в чем-то…       — Да… Нет, — она сжала кулаки так, что ногти вошли в ладонь, а раненые пальцы заныли. — Сейчас ты созовешь всех своих ребят, с кем выполнял мои поручения, и вот что сделаешь… Из шахт слишком долог путь, отправь за инструментами в городскую лавку, все, что пригодится — купим, что нет — вернем, возьми на конюшне обеих тягловых лошадей и телегу, отправь к левому крылу — приказ господина Хи-Дэ.       — На помощь людей звать?       — Нет, — она отреагировала не задумываясь, и после до нее дошло, что именно слова генерала, требующего не всю стражу, а лишь вторую смену и начальника, ее остановили. Она нахмурилась. — Объяснишь лекарю с Гончарной улицы, что случилось в двух словах и передай, чтобы он взял свою семью и снадобья и поторопился сюда.       — От господина Хи-Дэ?       — Нет, ему понадобится мое имя…       — Слушаюсь, госпожа! — довольно улыбнулся мальчишка и сорвался с места.       — Чуль! — ахнула Юн-Хо ему вслед. — Осторожнее!       Он на бегу помахал рукой и скрылся. Девушка зябко поежилась, смятенно вспоминая, что еще должна сделать, опустила глаза. На ступенях лежал гуцинь. Ее бумаг не было.       Остаток дня она провела в движении.       Подготовить помещение для раненых, приказать носить воду работающим и лекарям, следить, чтобы в тазах, мисках и кувшинах была чистая, найти одеяла, дополнительный перевязочный материал, ширмы для тяжелораненых, отдельную комнату для сложных манипуляций врачей, распорядиться на кухне, уточнить у двух разных лекарей, что необходимо сию секунду, что желательно и что понадобится наутро, послать за ингредиентами в город мальчишек. Встретиться с семьями, выслушать, утешить, скорбеть и каяться больше всего… вновь уточнить у врача, затем разрешить, проводить или запретить — в зависимости. Каяться — вне всякой зависимости. Послать за священником.       Двигаться, двигаться, не останавливаться.       Она не заходила внутрь отведенного зала — робела.       Она видела сквозь приоткрытые седзи придворных дам, отбросивших шелка, страхи и изредка — спесь, помогающих, успокаивающих, внимательных.       Она раздавала приказы сама, либо через Чуля, не пользовалась своим именем, и ей казалось, что слугам известно прекрасно и делают они все поэтому нехотя, что бедный старейшина уже заикается, что это все ее не касается, легко нашелся бы кто и поумней. Она бы не возражала, если бы нашелся…       И кожей, кажется, научилась слышать:       — Глупая выскочка!       — Доигралась в хозяйку.       — Какая хозяйка, разве к такому дворянка вообще прикоснется?       — Гордячка проклятая!       — Вон как все обернулось, люди ни за что пострадали.       — Это ее вина!       — Нечего было строить из себя невесть кого!       — Носа сюда даже не кажет, то ли трусит, то ли сердца нет.       — Теперь в ее сторону и не посмотрят, доработалась.       — И сама не сунется больше, не совсем дура же.       — Все по ее вине!       К полуночи остановиться все же пришлось.       Темный и пустой переход спрятал ее надежно, спрятал и грозился не отпускать. Она застыла, будто всю жизнь растратила, тяжелая, цельнолитая будто голова держалась чудом на шее. Казалось, что шея эта вот-вот треснет, как яичная скорлупа, голова опрокинется, а налитые свинцом руки, тянущие к полу неодолимо, ударят о него с глухим стуком. Юн-Хо боялась дышать, чтобы ненароком не случилось такого.       Как же так, как же так, как же она могла… Важнее, что еще не сделано, что еще надо, но мысли слились в одну тугую массу и не ворочались.       Как же так…       Лунный свет пролился впереди неожиданно, высветил далекую дворцовую стену, и она вздрогнула, пошатнулась на немых ногах. Сейчас упадет, шея переломится, голова грохнет оземь и всем будет слышно, придворным, слугам, раненым, живым и мертвым, ее господину…       Ее господин.       Он держал ее близко, не давая рухнуть и перебудить весь дворец и полгорода, он молчал и стоял босиком на росе, забравшейся под крышу перехода по-осеннему нагло, но замерзшей рядом с чужим теплом чувствовать стала себя она.       Еще немного. Еще чуть-чуть.       Юката под носом, горячая рука под плечами, другая по волосам, и с каждой секундой Юн-Хо, отогреваясь, понимала, как сильно ее трясет.       Еще мгновение. Еще…       Она приподняла голову, не поднимая глаз и отступила назад — ее господин позволил.       — Я…       — Ты невиновна.       И — все.       Взгляд прожигал ночь и сырость меж ними, и Юн-Хо не поняла, что раз видит это, то смотрит в строгие глаза. Она накрыла руками рот, завороженная колдовством, и слезы, сжимавшие горло и сердце, вылились за границы ресниц и дозволенного. Чтобы не испортить еще что-то, она боялась даже моргнуть.       Одной фразой.       Одной фразой, так запросто, так верно — не прощение, ей вымаливать его и вовек не заслужить, но шанс на помилование.       Молчание звенело до тех пор, пока все, что не вмещало сердце, не покинуло ее душу.       Юн-Хо вздохнула глубоко и поклонилась так, как никогда не кланялась даже на коленях.       Благодарила она не главу клана, не хозяина замка, а своего господина — человека, пришедшего в ее темноту. Человека, который верно все понял и тихо ушел.       Юн-Хо долго не выпрямлялась, рассматривая следы босых ног.