Чайная церемония

      Прошедшие две недели ознаменовали начало осени. Мелкие и настойчивые дожди казались Юн-Хо тем противнее, что мешали на стройке. Она проверяла бумаги, как и обещала, с особой тщательностью и упорством, забавляющим генерала, если ему хотелось присутствовать. Он заглядывал через плечо, щурился, затем садился напротив и время от времени кратко касался ее лба кончиком пальца, требуя прекратить хмуриться.       Юн-Хо и сама знала, что такие гримасы омрачают лицо прямо-таки недопустимо. Она бы и рада была открыто улыбнуться в ответ, но не могла. Проигрывала слабоволию и внутренней сумятице, потерянная больше, чем в пятнадцать лет.       Все было предельно ясно.       Ее сердце уже не слушалось, знало правду и старалось свою правду до разума донести. Разум, в свою очередь, понимал, что отмахиваться бесполезно, и, тоже признавая правду, требовал от сердца подчинения.       Юн-Хо было плохо. Плохо без своего господина, и — кощунство! — плохо с ним.       Никак не решить, где здесь зло меньшее.       Он, следуя негласному обещанию, больше не касался ее по-настоящему — прикосновения шутливые, невинные на его взгляд и недопустимые для строгого рассудка, жгли ее кожу, заставляли задыхаться от скорости сердце. Разум попеременно требовал либо выдержки и терпения — глава ни обидеть, ни обещать ничего не желал, — либо немедленного и резонного запрета на подобные действия. С каждой мыслью о генерале слабея, Юн-Хо понимала, что не запретит.       Она приносила гуцинь в беседку каждое утро и Чуль уносил его, пряча от сырости, в полдень. Она не отрывалась, воюя с тушью и цифрами до обеда, а после не возвращалась на улицу. Осень брала свое, Юн-Хо тайком грела пальцы в рукавах, прежде чем взяться за кисть. Их лорд сменил сандалии на гэта и продолжал изредка задремывать, когда она работала.       Ей было очень, очень нехорошо.       Ее не волновали слухи, взгляды и даже намеки старейшины Хи-Дэ, ей хотелось уснуть крепким сном ребенка, хотелось прежней стать. Улыбаться спокойно любому и желать доброго искренне, безо всякой оглядки на свои раздерганные, неконтролируемые чувства. Она обучала Лу и Чуля, притихшего и посерьезневшего с того разговора, сотне вещей, что могли быть нужны, слушала, как поют дамы в общем зале их крыла, в одиночестве колола пальцы иглой. С вышивкой не ладилось, она не сразу вспоминала, что утром, когда придется тревожные струны перебирать, глава непременно заметит, как изранены кончики пальцев, откладывала нитки и ткани, смотрела в окно.       Она замерзала изнутри. Знала, как остановить свою болезнь, но риск в пепел рассыпаться превышал любой другой. Юн-Хо заваривала чай в прострации, не проявляя уважения и даже не пытаясь не думать. Чай не помогал согреться, отвлечься или успокоиться, он, наверное, еще больше дергал тревожащей памятью, образами.       Небесная чашка в смуглых пальцах как игрушечная, небрежный жест, ее вынимающий; съезжающий вниз рукав юката, старый шрам над запястьем, пальцы в ее волосах, пальцы на щеке, шее. Костяшки, сухожилия, едва заметные венки, шершавости, мозоли. Рука на поясе. Рука под плечами, под коленями, сильные, твердые, торопливые шаги несущего ее человека. Земная чашка возле насмешливого рта…       Юн-Хо всякий раз пробивает озноб на этом воспоминании, она проглатывала чай залпом и спешно заваривала еще.       Он не коснется ее.       «Радуйся, глупая, это ведь соответствует понятию безопасности? Все ведь налаживается, тебя не касаются пересуды, дворцовая прислуга по-прежнему слушается, господин Дао проводит чистки и следствия, дети стараются, Хи-Дэ доволен, как кот, пострадавшие поправляются, крыло строится и даже архивариус в свои владения доступ свободный дал. Радуйся, ты осталась при своем деле и принципе, ты не нарушила обещания, данного себе, и брошенного опрометчиво-откровенного слова — ему», — уговаривал разум.       Все верно.       Ей возможность спастись дарована свыше, сердце придется оставить, но жить вполне себе будет можно.       Она согласилась бы. Она согласилась бы, не раздумывая, хватило бы силы улыбнуться, как раньше, искренне, хватило бы мужества да выдержки выстоять, стать настоящей придворной леди.       Собой, боже, ей стать бы!       За холод, который не позволяет чувствовать радость, Юн-Хо почти себя ненавидела. И безо всякого сомнения презирала эгоизм свой и сердечную слабость, желая доброго без участия. Она не встречалась с рабочими не из каких-то приличий и даже не из стыда — просто и чувства вины недостаточно было, просто оттаять никак не удастся, и уж тем более, не согреть. Ей помочь и согреть хотелось бы. Но собственные действия отклика в ней не находили, и любое добро становилось разменной монетой, попыткой откупиться без должного раскаяния. Как храму пожертвование с ворованных денег. Разум до сих пор не отказал, и она не приближалась, не желала грешить еще больше и кого-то подобным запачкать.       Сначала надо согреться самой.       С каждым днем мысль, что и сгореть для ее вины будет самое то, становилась крепче.       — Ты та леди, которая шоу сплела?       — Да, — Юн-Хо удивилась одновременно прозвучавшим в детском голосе сомнению и вызову. — Здравствуй.       Мальчишка недоверчиво ее осмотрел. Нахмурился, и, не глядя на угощение, которое каждый день оставляла Лу, забрался на край чаши коленями. Девушка попыталась улыбнуться, увидела глаза ребенка в ответ на ее попытку, и просто вернулась к отмыванию рук. Она — позор! — совсем как Чуль в начале обучения, опрокинула чернильный камень. Бумаги не пострадали, но не решившись вернуться во дворец, девушка прошла к источнику, и теперь горстью одной руки поливала другую. Особого результата, кроме как онемения, добиться не удалось.       — Ты совсем другая.       — Ты тоже, — согласилась с угрюмостью мальчишки она. — Раньше даже поздороваться не желал.       — А чего хотела? Ты же богатейка! — он задрал нос.       — Богатые не нравятся, значит. Что же, прости.       Фыркнул, отвернулся на миг, а через мгновение вновь развернулся, ухватил ее за руку и с возгласом «Что ты, как маленькая?!» принялся тереть ее пальцы мокрым кусочком материи. Юн-Хо, почти испуганная таким порывом и таким контактом, только замерла, расширив глаза. Маленькому гостю было около восьми лет, он дул на длинную челку, тряс темной встрепанной головой, и хватка его шершавых рук была на диво сильной. Преодолев удивление и некоторую неловкость из-за чужого прикосновения, она вновь улыбнулась.       Мальчишка выпустил ее. Пальцы покраснели и распухли от трения и холодной воды, но темных пятен и впрямь почти видно не было.       — В общем, я спасибо сказать хотел, а ты и появляться прекратила.       — Прости, — вновь извинилась девушка. — Как тебя зовут?       — Ты это брось, — буркнул он хмуро, спрыгнул на землю, оперся о край чаши локтями, глядя в пасмурное небо, — я тебе собачонкой не стану.       — Я такого и не попрошу. Меня здесь сложно будет найти теперь, но если что понадобится, то попроси Ю Юн-Хо.       — Я уже сказал, что подачки не нужны, — глаза стали злые. Она вздохнула и пожала плечами. Он пару минут молчал, потом выдавил. — Спасибо. Моей сестре очень понравилась выпечка. И шоу она теперь тоже плетет.       Девушка проводила взглядом спину мальчишки, пока она не исчезла в облетевших зарослях, и засобиралась обратно.       — Леди Юн-Хо, — окликнул ее женский голос.       Госпожа Са-Тон, кутаясь в теплый шеньи, поднялась по ступенькам, вошла внутрь беседки и остановилась, не присаживаясь.       — Прошу Вас, леди Са-Тон, — пригласила Юн-Хо, поднимая глаза от документов. Заключительная часть, если удастся проверить сегодня, то следующие две недели ей делать будет решительно нечего — жуткая перспектива, на самом деле, но сегодня холод внутри стал трещать от тревожных предчувствий, и этот звук наполнял даже голову. Молодая женщина села слева за торец столика, аккуратно расправила полы одеяния и спрятала кисти рук. Движения неторопливые, исполненные достоинства. — Могу я вам помочь?       — Возможно, — она наклонила голову, рассматривая инструмент на столе. — Наш господин так полюбил вашу музыку… но сегодня почему-то не пришел.       — Очевидно, у нашего господина есть масса дел более важных и менее скучных, чем подобное времяпровождение, — Юн-Хо скользила взглядом по цифрам рассеянно, не надеясь всерьез поработать под чужим наблюдением. За леди Са-Тон она никогда не замечала склонности к злоехидству и уколам. Она стала придворной около года назад, и Юн-Хо иногда казалось, что вот она — идеальная леди с древней родословной, строгим воспитанием и прохладцей в глазах и голосе, способной остудить любой неугодный порыв.       — Наш господин сейчас с начальником стражи, — просто сообщила нежданная гостья, и слова ее заставили напрячься.       — Леди Са-Тон, вам что-то известно?       — Когда я появилась при дворе, то не испытывала ничего, кроме скуки, — собеседница подняла зеленые глаза, спокойно рассматривая Юн-Хо, и та постаралась ответить тем же.       Красота госпожи Са-Тон была насыщенной, вместившей в себя лучшие черты клана Земли — высокий рост, гладкие черные волосы, высокие скулы и теплого цвета кожу. Редкой прозрачности светлые глаза выбивались из списка, беспокоили и оставляли бы сердца истекать кровью, не будь в них льдинок — возможно, мужчинам просто не виделось шанса стать кем-то для этой леди.       «Наверняка и обидеть ее никто никогда не смел», — горько вздохнула Юн-Хо и вздрогнула. О том случае она не вспоминала сердцем даже тогда, когда объяснилась главе. Отголоски страхов заставляли ее быть настороже с мужчинами, но никогда не беспокоили настолько, чтобы в груди сжималось и цепенело.       — Однако, вскоре я поняла, что несколько ошиблась на ваш счет.       — Госпожа Са-Тон, — Юн-Хо медленно опустила ресницы. — Вы в праве укорить меня за то, что лорд Джун-Тэ мог к вам перемениться, но поверьте, цели такой я не преследовала ни подавая чай в тот вечер, ни когда-либо еще.       — Вы удивительная женщина, — без доли каких-либо эмоций поделилась аристократка. — Когда я заметила, что вы держите почти всю прислугу под надзором, распоряжаетесь, работая над облагораживанием дворца и комфортом обитателей так, что этого не замечают не то что придворные и чиновники, но и сами слуги, мне стало немного любопытно. Доверие старейшины Хи-Дэ и неосведомленность нашего господина подстегивали это любопытство, но по-настоящему интересно стало ваше отношение к нашему лорду.       Несколько запутавшись в таком отступлении, Юн-Хо качнула головой. Что могло случиться, чтобы она такую откровенность заслужила?       — Почему при таких заботах вы не пытались искать награды, да и огласки любой старались избежать?       — Тщеславие совершенно ни к чему придворной леди, — чуть сжала губы. — Простите, но я не понимаю этой беседы, госпожа Са-Тон. Если есть что-то, что касается настоящего, и чем вы поделиться можете…       — Практически все, что вы делали, придворной леди ни к чему, — возразила она и встала. — Если вы желаете большего — а вы желаете, раз назвали главу клана по имени! — то достигайте. Я покидаю Чишин и желаю, чтобы вы вновь начали улыбаться.       — Госпожа Са-Тон… — вконец растерялась Юн-Хо. — Ваш отъезд не сделает кого-либо счастливым.       — Сделает, — подняла брови леди, — меня. Никогда не испытывала желания взвалить на себя нечто вроде супружества с генералом нашего царства. Но вы же понимаете, госпожа Юн-Хо: как может леди от подобной чести отказаться?       Она улыбнулась, чем ввела девушку практически в ступор, и, коротко кивнув, покинула беседку.       Если леди отказаться не могут, то почему она ушла?.. И что вообще тогда сама Юн-Хо делает?       Прикрыв глаза, она откинулась на деревянный столбик, поддерживающий крышу. От касания вниз по позвоночнику скользнул холодок, отчего-то уловимый при ее внутренней метели. Может, ей тоже стоит одеться теплее, может, вся усталость и слабость из-за того, что она больна?       Возможно. И неверно.       Пора бы принять настоящую истину, Ю Юн-Хо.       Прикосновение ко лбу и щеке нежное, едва ощутимое. Юн-Хо потянулась за теплой ладонью, не открывая глаз и вообще надеясь, что незаметно: с тех пор, как у нее появились ежедневные занятия, ей не хватало обычной ласки. Она вроде бы понимала, что матушка, которая по два-три часа с ней беседовала о манерах и о том, как важно отделять вещи достойные от тех, что таковыми не являются, права. Юн-Хо слушала ее и понимала, что никогда не задумывалась, как сложно пришлось женщине, взятой ее отцом, как трофей, стать полноценной хозяйкой. Такой, что ее принимали бы сослуживцы мужа не только из уважения к товарищу.       Матушка не обмолвилась на сей счет ни словом — ярче всего о том говорило то, как старалась она вложить в тоскующую по играм в порту головку дочери королевское достоинство и стойкость. Юн-Хо смотрела в похожие глаза и лет с семи понимала, что не может их расстраивать некрасивыми выходками, и строгость во всем, что касалось манер, удивительную, по словам одного важного гостя, даже для императорского дворца, принимала спокойно. В конце концов, это совершенно не значило, что ее в доме прекратили любить, наоборот, вот как о безопасности беспокоятся… но таких вот касаний ей стало не хватать.       — Юн-Хо, драгоценная, ты опоздаешь с отцом к управляющему.       Ах, да, к управляющему, он будет рассказывать, а папа долго просматривать свитки, но ей нравились запах чернил и красивые полированные счеты: взъерошенный помощник обещал научить ее ими пользоваться, ведь такой вещью просто поиграть попросту несерьезно для юной леди… Но как же не хочется глаза открывать!       — Юн-Хо, поторопись, прошу тебя.       — Матушка, — выдохнула она, не успевая за убравшейся рукой, подняла веки.       Генерал находился близко и в удивлении, она даже моргнула, не доверяя глазам. Потом опомнилась:       — Мой лорд…       — Какой, ты, оказывается, ласковый ребенок, — улыбнулся мужчина немного странным голосом.       — Простите, я вас не приветствовала… — Юн-Хо осторожно коснулась лба: вряд ли померещилось, что касание было реальным. Задремала на улице, как нехорошо. — Сейчас ведь уже не примете?       — Можешь поздороваться поцелуем, — хмыкнул генерал весело, она опустила ресницы и пожала плечами:       — Ну, нет, так нет, воля ваша, — девушка не ощутила даже жара на щеках, что странно, она, хоть и старалась не замечать, но привыкнуть к таким шуточкам не могла. Сейчас, скорее всего, погода сыграла роль и расслабленность после такого хорошего сновидения не рассеялась. Ей почему-то не было стыдно за это перед главой. Прикрыла глаза на секунду, осторожно выдохнула. — Я бы хотела просить прощения за мое недостойное поведение, — она прервала себя.       Хозяин замка ухмылялся, явно желая высказаться на тему того, каким на самом деле должно быть недостойное поведение, и она подозревала, что упоминание о правильном времяпрепровождении мужчины и женщины ей не понравится. Кризис миновал, последствия преступления устраняются, и насмешкам самое время вернуться. Это же хорошо, это снова к вопросу о достижении ее цели, но… Юн-Хо чувствовала, что должна сделать нечто такое, что не позволит замерзнуть окончательно. Хватило смелости извиниться за то, что, возможно, и замечено не было, но хватило бы отваги шагнуть в огонь!       — Чем я могу вам помочь, мой лорд?       — Да ничего такого, — он потянулся, блеснул влажными от зевоты глазами, — ты так сладко спала, что самому захотелось.       Юн-Хо вопросительно взглянула на него, ожидая продолжения — препятствий для того, чтобы пойти и подремать для главы быть не могло, так в чем же дело? Он перекатил голову по плечам, щурясь так, что по спине поползли мурашки, и до того мига, как она встала с извинениями, мужчина вытянулся на скамье, устроив голову на ее коленях. Девушка тихо вздохнула, поймала взгляд, направленный снизу вверх, и вовсе дара речи лишилась. Слезы вскипели где-то внутри, поднялись высоко и остановились, не найдя выхода совсем чуть. Холод в груди щерился и кусал разогнавшееся сердце, которое было виновно во всем.       Что же он делает, не считаясь ни с чем, не видя в подобном доверии ничего особенного, но ей дышать-то как теперь?       — Что не так, Беляночка?       Молча помотала головой, щеки коснулось постороннее и девушка только заметила, что плечи и спина накрыты темной тканью чужого хаори. Глава закрыл глаза, дышать стало легче, но вырванные было из нее мысли вновь заполонили голову. Ее господин сегодня немного иной — а вместе с ее сомнениями получается что-то совершенно невыносимое.       — Расскажи о семье, — потребовал генерал, Юн-Хо несколько раз попыталась незаметно вздохнуть, но в самоуспокоении не преуспела. — Отец ведь воевал?       — Д-да, — она напрягла горло. — Не очень долго, но пройти по Южному Каю он успел. Получил серьезное увечье после нескольких лет службы, а император назначил его губернатором Авы.       — Император Джу-Нам был не из тех, кто раздает похвалы и чины, — лениво пробормотал мужчина. — Должно быть, твой отец славный воин.       — Благодарю за эти слова… — ей на секунду стало не до их странного положения. — Но, в отличие от моего господина, отец никогда не хотел вернуться на поле боя, — заставила себя встретить ироничный взгляд и продолжила, — мне неизвестны причины, но в нашем доме никогда не звучало ни слова о сражениях. Его оружие содержалось в чистоте, но какой-то заботы в том не было. Он и братьям своего не позволял касаться, хоть и велел обучать их с детства.       — А твои братья?       — Двое старших и близняшки-младшие, — призналась она. — Старшие служат на границе с Сеем, даже женились на девушках из клана Воды. Между прочим, младшим вы очень нравились, — девушка улыбнулась. — Ребята искренне восхищались силой и подвигами нашего господина, они даже играли в вас.       — Нравился? — приподнял брови генерал, Юн-Хо секунду смотрела прямо, а после покраснела и увела глаза в сторону:       — До тех пор, пока мне не пришлось уезжать. Но уважение никуда не…       Мужчина расхохотался, приложив ко лбу руку, движение вызвало нежданный прилив крови к лицу. Голова на ее ногах была тяжелая и горячая, и под несколькими слоями ткани кожа воспламенялась так, будто касалась темных волос напрямик. Юн-Хо нервно вздохнула и вздрогнула от касания к горящей щеке.       — Не волнуйся так, Беляночка, негодование твоих братьев я почти понимаю, — он легко поглаживал согнутыми пальцами кожу и улыбался чуть ли не мягко, отойдя от как всегда яркого и громогласного веселья, — но должен сказать, что ничуть не жалею и возвращать тебя не намерен.       — Я бы и просить не смела, — едва качнула головой, не рискуя отстраниться, взгляд упал на вскинутую вверх руку, на шрам, обнаженный спавшим рукавом.       Ей впервые захотелось, чтобы все они, эти следы доблести, риска и готовности положить себя ради страны, пропали. Чтобы исчезли, растворились, оставили ей мужчину — просто мужчину, только ее господина.       Боже, да как так думать можно?       Просто мужчину? Разве видела она когда-нибудь в этом человеке просто мужчину, разве смела бы тогда находиться так просто рядом, разве выдержала бы? Он ведь изначально и априори был на ином месте, до которого и дотянуться никогда не хотелось, это позволяло держаться спокойного голоса и безупречных поклонов. И разрушать барьеры для него ни игрой, ни проблемой не было, равно как и не было целью — Юн-Хо приняла такое положение вещей, не сразу, но все же. Он не нуждался в дозволении, а ей все одно не удалось бы защититься, и то, что генерал другой, ее саму не то что успокаивало, нет, тревог хватало… Но все они были недостаточными.       Она ведь не вспомнила о том, страшном, ни разу. Ей ведь и в голову прийти не могло их сравнить, а теперь она желает видеть просто мужчину?       Но ведь ее господин собой не будет.       И она собой - ни той, что была до него, ни той, что теперь стала, от такого вероломства тоже не останется. Себя предать страшнее, чем забыть о вопросе безопасности. Предать его...       Невозможно.       — А хотела бы?       Хотела? С трудом припомнила, что речь о возвращении домой. Да, возможно.       Но Юн-Хо не верила, что дом ее примет, что она сама сможет быть там, не заботясь о стольких — глава прав — совсем не женских, вещах, как сейчас, не заскучает. Что сможет забыться. Согреться.       — Семья всегда останется семьей, мой лорд, людьми и местом, где будет привольно дышать и можно остановиться, когда устанешь, — медленно проговорила она, — но у всех дороги разные, верно?       — То есть, не хотела бы.       — Не сейчас, — поняла недоверие Юн-Хо. Взглянула на возвышающиеся леса левого крыла, на то, как ставят основные балки. Придется заканчивать весной, а до первого снега перекрывать все специальными материями, дорогими и редкими. Неужели замены действительно не найти?.. — В первый год очень хотела, человеку трудно без своего места, но после я его нашла. Мне действительно нравится служить этому дворцу и своему господину тоже, — она прикусила язык.       «Тоже» явно было лишним, будто мало того, что господина на второе место поставила…       Слова о своем месте вырвались совершенно свободно, и метель в ней застыла удивленно. Повторное прикосновение к щеке подтолкнуло продолжить, и Юн-Хо договорила, понимая, что невольно начала то, на что так долго решиться не могла, разве что в глаза посмотреть не сумела.       — То, что казалось необходимым для того, чтобы вас удивить и удержаться на расстоянии, стало тем, что приблизило…       — Жалеешь? — тяжесть на ногах пропала.       Он тоже. Тоже все понял.       Чужое дыхание огладило губы, от этого внутри все перевернулось и замерло в тоскливом ожидании. Юн-Хо не раскрыла глаз, добровольно подставляя шею под занесенный меч:       — Нет, мой лорд. Теперь я думаю, это и есть мое место.       — Я скоро отправлюсь в столицу, — проговорил генерал, когда спустились сумерки, скрывшие лица. — А после осмотрю нашу границу с Южным Каем. Это займет ужасно много времени.       — Вам не нравится здесь задерживаться, мой лорд, — улыбнулась Юн-Хо куда-то в плечо мужчины.       От этих слов во рту стало горько, и память об иссушающих разум поцелуях, и ощущение обхватившей спину руки лишь усугубляли ее неприятие. Чего она хочет, о чем осмелилась мечтать? Знала же, давно знала, что принадлежать он никому не будет, что сердце его рвется туда, где сталь гремит, звенит да в алом купается, что живет он совсем иным, что это и не изменится никогда. Никогда изменить и не надеялась, но сейчас, решив вопрос о собственной принадлежности, себя жалеть вздумала. Глупая жадная девчонка, свою же могилу вырыла!       — Но все в Чишине будут с нетерпением ожидать вашего возвращения, — прошептала, сжимая согревшиеся пальцы в кулаки. Ей, наконец, стало тепло. Это не исчезнет, она решила, она спокойна — он принял, а ожидание не самая большая мука после вопроса выбора.       — Знаю, — обронил негромко, мысли главы были где-то далеко, находиться рядом стало неловко, девушка попыталась вскинуть тяжелую голову и отстраниться, но от холода оберегающее объятие немедленно стало крепче. — Юн-Хо, ты призналась, и я дам тебе целый шанс, хотя ненавижу отступление.       «Призналась… Признала и смирилась, мой господин — это вернее».       — Как же тогда вы ненавидите тех, кто сдается… — рассеянно прошептала девушка, ей, несмотря на все тепло, хотелось выдохнуть и заплакать оттого, что нежеланное и опасное чувство, которое она приняла, себя переборов, у него вызывает сомнение.       — Терпеть не могу, — согласился генерал, приподнял ее лицо за подбородок. — Хорошо, что никто из нас этого не сделал.       Она моргнула, медленно понимая.       Этот шанс ему не нужен. Не был нужен и ей, но, возможно, ей кажется так только сейчас, от большого истощения и первой возможности согреться, от облегчения, а потому…       Потому он не коснется ее так, как Ран.       И в настоящий миг Юн-Хо, согласившуюся свою цель отодвинуть, нарушить данное себе слово и озвученное не-желание, это практически оскорбляло. Но если подумать…       — Благодарю вас, лорд Джун-Тэ.       — Надеюсь, ты им не воспользуешься, — усмехнулся в ее губы он.