Ребенок друзей

Середина июля. Днем слишком жарко, чтобы выходить из дома, вечером — слишком красиво и тепло, чтобы оставаться там. Несмотря на недомогание, у Томлинсона началось ничто иное как «стадия гнездования». Гарри именует это именно так, не найдя более подходящего определения, чтобы описать все то, что происходит прямо сейчас в доме омеги. А происходит очень многое — ремонт в детской, которая много лет выполняла функцию кладовой комнаты, и из-за чего которую теперь в срочном порядке нужно расхламлять, чем, собственно, Луи и занимается изо дня в день, помимо этого прибираясь в шкафах гардеробной, освобождая место под вещи для малышки. Параллельно с этим так же составляется дизайн-проект в котором Луи постоянно что-то не нравится, и без конца дергая дизайнера, заставляя исправлять, исправлять и еще раз исправлять вообще все — начиная от цвета потолка и заканчивая тактильными ощущениями от паркета, он пытается добиться недосягаемого идеала. Гарри мысленно благодарит всех Богов и Дьявола за то, что в юности выбрал именно архитектуру, а не дизайн. Ведь у этого бедолаги, таких клиентов как Луи, не то что каждый второй — каждый первый. Не то чтобы архитекторам живется легче, чем дизайнерам, но… Да, посмотрев на все это, Гарри сделал заключение, что архитекторам живется легче, чем дизайнерам. От работы архитектора зависят человеческие жизни, и если следовать определенным алгоритмам — все будет хорошо, а вот работа дизайнера… Это ежедневные танцы на углях и стеклах. Это уж как клиент выберет. Если, конечно, сможет определиться. Весь день передвигая тяжелые коробки, наполненные вещами от которых Луи решил избавиться, уже вечером, убедившись, что Томлинсон принял прописанные лекарства и проконтролировав, что омега съел свое овощное рагу на ужин, Гарри покидает дом Томлинсона, направляясь на другой конец города, в сторону дома Хоранов. Прошло две недели в того дня, как Луи оказался в больнице. Нельзя сказать, что многое изменилось между ними за это время: теперь Томлинсон принимает успокоительное три раза в день и его планы на домашние роды под угрозой, но он делает все возможное, чтобы исправить положение дел. Стайлс же посещает психолога, доверившись мозгоправу в надежде на помощь. Он получит ее, просто не так быстро, как хотелось бы. Есть ряд причин, по которым ему не могут прописать антидепрессанты сейчас, и не то чтобы Гарри это удручало, он, наоборот, в какой-то степени рад этому. Не придется чувствовать себя пустым и мертвым внутри. Внешнее безразличие ко всему происходящему в мире — только его заслуга, результат кропотливого труда над самим собой, и он не хочет, чтобы за него это делали таблетки. Неделю назад у них был разговор по инициативе Томлинсона, в котором они вернулись к той ночи и Стайлс рассказал, что понятия не имел, что связь работает и в этом направлении тоже. Луи принял решение отпустить эту ситуацию и никогда не возвращаться к ней, при условии, что до окончания беременности этого больше не повторится. Никаких отношений, никакого секса на стороне. Да и что касаемо секса… Они договорились помогать друг другу и в этом тоже. Если одному прижмет — нет ничего такого в том, что другой поможет ему. Простая биологическая формальность. Так ведь?.. Останавливаясь на светофоре, Гарри сверяется со временем. Без двадцати девять. Успевает. Вывести Найла на разговор было очень сложно. Ирландец игнорировал его сообщения на фейсбуке в течение недели, а телефонную трубку и вовсе не поднимал. Гарри все понимает. Будь он на месте Хорана, зная только то, что он видит своими собственными глазами, абсолютно не догадываясь о реальном положении вещей — он бы тоже злился. Благо, Найл, хоть и будучи упертым альфой, все равно остается человеком отходчивым, а потому сдался под напором Стайлса и согласился выслушать его. Они договорились встретиться в одном из пабов неподалеку от дома Хорана, в девять вечера, но Гарри знает, что ирландец в любом случае приедет раньше. Если Гарри человек «вовремя», Найл — «заблаговременно». Паркуясь рядом с белым Дастером Хорана, около старого паба, оформленного в классическом английском стиле, Гарри глубоко вздыхает, успокаиваясь. Без особого интереса он бросает взгляд на фасад и внешнюю отделку: небольшой трехэтажный дом, являющийся частью длинного квартала, на первом этаже которого расположено заведение, вселял ощущение присутствия в другом времени. Первый этаж — темно-бордовый камень, разбавленный коричневыми вставками из того же материала, выше — чуть более яркий кирпич. Деревянные окна, не выбивающиеся из общей гармоничной картины здания и пустые балконы, некоторые из которых украшали темные георгины, разных оттенков. Паб так же лаконично вписывался во внешний облик дома — темные тона, много дерева и теплый тускловатый свет внутри, пробивающийся сквозь большие окна, частично украшенные витражом. Это очень старый район, и Гарри нравится, что жители не пытаются испортить его, внося какие-то современные новшества, а, наоборот, поддерживают привычный внешний облик, так согревающий душу своей теплой уютностью. Несмотря на то, что он сам живет практически в самом центре города, в бездушной новостройке с панорамными окнами и большими лоджиями, на самом деле Стайлс хотел бы жить в таком районе. Он очень похож на тот, в котором прошло его детство. Выйдя из машины, альфу окутывает множество звуков, которые усиливаются, когда он входит в заведение. Саксофон, запах сигарет и громкий мужской смех. На входе крутятся несколько девушек, заигрывающих с мужчиной чуть старше Стайлса, но когда последний появляется в поле зрения одной из омег, она обращает внимание на него, кокетливо улыбаясь и предлагая познакомиться. «Представительницы самой древней профессии» — предполагает про себя альфа, бросая девушке короткую неловкую улыбку, отказываясь. Впрочем, она не выглядит расстроенной, практически сразу переключая внимание на парня, что вошел в заведение вслед за Гарри. Стайлс проходит дальше, шагая мимо барной стойки, прикрытой множеством спин, в самый конец зала. Там, в углу, подальше от основного скопления людей, у окна сидит Хоран, сверяющийся с электронными часами на запястье. — Я не опоздал? — произносит Стайлс вместо приветствия, привлекая к себе внимание блондина и кривовато улыбнувшись, садится напротив друга, спиной к залу. — По тебе часы можно сверять, — медленно тянет второй альфа, нажимая кнопку блокировки и поднимая хмуроватый взгляд. Гарри неоднозначно вздыхает, на мгновение вскинув брови. Найл смотрит куда-то за спину Стайлса и уже через несколько секунд раздается приятный мужской голос. — Добрый вечер. Вы готовы сделать заказ? — с вежливой улыбкой спрашивает бета-официант. Бету всегда легко вычислить. Они, как правело, сдержанны во всем — в одежде, прическе, манере речи и поведения. На них не распространяются трудности волн и родственных душ, они не восприимчивы к волновым атакам и не чувствуют острой привязанности ни к кому. Они ни чем не пахнут и сами плохо различают запахи, а потому не испытывают яркого интереса ни к альфам, ни к омегам. Для них все типы одинаковые, нет этой иерархии и предпочтений. Беты-мужчины — оплодотворители, а девушки-беты — способны рожать, и никак иначе. Гарри не представляет, каково это, быть бетой. — Да, — первым отвечает блондин, откидываясь на спинку стула, — одну пинту ирландского, пожалуйста, и чесночные гренки. Официант кивает, записывая заказ в небольшой блокнот, а затем учтиво обращается к Гарри: — Для Вас? — Мне тоже самое, — Стайлс медлит, дожидаясь, пока бета перестанет шевелить ручкой, а затем добавляет: — И пепельницу. Утвердительно кивнув, официант уходит, и Стайлс, под напором неободрительного взгляда голубых глаз, достает из кармана измятую сигаретную пачку, небрежно бросая на стол, рядом со своим телефоном. — Хазз? — предостерегающе произносит блондин. — Не надо, — обрывает Стайлс, неоднозначно махнув рукой, показывая свое нежелание слушать возражения, — мне нужно это. Иначе разговора не выйдет. — Только сегодня? — спрашивает Хоран, но тон его звучит скорее как констатация факта, не терпящая отрицаний. — Только сегодня, — утвердительно кивнув, отвечает альфа. Экран на телефоне Найла загорается, волны вибрации расходятся по массивному деревянному столу и альфа поднимает трубку, отвечая на звонок. Стайлс не слушает разговор — его это не интересует. Его вообще мало, что интересует. Он тратит время на пролистывание ленты на фейсбуке, читая новости. Ничего не откладывается в голове. Некоторое время спустя, официант возвращается с подносом. Бета ставит на стол перед альфами две пинты пива и пепельницу, затем гренки, а после уточняет, не надумали ли они заказать еще что-то. Найл благодарит и отвечает, что пока ничего не нужно. Стайлс кивает в знак солидарности. Придвинув пепельницу ближе, Стайлс некоторое время крутит измятую пачку в руках, читая устрашающие надписи. Даже они не способны исправить настроение альфы, характеризуемое никак иначе, как «Настроение курить без остановки». Гарри хмыкает собственным мыслям и медленно достает сигарету, одновременно с этим выуживая из кармана зажигалку. Чирк-чирк-огонь. Он закуривает. Делая глубокую затяжку, наполняя легкие никотиновым ядом, он ненадолго задерживает дым внутри. Альфа ожидал, что закашляется от первой затяжки, но этого не произошло — словно и не было этих пяти лет воздержания. Медленно выдыхая аккуратную струю дыма, он расплывается в улыбке, закрывая глаза в блаженстве. — Прекрасно… — тихо произносит брюнет, Найл едва ли слышит его. Сигареты по-прежнему такое же дерьмо, какими он их помнил, но организм катастрофически требовал никотина, сгорая от бесконечного нервного переутомления. Он чувствует расслабление. Словно с каждой затяжкой ему становится легче. Как будто груз проблем и неразрешаемых задач сваливается с его затекших от неподъемного веса плеч, освобождая. В это время Найл откладывает телефон в сторону, отключая устройство. Он делает глоток от своей пинты, зажевывая хрустящей гренкой из черного хлеба, добротно натертую чесноком. — Итак… — многозначительно начинает Хоран, подводя друга к началу разговора. — Мы не вместе, — пригубив от своей пинты, четко произносит Гарри, сохраняя безразличность на своем лице. — Вы расстались? — с сомнением уточняет блондин. В его голосе слышится растерянность, и он нервно сжимает ладонь правой руки, массируя. О, дорогой Найл, это только начало… — Нет, ты не понял, — Гарри шумно вздыхает, прежде чем сделать новую затяжку, а затем хмурит брови, напряженно продолжая: — Я и Луи… Мы не вместе и никогда не были. Вот что я имел в виду, когда сказал тебе в больнице, что ты ничего не знаешь. Он стряхивает пепел в стеклянную пепельницу, видя негодование на лице ирландца. — Я тебя не совсем понимаю… Гарри не ожидал услышать чего-то иного. Это трудно понять и осмыслить. Все трудно, когда дело касается их с Луи отношений. Гарри решается рассказать, ведь, в конце концов, Найл считается его ближайшим лучшим другом, после Луи. Кстати о Томлинсоне… — Это не моя тайна. Точнее, и моя тоже, но… В большей степени это дело Луи, — он мнется, затягиваясь и выпуская дым, одновременно с этим сбрасывая пепел, морщась от горечи во рту, — не знаю, могу ли говорить это. — Ты можешь доверять мне, — серьезно произносит Хоран и Гарри неоднозначно кивает, — Луи ничего не узнает. Уж поверь, я умею хранить секреты. Гарри знает, ведь Найл давно стал хранителем множества дерьмовых историй, а потому начинает рассказ, практически не раздумывая: — Все началось в ноябре… Он позвал меня к себе, мы выпили, поиграли в приставку, разговаривали о разном, в общем — все было как обычно. Но в конце вечера меня ждал сюрприз — он сказал, что собирается родить ребенка, — на лице расплывается нервная улыбка и он облизывает нижнюю губу, затягиваясь и выпуская дым уже во время продолжения рассказа: — Донорство, пробирки, все дела, — он видит удивление на лице блондина, и спешит объяснить: — Мол, альфа ему не нужен, нужен только ребенок. Мои чувства в тот момент — не передать словами. Я подумал, что он свихнулся. И окончательно убедился в этом, когда он сказал, что хочет ребенка… Угадай от кого? Не угадаешь. От меня, — он выпускает короткий нервный смешок, смотря на друга с нездоровым блеском в глазах, продолжая на взводе: — Я бежал от него как черт от ладана, Найл. Потом четыре часа без перерыва разговаривал с психологом. Жесть… Он делает глоток, оценивая реакцию друга. Его лицо абсолютно растерянное. Это именно то, чего Гарри ожидал. Не могло быть другой реакции, просто не могло быть. Если бы Хоран дал ему другую реакцию — у Стайлса точно бы съехала крыша. — Жесть, — кивая, медленно вторит ирландец, так же делая глоток. Стайлс ожидает, что, возможно, блондину еще есть что сказать, но продолжения не последовало, а потому, он решает, что в этот вечер говорить будет только он, а Хоран — лишь слушать и пытаться воспринимать информацию. — Потом случился скользкий момент — мы переписывались на фейсбуке и в конечном итоге все закончилось разборками «кто хуже из нас двоих». У него случилась паническая атака… Именно в этот момент я и дал слабину. Поскользнулся. Пообещал дать ему то, чего он хочет, — Гарри медлит, туша тлеющую сигарету об холодное, слабо мерцающее на свету, стекло пепельницы. Он тут же достает новую сигарету. Сколько он выкурит за этот вечер? Одному Богу известно. У альфы в руках полная обойма никотиновых пуль. Он снова закуривает, небрежно откидывая зажигалку на стол, наполняя пространство вокруг них неприятным запахом и слабым дымом. — И сделал это. Дал ему то, чего он хотел. На этом все должно было закончиться, но… Найл молчит. Гарри хмыкает своим мыслям: — Проблемы начались практически сразу — уже через месяц между нами установилась сильная связь, поменявшая привычный склад вещей, фактически, меняя жизнь. Мне жарко — он чувствует это по связи и требует снять свитер. Он не может уснуть — я ворочаюсь всю ночь. Что-то раздражает? Кто-то вызывает интерес? Хочется солененького-кисленького-сладенького-трахнуть кого-то? Связь расскажет. Сдаст с потрохами. Кстати, с куревом это не действует. Я погуглил. Ошибки учат. Мягко постучав пальцем по виску, Стайлс выпускает короткий смешок, бросая на Хорана быстрый взгляд. Он не может смотреть на это лицо, бесконечно сменяющее эмоции. Такое ощущение, что Найл сам готов закурить, хоть и никогда этого не делал. Подавшись вперед, блондин делает медленный глоток, Гарри следует его примеру, морщась от боли в горле. — Изначально планировалось, что я выступаю только в роли донора генетического материала: у нас даже есть нотариально заверенный договор, в котором я отказываюсь от отцовства, представляешь? — Стайлс снова нервно смеется, оттягивая назад лезущие в глаза кудри, делая глубокую затяжку. Найл по-прежнему ничего не говорит, и Гарри устало вздыхает, чувствуя себя слегка пьяным: — Несмотря на трудности со связью, в целом, все было нормально. А потом Луи проебался. И я проебался тоже. Мы проебались, — он хмурится, стряхивая пепел: — Заявились на день рождения Малии, в спешке не обрызгавшись какими-то чудо-духами, которые скрывают запах. И узнали об этом в тот момент, когда Малия открыла дверь и сказала о том, что от Луи пахнет так же, как от меня. Бум! Он тихо смеется над самим собой, вспоминая тот день. — А там ты. И Зейн. Лиам, Шерил и еще человек двадцать знакомых и родственников. Отступать было некогда, да и некуда. Луи тогда сгорел от волны паники, передав это и мне. Удивительно, как ваши светлые стены не почернели от жара, исходящего от наших тел. Да и в целом — напряженный тогда выдался денечек. Он приревновал меня с Валии, представляешь? Уму не постижимо! Обвинил в том, что я не поддержал его в нужный момент, — он устало растирает лицо свободной от сигареты рукой, потупив взгляд в пепельницу. — Выхода не было: все придумали себе то, что хотели придумать, а Луи пришлось немного подыграть. Мы тогда решили, что, окей, ладно, пусть каждый думает то, что хочет, а потом, после рождения малышки, мы скажем, что не сошлись характерами. Такой бред, согласись? — он кивает другу, на что тот лишь поджимает губы, слабо кивая в поддерживающем жесте. Они оба делают по глотку. Стайлс выпускает дым через нос, туша сигарету: — Полный бред… Еще и никак не способствующий соблюдению первоначальных договоренностей, — он хрустит пальцами, нервозно осматривая стену за спиной Хорана, пытаясь найти что-то, за что можно зацепиться взглядом. Лицо Найла совсем не способствует концентрации, хоть и его Гарри тоже берет во внимание, периодически бросая короткие взгляды и пересекаясь глазами со своим слушателем: — Да, мы, как будто бы, расстались и что? Какой в этом толк, если все равно каждый знает, что я отец-А этого ребенка? Абсолютно никакого. В конечном итоге ребенок узнает, что я его отец. А на это я не подписывался. Быть другом семьи — да, сбежавшим отцом — нет. Стайлс тяжело вздыхает, хмурясь и делая большой глоток пива. Он откусывает от гренки, чувствуя яркий вкус чеснока. Неплохо… — Мы никак не обсуждали это, просто пустили на самотек. Само как-то образуется. Но не образовалось. С каждой неделей появлялись новые препятствия — все больше людей узнавало о беременности Луи и моей причастности к этому. А Луи тем временем отбивался от настойчивого поклонника, даже не удосужившись сказать мне об этом. Представляешь? Моя «измена» — не была основной причиной его госпитализации, а только дополнением. Эффектной вишенкой на торте. Кстати, и секс тот случился только потому что я не знал, что Луи чувствует даже это. Феноменальный проеб, не правда ли, Хоран? Он в очередной раз закуривает, игнорируя неодобрительный взгляд, пытаясь успокоить расшатанные нервы. Зажимая переносицу, он молчит некоторое время, а когда продолжает, его голос становится значительно тише и грустнее. — Я бы никогда так не поступил, если бы знал. Да пусть у меня хоть член отвалится от воздержания, но я не поступил бы так. Не поступил бы. Я же… Он же все для меня, — разбитый шепот, едва ли слышный ему самому, — я ради него через себя переступил. В который раз. Я всю жизнь вокруг него построил. Застрял в этом гребаном Манчестере из-за него. Меня в Японию звали работать, понимаешь? А я «нет, как же я оставлю Луи одного, как же он без меня!»... Пиздец… Да заебись ему без меня. Всегда было, есть и будет. Вечно все порчу. Лезу. Мешаю. Всю жизнь ему под откос пустил… В воздухе повисает тишина, разрушить которую Гарри не в силах. — Ты любишь его? — вопрос Найла звучит как раскат молнии. Гарри лишь поднимает на друга многозначительный взгляд, вскинув левую бровь, но этого вполне хватает, чтобы для Найла все стало ясно, как божий день. — Любишь, — блондин отвечает на свой же вопрос, кивнув с тяжелым вздохом. Он делает глоток пива и Стайлс закатывает глаза, широко улыбаясь. Гарри делает глубокую затяжку, выпуская струю дыма в воздух, и тихо нервозно смеется, спеша оправдаться и отмахнуться от диких заявлений Хорана, пока не стало слишком поздно: — О-о-о, нет-нет-нет, дружище!.. Но уже слишком поздно. Найл понял все. Глаза Стайлса выдали его с потрохами. Именно поэтому он всегда носит этот безучастный взгляд, выражающий лишь безразличие. Зеленые глаза альфы всегда были зеркалом его души и это часто создавало проблемы. Ситуация, происходящая сейчас, не стала исключением из этого закоренелого правила. — Почему ты не скажешь ему об этом? — игнорируя отмашки, продолжает Найл: — Почему не предложишь отношения? — Я не нужен ему в этом амплуа, — с горькой усмешкой отвечает альфа, отпивая, и вытягивая новую сигарету из открытой пачки, едва ли потушив предыдущую, подавшись вперед, он смотрит другу в глаза, скрипуче произнося: — Он сам намекал на это неоднократно, а тогда, в больнице, сказал напрямую. Я для него только друг. Вечный заложник френдзоны. Да и любовь ли это? Не уверен. Вообще уже ни в чем не уверен. Он вновь откидывается на спинку стула, хрустя челюстным суставом, и, усмехнувшись, он отводит разбитый и печальный взгляд, закуривая вновь. — Гарри… — осторожно начинает Хоран, как будто бы пытаясь подобрать слова, пытаясь не ошарашить Стайлса, не убить его своим убийственным заявлением. Он медлит, но все-таки заканчивает предложение: — Ты ведь понимаешь, что вы… соулмейты? Что?.. Что?.. ЧТО?.. — Что? — для Найла его голос звучит потерянно, а для него самого — словно в вакууме. Он практически не слышит собственный голос, проваливаясь в пучину разнообразных чувств. В голове как будто перезвон колоколов и громкий незнакомый крик. Внутренний альфа сейчас разнесет его сознание в пух и прах. Это конец. — Он твоя родственная душа, — Гарри едва ли слышит голос друга, когда блондин медленно продолжает, объясняя: — Или, если можно так сказать, теперь она у вас одна на двоих. Я не хочу тебя пугать… — Именно это ты сейчас и делаешь, — Гарри бесцеремонно перебивает, говоря в унисон с другом, находясь в прострации. Найл оставляет его слова без внимания: —… Но теперь это никогда не закончится, потому что общий ребенок окончательно связал вас. Это был последний пункт. Теперь это… навсегда. Ты всегда будешь чувствовать его, а он — тебя. До конца ваших жизней. Осознание — как удар молнии. Замерев в оцепенении на несколько мгновений, вытаращив на Хорана безумно испуганные глаза, он дергается, причитая как заведенный: — Нет-нет-нет-нет, что… Подожди… Что?.. Ты шутишь сейчас? — оттягивая волосы назад, он нервно смеется, пытаясь разрядить обстановку: — Выходит дерьмово! Юмор под пинту пива — это не твое… — Я говорю абсолютно серьезно, Гарри, — Хоран обрывает истерику, вводя друга в упадок. — Пиздец… — он медленно стряхивает пепел и тушит сигарету, даже не успев докурить ее до конца — она истлела в его пальцах, не дождавшись его выхода из ступора, и, уставившись в одну точку невидящим взглядом, он не может пошевелиться. Только этого не хватало… Этого не может быть. Стайлс не может и не хочет верить словам Найла, но, судя по всему, тот говорит правду. Все сходится. Он читал об этом когда-то, знал, что Найл и Зейн соулмейты, и, Черт возьми, именно по этой причине Хоран как никто другой знает, каково это — найти свою родственную душу. Но, блять, Гарри не может в это поверить. — Ты должен поговорить с ним, — голос вырывает из судорожных размышлений, и он поднимает потерянный взгляд на друга: — Так не может продолжаться. Вы попросту изводите друг друга. Посмотри на себя? Ты мучаешься. А он… Он просто боится что-то менять. Это же Луи. Вечный консерватор. Он всегда против каких либо, даже самых незначительных перемен, просто потому что ему тяжело перестраиваться на новый лад, тяжело принимать что-то новое. Но ты должен попробовать. Черт, Гарри, ты просто обязан это сделать. Вы столько прошли вместе, неужели ты не хочешь стать счастливым и осчастливить его тоже? Это сможешь сделать только ты и это очевидно так же как и то, что сейчас середина июля и ты просто дурак, упускающий все. Просто… скажи это. Скажи ему о своих чувствах. Стайлс лишь неоднозначно кивает в ответ. Он думал, что вывалил на Найла слишком много информации за сегодняшний вечер, а оказалось совсем наоборот. Если друг смог быстро переварить все то, что Гарри рассказал ему и смог сделать быстрый и точный вывод, то Стайлс, в свою очередь, совершенно не знает, что ему теперь делать с этими выводами. Он частично приходит в себя только когда они оказываются на тихой улице и прохладный ветер обдувает лицо, немного растрепав вихрастые волосы. Найл направляется к своей машине, пока Стайлс задумчиво перебирает в руке ключи от своей. — Гарри, подожди, тут… — он открывает бардачок, копошась, в поисках чего-то, и сдавлено бормоча ругательства, он выпрямляется, поворачиваясь к другу: — Вот. Зейн попросил передать. Хоран протягивает маленькую коробочку, обделанную темно-зеленым бархатом. Альфа открывает ее с придыханием. — Если что-то не так — скажи, Зейн попросил убедиться, что все так, как надо, и если нет, то… — Идеально, — прерывает альфа, не отрывая взгляда, — передай ему, что все идеально. А второй? — В доработке. Там небольшие трудности — не хватает камней, — Хоран потирает шею, слабо хмурясь, прежде чем добавить: — Сам понимаешь, натуральный синий аквамарин сейчас — редкость. — Понимаю… — медленно отвечает альфа, разглядывая содержимое коробочки. Растирая ладони, Найл спешит подбодрить: — Не переживай, Зейн все сделает. — Не сомневаюсь в нем ни на минуту, — твердо уверяет Стайлс, закрывая коробочку.