Ребенок друзей

Все чаще Гарри ловит себя на мысли, что Луи — неповторимый. Неповторимый хитрец, когда говорит что понятия не имеет где толстовка Гарри, которую он надевает на тренировки, а потом Стайлс видит омегу в этой самой толстовке. Неповторимый повар, сжигающий овсяную кашу, а после, ворча, заваривает кипятком новую порцию. Неповторимый врунишка, заявляющий, что это вовсе не он съел все без глюкозные конфеты из бардачка в машине альфы. Неповторимый певец, бормочущий в ванной придуманную песню и завывающий припев из Yellow Submarine. Гарри почти уверен, что Джон Леннон заказывает глаза, смотря на все это безобразие с небес. Все это неповторимо. И очаровательно. Если бы Гарри мог, он бы позволил себе сказать, что любит Луи за все эти мелочи. Но он не может позволить себе сказать это.

***

Солнце несчадно палит, обжигая лица и заставляя носы бледнокожих людей краснеть и шелушиться. Это первый день июля, так что если кто-то спешит на ужин, то стейк можно жарить прямо на асфальте, пока стоишь в пробке. И совершенно не важен тот факт, что время на часах близится к шести часам вечера. Обжигающий сухой воздух, словно раскаленная лава проникает в гортань, заставляя легкие гореть. Бутылка с ледяной водой, только что купленная в автомате на выходе из университета, ощущается в руке Томлинсона как подарок богов. Два бакса за поллитровую тару жидкости, которую природа изначально предоставляла бесплатно, кажутся Луи лучшим вложением за сегодняшний день. Последний рабочий день этим летом. Спускаясь по ступенькам и пересекая парковку, Томлинсон то и дело слышит голоса студентов, прощающихся и желающих ему хорошего отпуска. Он уверен, что не все пожелания звучат искренне, но, видит Бог, Луи сделал все возможное, чтобы большинство студентов сдали экзамен по его предмету и перешли на следующий курс. Даже Ник Палмер. Кстати… — Мистер Томлинсон! Этот голос… Луи едва сдерживается, чтобы не закатить глаза. Он уже открыл дверь машины и собирался сесть в нее. Убежище было так близко, но граната разорвалась в последнее мгновение, отрезая путь к спасению. Это обидно. Чертов полудурок. Совсем недавно Луи понял одну настолько очевидную вещь, что в момент осознания ему даже стало обидно, ведь в этот же самый момент он так же осознал, насколько тупым он может быть. А очевидность заключается в следующем — Ник преследует его. Ник преследует его, когда во время обеденного перерыва садится за соседний столик. Преследует его, когда невзначай паркует свой Камри рядом с Томлиносовским Опелем. Преследует его в очереди в библиотеке, в любимом кафе, в пекарне, каждый день на чертовой заправке и даже в гребаном молочном отделе супермаркета, после настоятельно навязывая свою помощь с пакетами. Даже во время дополнительных занятий Луи не чувствует себя в безопасности. Луи устал. Все это может быть просто сводящими с ума совпадениями, но так не может продолжаться. Захлопнув дверь машины и хрустнув пальцами, Луи оборачивается с натянутой улыбкой. — Да? Перед ним стоит никто иной, как Ник Палмер, собственной персоны. Широкая улыбка, демонстрирующая, казалось бы, оба зубных ряда полностью, и, скорее всего, являющаяся одной из многочисленных гордостей какого-нибудь именитого стоматолога, новомодная стрижка с уложенной наверх челкой и юношеский блеск зеленых глаз. На нем черные обтягивающие брюки и черная футболка с потертостями. — Поздравляю с началом отпуска! Как планируете провести это лето? — Еще не думал, если честно, но, скорее всего, навещу родственников в Вирджинии, или отправлюсь загорать на побережье. Серфить в этом году не получится, — Ник смеется и Луи поджимает губы в подобии улыбки, удивляясь догадливости юноши. — Серфинг это здорово! Обожаю ловить волны. Не только морские. Сжимая в руках брелок от машины, Луи неоднозначно мотает головой, вопросительно изогнув бровь. Что? О каких волнах идет речь? — Но и океанские тоже, — наглая улыбка расплывается на самодовольном лице. Надоедливый наглец понимает, что ходит по тонкому льду учительского терпения. — Оу… — Луи понимающе кивает, не зная, что можно ответить, чтобы не переступить черту учительской этики. В одной короткой фразе его студент объединил сразу несколько вещей, которые граничат и с флиртом, и с запрещенными веществами, и с черт возьми морскими и океанскими волнами. Просто дикость. — А вы? — вкрадчиво произносит юноша, наклоняясь чуть ближе к лицу омеги. — Что? — Томлинсон чувствует дискомфорт от столь близкого контакта, пытаясь отстраниться, но Ник тут же сокращает появившееся расстояние, вновь нагло врываясь в личное пространство. — Любите ловить волны? Улыбка на лице парня становится более наглой, в какой-то степени хищной. Что? Жара? Луи чувствует холодный пот на пояснице и дискомфортные мурашки. Он чувствует незнакомые, чужие волны, направленные на него. Волны похоти и агрессивного наступления, свойственные альфам-завоевателям, которые выпускаются при флирте. Томлинсона охватывает паника. На парковке почти никого не осталось — все студенты разъехались. Они совсем одни. — Что ты себе позволяешь? Он отталкивает юношу, отступая назад с ошарашенным и потерянным лицом. — А что не так? — Не делай вид, что ты не понимаешь о чем я говорю, — пульс учащается, а наглая улыбка на лице альфы вызывает нарастающую панику. — Прекрати это немедленно. — Разве Вам это не льстит, Мистер Томлинсон? — Ты — мой ученик, я — твой преподаватель. Твое поведение недопустимо, и если ты не прекратишь это — я буду вынужден сообщить в деканат и управление. — Оу, правда? — Палмер выпускает издевательский смешок. Луи гулко сглатывает. — И что же они мне сделают? Отчислят? Сделают выговор? Или может быть просто засунут мои деньги поглубже себе в карман? Луи чувствует панику. В кармане вибрирует телефон, но он не может пошевелить рукой — тело будто онемело, застыв в оцепенении от вопиющей дикости происходящего. Он несколько раз сглатывает и прочищает горло, пытаясь сделать голос тверже, прежде чем произнести: — Если ты думаешь, что все вопросы в этом мире решаются исключительно деньгами, то тебя ждет большое разочарование. Всегда найдется тот, у кого их больше. Омега дергает ручку двери, порываясь сесть за руль, но что-то заклинило. Проклятый старый Опель. — Что-то не так с Вашей машиной? — издевка в голосе, — странно, что Ваш обеспеченный альфа не может позволить себе купить новую машину для своего беременного, и такого беззащитного перед этим удивительным миром, омеги. К счастью, я совсем не такой и могу Вас подвезти. Денег не возьму. — Отойди. — Вы меня боитесь? — он хватает Томлинсона за руку, все так же хищно скалясь. — Я не боюсь тебя. Просто отойди от моей чертовой машины прямо сейчас, иначе… Его прерывает звук сигналящей машины. Он оборачивается и видит машину Стайлса в паре метров от себя. Пульс учащается, а в глазах плывет. Ну, конечно… Гарри должен был забрать его сегодня - они договорились об этом утром. Опель заберет эвакуатор. Он видит лицо альфы через опущенное стекло. Злые глаза, сверлящие его, способны испепелить. Омега вырывает руку из сильной хватки Палмера и Стайлс вылетает из машины, агрессивно захлопывая дверь Рендж Ровера. Луи чувствует спасение. Но лишь на мгновение, ровно до тех пор, пока не понимает, что Гарри в неконтролируемом гневе. Подходя ближе, Стайлс чувствует, что начинает звереть. Парень, стоящий так близко к Луи, источает волны флирта, а Луи, в свою очередь, что-то среднее между волнением и… — Какого черта здесь происходит? Он не может сдержать агрессивные волны, направляя их не только на Палмера, но и на Луи, которого потряхивает от нервов. — Гарри, я… — Мы всего лишь мило беседовали о планах на лето, — с наглой ухмылкой отвечает Ник, игнорируя враждебные волны, — не так ли, Луи? — Мистер Томлинсон, — дрожащим голосом выдавливает омега, — для тебя я Мистер Томлинсон. — Ах да, совсем забыл… Точно. Ну, всего хорошего, Мистер Томлинсон, сэр. Ник уходит, наконец-то унося с собой отвратительную ухмылку и изматывающие волны. Луи чувствует себя на грани нервного срыва. Стайлс некоторое время сверлит гневным взглядом спину уходящего парня, сгорая от волн неконтролируемого гнева, а после, бросив на омегу косой взгляд, наполненный смешанными эмоциями, направляется к машине. — Господи, это было ужасно… — бормочет омега, нажимая на брелок и блокируя свой автомобиль. — Молчи. — Гарри… — он едва поспевает за длинноногим альфой, когда тот резко останавливается и, развернувшись, одаривает омегу пустым ледяным взглядом. — Я сказал молчи. Не хочу ничего слышать. Просто молчи. Этот мертвый, ледяной, бездушный и абсолютно безжалостный тон заставляет Томлинсона застыть. Ком подступает к горлу. Я ни в чем не виноват… Луи не находит сил произнести это вслух. Всю дорогу в машине стоит тишина. Сверля взглядом горизонт, омега чувствует, что Гарри… разочарован. Волны гнева сменились на разочарование и Луи окончательно запутан. В который раз. Или, вернее, как обычно?.. — Останешься на ужин? Я приготовлю твою любимую… — Нет, — холодно обрывает альфа, даже не желая знать, что омега собирается готовить и делать вообще. Новая волна злости переполняет его и он сжимает руль сильнее. — Ладно, — голос Томлинсона звучит тихо и подавленно. Он ничего не понимает и испытывает дискомфорт. Луи слишком холодно. То ли от кондиционера в машине, то ли от волн альфы. Дискомфортная тишина, провисевшая в салоне на протяжении всего пути тяжелым, удушающим смогом, вселила в омегу мучительное напряжение. Он хочет выяснить, что происходит, но боится открыть рот. Он чувствует себя виноватым, но не понимает за что, ведь он — жертва. Гарри создает атмосферу молчаливого скандала. Такую искусственную и фальшивую. Когда машина останавливается у дома Томлинсона, Стайлс не заглушает мотор и не открывает омеге дверь, как делал это последние полгода. Луи не испытывает ничего, кроме полнейшего недоумения и растерянности. Слова вертятся на языке, но он проглатывает их, чувствуя, как боль застревает в горле. Чувствуя себя лишним и нежеланным, Луи торопливо отстегивает ремень безопасности и неловко выбирается из машины, ощущая на своей спине ледяной и бесчувственный взгляд. Он прощается, получая тишину в ответ. Едва ли захлопнув дверь, машина трогается с места, издавая скрипучий свист, режущий уши. На асфальте остаются черные полосы от шипованных колес. Проводив быстро исчезнувшую из поля зрения машину, Томлинсон хмурится, и поправив сумку на плече, неторопливо идет к входной двери. Гарри зол на него. — Что я сделал не так? В чем моя вина?.. Гарри зол на него. И он не приедет. Пустой дом встречает звенящей тишиной и удушающим одиночеством. Ему ничего не остается, кроме как позвонить Найлу.

***

Что это было? У Луи есть кто-то другой? Он заинтересован кем-то другим? Почему он не сказал этого? Почему он поступил так? Почему он подстроил все таким образом, что бы Гарри сам увидел это своими глазами? Увидел его с кем-то другим. С кем-то другим настолько похожим на него самого. Почему он, а не Гарри? Что он сделал не так, что Луи выбрал кого-то другого? Он недостаточно хорош? Недостаточно уделяет ему внимания? Почему он выбрал кого-то, кто выглядит в точности как Стайлс, но не является Стайлсом? Все эти вопросы бесконечным потоком атакуют воспаленный мозг альфы, пока тот гонит в центр города, игнорируя мигающие красные светофоры. Ты его недостоин. — Заткнись! Он ударяет о руль, сигналя машине впереди. Сегодня корпоративная вечеринка, приуроченная к какому-то надуманному бессмысленному празднику, о котором вспомнили только для того, чтобы был повод устроить мракобесный алкогольный шабаш. И Гарри рад этому. Он едет туда. Впервые за целую вечность он знает зачем он хочет быть там. Ему нужна разрядка. Паркуясь у одного из пабов, Стайлс практически готов закурить. Сигареты лежат в бардачке много лет. Одна и та же пачка, кочующая из машины в машину. Но он всегда останавливает себя. Бросить было слишком тяжело, чтобы даже в самый трудный момент вновь позволить себе эту слабость, которая потянет его на дно, увлекая за собой остальные «удовольствия» взрослой жизни. Уже в заведении, он бегло бросает оценивающий взгляд, осматривая каждого из присутствующих. Никчемный заместитель начальника отдела проектирования, бездарные дизайнеры, менее бездарные чертежники, новенькая стажерка из отдела печати, двое из отдела кадров и компания из трех закоренелых холостячек. Венди из отдела печати — слишком юная и ветреная хохотушка с большими очками и рыжими волосами, Вивьен — всегда слишком надменная и высокомерная сорокалетняя женщина, держащая дома двух доберманов и весь мужской отдел проектирования за мошонку. Эстер казалась самой подходящей кандидатурой. Ее до неприличия широкая улыбка зачастую наталкивала Гарри на непристойные мысли. Русые волосы и голубые глаза. Но слишком бледная и хрупкая. Того и гляди — обратится в пепел. Стайлс думает, что у нее анорексия, но это не его дело. Не то, не то… это все не то. Оу. Новенькая стажерка из отдела печати… Ну конечно. Индира? Афина? Афродита? Что-то очень египетское. Как же ее зовут? — Андриана, — звучит чей-то голос из толпы и девушка оборачивается. Ах да. Очень по-египетски. Плевать. Волосы цвета остывшей карамели, голубые глаза, низкий рост. Миниатюрное телосложение и большая задница. Много неловких смущенных взглядов, которые Стайлс ощущал на себе, пересекаясь с девушкой в коридорах офиса. Застенчивые ответы и частые запинки в речи, с потрохами сдающие Андриану, давно давали Стайлсу понять, что он не безразличен девушке. Может ли он позволить себе использовать это для своей выгоды прямо сейчас? Нет времени для раздумий. Это она. Она занята? Свободна? От нее пахнет кем-то, кроме нее самой? Плевать. Взяв бокал вина с подноса проходящего мимо официанта, Гарри направляется к девушке.

***

— Так что… да. Все же, я думаю, что идея начать ремонт была не так уж и плоха, — смеется Зейн, на что Найл закатывает глаза и закидывает в рот попкорн. Не найдя другого решения, Луи позвонил Найлу и попросил приехать. Конечно же, не обошлось и без Зейна, но не то чтобы омега был против. Ему хотелось видеть их обоих, потому что они одинаково дороги ему. Это его близкие люди и сейчас, когда Гарри уехал и оставил его одного в этом нервозном состоянии, подлив масла в огонь, он хотел быть рядом с кем-то близким, кто сможет его поддержать. И вот уже больше часа, расположившись на диване в гостинной, эти двое жарко дискуссируют на тему внезапного ремонта, которым Зейн загорелся после очередных курсов дизайна. Луи сидит в кресле и наблюдает за этим с небольшой улыбкой, приложив к губам указательный палец, подпирая большим подбородок. — Почему ты делаешь такое лицо? — вопросительно изогнув бровь, Зейн сверлит мужа хмурым взглядом. Найл снова закатывает глаза, с трудом подавляя улыбку. — Мне надоело мотаться в город и по несколько часов ходить за тобой по пятам, пока ты выбираешь ламинат. Вообще не понимаю, зачем его менять. — Он уже плох и весь скрепит. Блондин цокает, закатывая глаза, демонстрируя несогласие. — Ооо, какая брехня! Луи, согласись? — в поисках поддержки, альфа кивает в сторону Томлинсона, заговорчески улыбаясь. — Не знаю, — Томлинсон пожимает плечами, ухмыляясь, — обычный ламинат. — Вы сговорились? Ему пять лет! О чем вообще речь?! Я не понимаю! — он с трудом сдерживает смех. То ли истерический, то ли от понимания, что этот шуточный спор может длиться бесконечно. — Он ужасен, Найл, и этот цвет… — оправдывается брюнет, закидывая в рот попкорн. — Ага! Вот в чем загвоздка! — загорается альфа, и на этот раз глаза закатывает уже Зейн, а Луи выпускает смешок. — Так бы и сказал, что цвет не нравится, а не вот это вот все, — он неоднозначно машет рукой. — Нет, не только цвет, — грустно вздыхает бывший Малик, — он и сам по себе отвратителен. — Семейная жизнь так и выглядит? Ссоры из-за ламината? — Луи хмыкает. — Да, дорогой, после стольких лет брака, даже ламинат бывает причиной ссоры, — с улыбкой вздыхает Зейн. — Просто ты сам не знаешь, чего хочешь! — протестует Хоран, вскидывая руки. Томлинсон находит милым то, что, несмотря на некоторое недовольство, Найл все равно всегда потакает капризам Зейна. Потому что он любит его и сделает все ради счастья своего омеги. Он считает, что Зейну повезло в этой жизни. Он счастлив, ведь есть тот, кого он любит и кто любит его так же сильно в ответ. А у него никогда такого не будет. Никто и никогда не будет потакать его капризам. Никто и никогда не будет его любить. Он ерзает на месте, пытаясь проглотить подступивший к горлу ком. И в этот момент… Происходит… Что-то. Что-то незнакомое. Странное. Неприятное. Как будто… он участвует в чем-то, что происходит не в этой комнате. Где-то далеко отсюда. Далеко от этого кресла, гостинной, этого дома. Где-то, где сыро и душно. Пульс учащается, сбивая дыхание. Он неловко ерзает. Что это? Это… возбуждение? Желание? Незнакомая, липкая и грязная похоть. Осознание наступает непозволительно резко. Слишком быстро. Преступно. Убийственно больно. Гарри занимается сексом с кем-то. Прямо сейчас. — Пиздец… — невольно вырвавшееся тихое ругательство заставляет Хоранов прекратить свой ленивый спор и обратить внимание на побледневшего Луи, чьи губы кривили болезненную усмешку. Зейн и Найл обмениваются взглядами. — Эй? — тихо произносит омега, наклоняясь к Томлинсону, дотрагиваясь до руки дрожащего друга, — ты весь трясешься… — Ты в порядке? — беспокойный голос Найла отзывается болью где-то внутри. Томлинсон делает несколько быстрых и шумных вздохов, прежде чем ответить: — Да, все… все нормально. Я просто… — просто чувствую, как Гарри хорошо с кем-то другим, — просто устал. Тяжелый день. — Уже поздно, тебе нужно поспать. Найл, — омега кивает в сторону Томлинсона. — Само собой. Зейн абсолютно прав. Здоровый сон — вот, что тебе нужно, — альфа отставляет тарелку в сторону, поднимаясь с дивана и отряхивая штаны. Он протягивает ладонь другу, мягко и заботливо произнося: — Пойдем, я провожу тебя в комнату… — Я не какой-то больной. Я могу сам, — с каждым новым словом, напряжение в комнате нарастает все сильнее и Луи не может собраться с мыслями, из последних сил игнорируя подступающую истерику: — Я просто… устал! Понимаете? Не нужно меня провожать. У меня все хорошо! — Эй-эй, тише, — вполголоса произносит обескураженный альфа, в поисках поддержки бросая на мужа быстрый взгляд, — ты чего, Луи? Зейн встает с дивана и обнимает Томлинсона со спины, бережно гладя плечи. — Т-ш-ш, дорогой, успокойся, Луи. Все нормально… Его голос мягкий и аккуратный, от него исходит тепло и забота, которые, к сожалению, не создают привычного успокаивающего эффекта, только сильнее выбивая из Луи остатки самоконтроля. Он теряет связь с реальностью, отпуская свои чувства. Боль в горле слишком сильная — невозможно проглотить образовавшийся комок, воздуха не хватает. Остается только, пожалуй… Отпустить это. Несколько секунд, и счетчик в голове затихает. Начинается истерика. Издавая болезненный скулеж, Томлинсон чувствует, как слезы крупными каплями скатываются по лицу. Он сильнее сжимает руку Зейна на своем плече, вжимаясь в грудь брюнета спиной. — Господи, ну что же с тобой? — голос Зейна тихий и встревоженный, Томлинсон едва ли слышит его, заглушая собственным ревом, — Луи, прекрати. Луи! Тебе нельзя так… — Зейн!.. — бессмысленно произносит Найл, как будто от его омеги что-то зависело. Или, возможно, он сказал что-то еще — Луи не знает. Он отдаляется от того, что происходит сейчас. Позволяя себе зайтись в изматывающей истерике. — Я не знаю! — голос Зейна звучит все более встревоженно: — Луи, ты слышишь меня? Луи?.. Он все прекрасно слышит и видит. Слышит этот страх в голосах близких людей, видит их испуганные, перекошенные смятением лица. А так же он все прекрасно чувствует. И он не хочет этого чувствовать. Не хочет чувствовать, как Гарри трахает кого-то в туалете одного из ресторанов. Не хочет чувствовать это предательство. Не хочет чувствовать ничего. — Я звоню в больницу, — в конце концов произносит Найл, наклоняясь к столику за телефоном. — Что? Нет… нет-нет-нет, все хорошо! — задыхаясь в слезах, Томлинсон вырывается из объятий Зейна, хватая Найла за руку, в попытке остановить: — Я в порядке, правда! — Я всего лишь вызову доктора, чтобы он посмотрел тебя, — успокаивает Хоран. — Я в порядке! — как заведенный повторяет омега, лишь подтверждая свою хаотичность и разбитость. — Я не спорю с тобой, дорогой, — уверяет Найл, медленно поднимая телефон со стола, — мы просто спросим у доктора, что можно тебе дать, чтобы ты успокоился. — Да, милый, просто проконсультируемся, — поддерживает Зейн, гладя плечи омеги. — Где Гарри? — осторожно спрашивает альфа, уже через долю секунды жалея о том, что не придержал язык за зубами. — Я не знаю и не хочу ничего знать! — Томлинсон буквально рычит сквозь зубы и на лице Найла отражается незнакомая эмоция. Его лицо расслабляется, уголки губ медленно сползают вниз, делая лицо каменным, а взгляд становится пустым. Это… осознание? Томлинсон дышит так часто, что, если бы прямо сейчас они находились не в доме, а на космическом корабле где-то в глубинах космоса, весь кислород давно бы закончился. А ему все мало. Недостаточно. Опять частые неглубокие вздохи. Больно. Он не может найти источник боли. Как будто он весь болит изнутри. Как будто каждая часть его тела, каждая клетка наполняется свинцовой болью, своими разрывами перекликаясь с душевной тяжестью. — Луи… — тихо произносит Зейн, видя красное пятно, стремительно разрастающееся на домашних штанах Томлинсона. — Черт! — сдавленно ругается альфа, отходя от оцепенения, решительно добавляя: — Я вызываю медиков. — Нет-нет-нет… — неверяще бормочет Томлинсон, оттягивая штаны и в ужасе рассматривая пятно невидящим стеклянным взглядом, — пожалуйста, только не это. Что за… — Милый, тише, все нормально, — Зейн берет в руки лицо омеги, заставляя посмотреть на себя. Заплаканные голубые глаза, полные ужаса, заставляют брюнета покрыться мурашками, но он быстро опомнился: — Пожалуйста, послушай меня внимательно — тебе нужно дышать. Нормально дышать. Глубоко, полной грудью. Нужно успокоиться. Я прошу тебя… — Ты не оставишь меня? — голос шатена такой изломанный и потерянный, что Зейн начинает сомневаться в собственной психической стабильности. — Нет, милый, ни за что на свете. Мы с Найлом будем рядом. Все будет хорошо. Зейн вытирает с его лица непрекращающиеся слезы, целуя в лоб, в то время как Найл сумбурно объясняет ситуацию медику на другом конце телефона. Комната плывет и последняя мысль, которую Луи ощущает предельно резко и четко, прежде чем провалиться в ступор — Гарри предал его. Он обещал всегда защищать его от всех монстров, но сам стал таковым.

***

Он резко просыпается от беспокойного сна. Незнакомая комната и стойкий аромат молочного шоколада. Один из самых неприятных запахов — Гарри ненавидит шоколад, и уж тем более молочный. Влажные смятые простыни и обнаженное женское тело, в полумраке освещенное лишь лунным светом из окна. Голова гудит. Очевидно, что вино в баре было отвратительным не только в плане вкуса, но и качества. Он тянется к телефону на тумбочке. Яркий свет экрана ослепляет на несколько мгновений и Стайлс лениво протирает глаза. Количество пропущенных заставляет резко выпрямиться, а вязкий сон улетучивается без следа. Десять пропущенных от Зейна, четыре от Найла. И только одно смс. Гулко сглатывая вязкую слюну, ощущая боль в пересушенном горле, Гарри нерешительно открывает сообщение. Найл Хоран 11:12 pm / 1 jul Я не знаю, где ты и почему ты игнорируешь все наши звонки. Так же я не знаю, что произошло у вас с Луи, но я уверен, что в том, что произошло — виноват именно ты. После всего, что он сделал для тебя, самое низкое, подлое и отвратительное из всего, что ты мог сделать — довести его до такого состояния. Я не знаю и не хочу знать, как ты будешь жить с этим. Моментальная дрожь, пробивающая все тело. Он быстро набирает сообщение непослушными пальцами.

Гарри Стайлс

1:08 am / 2 jul

О чем ты?

1:10 am / 2 jul

Найл?

1:11 am / 2 jul

????

1:12 am / 2 jul

Что произошло?

1:12 am / 2 jul

Что с Луи?

Найл Хоран 1:13 аm / 2 jul Он в городской больнице. — Блять. Он резко поднимается с кровати, бесцеремонно зажигая прикроватный светильник. Яркий свет заливает небольшую комнату с минималистичным дизайном серо-белых тонов, заставляя девушку проснуться: — Уже уходишь? Собирая дорогие брендовые вещи с белого паркетного пола, Стайлс удивляется: — А ты думала, что я останусь? Неоднозначное растерянное молчание. С этими наивными юными девами всегда так сложно. Кстати о юности… — Напомни, сколько тебе? — Двадцать три, — голос девушки звучит заторможенно и растеряно, она приподнимаемся на кровати, разглядывая мужчину смущенным взглядом. Стайлс никогда не понимал зачем делать такое лицо, когда все уже произошло. К чему строить из себя невинность, если без труда заглатываешь двадцати сантиметровый член? Гарри хмыкает, застегивая ширинку брюк. Накидывая рубашку, он одаривает девушку бесчувственным взглядом. — В твоем возрасте… И не понимать таких очевидных вещей… На что ты надеялась, дорогуша? М? — он торопливо застегивает пуговицы непослушными пальцами, и бросает еще один быстрый взгляд: — Ты уже взрослая девочка и, я надеюсь, умная. Это была одноразовая акция. — Ты теперь уволишь меня? — прижимая к себе одеяло, Андриана выглядит смущенно и напугано. — Если будешь болтать языком — сделаю это, даже не раздумывая, — пальцами одной руки прочесывая спутанные волосы, Стайлс забирает с тумбочки телефон и ключи от машины. Господи, он что, приехал сюда сам? На своей машине? Пьяный? Боже… — Нашей фирме нужны умные и сообразительные сотрудники, а не их красивые дипломы.

***

Словесная перепалка с, казалось бы, абсолютно непоколебимым бетой-регистратором заканчивается победой и Стайлс спешит на четвертый этаж. Ждать лифт слишком долго, поэтому он быстро подымается по лестнице, сбивая дыхание. Входя в длинный больничный коридор, в нескольких метрах от себя он видит Найла, стоящего к нему спиной и разговаривающего с мужчиной средних лет в белом халате. Подходя ближе, Стайлс понимает, что это доктор. — Мы с супругом даже не успели ничего понять… — тон Хорана растерянный и врач понимающе кивает головой, — сразу вызвали скорую… — Мы пока не можем понять, что происходит, но, вероятнее всего, это нервный срыв. — А как же кровь? — Мы предполагаем, что это небольшая отслойка плаценты. Это тоже уточняется. — Ребенку угрожает опасность? — от многочисленных вопросов Хорана, Гарри резко чувствует себя более, чем просто отвратительно и никчемно. Хоран вовлечен в это больше, чем он сам, как будто это Найл отец-А ребенка. — Я не могу сказать точно, Мистер Хоран, — спокойно отвечает седовласый врач. Его лицо такое усталое, покрытое множеством морщин, сразу выдающее в нем человека напряженной и тяжелой профессии, — риск есть всегда. Мы делаем все возможное, чтобы стабилизировать состояние. Так же мы взяли несколько анализов — нужно дождаться результатов. Они станут известны в течение нескольких часов. — Я могу быть с ним, чтобы поддержать? Он крестный отец моей дочери, мы очень близки… Я… Просто… Думаю, вы понимаете меня больше, чем я сам. Не могу оставаться в стороне. Мужчина понимающе кивает головой, но, выдержав паузу, ответил следующее: — Нет, сейчас с ним работают специалисты. Вам дадут знать, когда к нему можно будет зайти. — Можно хотя бы узнать, как долго все это будет продолжаться? — уточняет Хоран, когда Гарри слышит громкий болезненный стон из палаты и его сердце сжимается до размеров песчинки. Луи больно и он ничего не может сделать. — Несколько часов, возможно. Вы можете пока ехать домой, до утра вас точно не пустят к нему. Хоран понимающе кивает, поджав губы. — Я останусь здесь, — набравшись смелости Стайлс подает голос, и Найл оборачивается, стискивая зубы. — Я ведь могу остаться? — А вы?.. — Доверенное лицо. — Разумеется, — отвечает мужчина, и взглянув на время на своих наручных часах, произносит: — Прошу меня простить, меня ждут другие пациенты. — Спасибо, доктор, — Найл благодарит уходящего медика, после впиваясь в Стайлса ледяным взглядом. — Ты сам все слышал. Брюнет открывает рот, но Хоран не дает сказать ему ни слова, тут же добавляя: — От тебя воняет как от портовой шлюхи. — Найл… Белокурый альфа предупреждающе выставляет ладони вперед, делая шаг назад. — Лучше не подходи ко мне, приятель, — обращение звучит как ядовитая издевка и Стайлс слабо морщится. — Ты ничего не знаешь, — Гарри пытается возразить, бессильно протестуя, но Хоран непреклонен: — И не желаю. Избавь меня от подробностей. Не уверен, что смогу сдержаться и не набить тебе морду. Это просто… отвратительно. В голове не укладывается, что ты мог так поступить. Прости, но… я не хочу тебя видеть. Думаю, Луи тоже будет не в восторге. Тебе правда стоит уйти. — Я не уйду, — он видит, как на скулах голубоглазого альфы играют желваки, — мне нужно с ним поговорить… Едва ли он успевает договорить, прежде чем Хоран с силой толкает его руками в грудь, заставляя сделать несколько шагов назад. Злой и разъяренный, в одно мгновение потерявший самообладание, Найл выглядит так, словно прямо сейчас задушит его голыми руками. В глубине души Гарри готов. — Ты что, правда ничего не понимаешь? — не контролируя свой голос и атакующие волны, он вновь толкает Стайлса, заставляя упереться спиной в стену. Альфа буквально рычит сквозь зубы: — Он здесь из-за тебя. Он может потерять ребенка из-за тебя. А ты хочешь с ним поговорить? Не будь тут свидетелей, и не будь ты, прости Господи, отцом его ребенка, я бы разорвал тебя на куски прямо здесь и сейчас. Ты не понимаешь, что ты творишь… Он отходит назад, делая несколько глубоких шумный вздохов, в попытке успокоиться. В конце концов он разводит руками, в очередной раз глубоко вздыхая, и вскинув брови, он обводит взглядом коридор. Кивнув самому себе, он одаривает Стайлса холодным взглядом и ледяным тоном, полным разочарования: — Сейчас я должен ехать домой, где меня ждет моя семья. Тем не менее — я могу вернуться сюда в любой момент. Не пойми меня неправильно, но, несмотря на то, что ты мой друг и крестный отец моей дочери… Даже не вздумай сделать что-то еще, что причинит Луи вред. Он часть моей семьи, так же как и ты, но более слабая и хрупкая, и я не позволю чтобы кто-то отравлял ему жизнь. Уж тем более ты. Найл уходит, оставляя после себя звенящую тишину. Его решительный голос многократно повторяется в голове Стайлса, застывшего посреди больничного коридора. Некоторое время спустя, Гарри все-таки частично приходит в себя и медленно садится на скамью, потупив взгляд в стену. Полный штиль. В мыслях, в чувствах. В ощущении мира и ситуации. Он не чувствует ничего, кроме внезапно навалившейся усталости. Это Луи передает ему свои волны. Проходит еще некоторое время, прежде чем он находит силы оторвать невидящий взгляд от серой стены и бессильно достает из кармана телефон. Долго листая большой список контактов, наполненный бесполезными именами с рабочими лицами, он долго ищет номер, прежде чем наконец-то отыскивает необходимый. Большой палец на несколько мгновений замирает над женским именем, пока мужчина бросает взгляд на часы, взвешивая все за и против. Полтретьего ночи. Бесконечно длинный гудок. Второй, третий… — Гарри? Почему ты звонишь так поздно? Милый, что-то случилось? — Луи, — единственное, что выдавливает из себя альфа, и даже на таком ёмком слове, его голос предательски ломается, выдавая разбитость мужчины, — он… я не знаю. Возможно, мы теряем ребенка. — Что? Какого ребенка?.. О чем ты?.. О, Господи… — тихий и хриплый ото сна голос на том конце провода звучит растерянно и испуганно. И тишина, прерываемая резкими вздохами альфы, в попытках сдержать слезы. — Хочешь, чтобы я приехала? — Я не могу просить тебя о таком, тебе на работу с утра и… — Что за чушь ты несешь? Говори, где вы и я приеду. — Нет, Джемс, я… — Я уже одеваюсь. Пришли адрес сообщением. Держись, родной, я скоро буду, — ласково обещает женщина и Гарри мычит в ответ, не в силах больше разговаривать. Он моргает так часто, насколько это вообще возможно, безуспешно стремясь прогнать соленую влагу. Гарри ненавидел плакать. Случалось это крайне редко, а если происходило — то непременно раздражало мужчину до самой настоящей злости. У него не было запрета на эмоции, так же он не считал плачущих альф слабаками, зная, что в жизни каждого случаются переломные моменты, но себе он никогда не позволял такой роскоши, не имея привычки оголять душу и все происходящее в ней. Он всегда держал себя в особых ежовых рукавицах — он не стыдился никаких эмоций и их проявления, кроме слез. Не важно, были то слезы радости или тоски, облегчения или невыносимой муки. Никаких слез. Что угодно, но не эти влажные солоноватые дорожки на щеках. Возможно, такое отношение к слезам сложилось из-за того, что в его семье редко можно было наблюдать чьи-то слезы. Гарри лишь несколько раз видел, как плачет его мать и один раз он видел влажные глаза у Джеммы, когда та сломала палец на ноге. Он никогда не видел слез у отца и брата, а потому считал такое проявление эмоций чем-то неправильным для этого мира. Он был убежден, что жизнь дана для улыбок, а не для утирания слез. Но прямо сейчас, бездумно расхаживая по коридору и сжимая переносицу, Гарри не в силах сдержать ненавистные слезы. Возможно, его молчание затянулось или же резкие вздохи как-то слишком быстро перешли в частые шмыгания, но Джемма поняла, что происходит на том конце провода. — Не вздумай, слышишь? Сейчас же вытри слезы. Ты не такой, Гарри. Ты сильный и храбрый мужчина, и сейчас ты должен показать это. Не ради себя. Ради Луи. Ты нужен ему, и последнее, что он должен видеть сейчас — это то, как ты ломаешься. Гарри кивает несколько раз, прежде чем осознает, что сестра не видит его. Боже, она же еще ничего не знает… Она еще ничего не знает про ребенка. Она еще не знает, что он во всем виноват. И Луи не то что не должен видеть его слабым, Луи вообще не должен его видеть. Никогда больше. Он не должен быть сильным ради Луи — он должен исчезнуть ради него. — Врач сказал, что пока ничего неизвестно, но нужно готовиться ко всему, — он произносит это на одном дыхании, так быстро, как только может, стараясь быстрее вытеснить ранящие слова за пределы памяти. — Но он не сказал терять надежду, верно? Ты знаешь, что мысли материальны? Ох, ты знаешь это как никто другой, не так ли? Ты должен до последнего верить в лучшее. Я бы даже сказала, в чудо. Да, ты должен верить в чудо, Гарольд, и оно обязательно случится. Нужно лишь искренне и очень сильно верить, милый. — Я не знаю, как бы я жил, если бы у меня не было такой сестры, как ты, — он выпускает короткий смешок, вытирая слезы внутренней стороной ладони, — Алекс полный олух во всем этом, никогда не может даже пару слов сказать, а ты… ты всегда была как мама. Вы можете подобрать нужные слова, чтобы успокоить. Почему мне этого не досталось? Мне ничего хорошего не досталось, только длинные ноги, да и с теми я так и не научится справляться. — Просто ты всегда был и будешь моим маленьким братцем, ради присмотра за которым я появилась на свет. И не важно, сколько лет тебе будет: год, пятнадцать, тридцать два или семьдесят — ты всегда будешь моим младшим братом. Я уже завожу машину, милый. Скоро буду. — Ты лучшая, — шмыгая, тихо произносит альфа, — я люблю тебя. — И я тебя.

***

Спустя несколько часов, когда больничные палаты начал постепенно заливать свет нового солнца, окрашивая холодные серые стены всевозможными переливами алого и оранжевого, своей свежей яркостью вселяя просвет и надежду, Гарри разрешили зайти в палату. К этому моменту он нормально не спал уже больше суток и растворимый кофе из автомата в холле, казалось бы, только сильнее сморил его. Джемма уехала около часа назад, и так проведя большую часть ночи здесь, пожертвовав сном, и альфа благодарен ей. Сестра дала ему необходимую отдушину — сперва она выслушала, затем молчала какое-то время, а после отругала так, что Гарри и сам был не рад, что позвонил ей. В конечном итоге она все же поддержала его, дав несколько советов. Это все, что Гарри было нужно в этот момент. Он делает несколько глубоких вздохов, пытаясь набраться смелости, и медленно открывает дверь палаты, делая опасливые шаги. — Кто пустил тебя? — первое, что он слышит, едва ли успев переступить порог. Шатен, лежащий на больничной койке, выглядит злым. Темные синяки под глазами и растрепанные волосы, бледное лицо отражает раздражение и недовольство. Он приподнимается, принимая полусидячее положение. Гарри ненадолго задерживает взгляд на капельнице, заканчивающейся иглой в руке Томлинсона — зрелище не из приятных, учитывая, что Стайлсу всегда становится дурно от подобных картин, но прямо сейчас он готов смотреть на что угодно, даже самое мерзкое в мире, потому что самое страшное для него сейчас — посмотреть Луи в глаза. — Луи… Томлинсон дергается, как будто ему неприятно слышать свое собственное имя. Или, возможно, ему не приятно слышать его из уст Стайлса? В любом случае, его тон остается неизменно холодным и разраженным: — Я спрашиваю, кто пустил тебя? Зачем ты пришел? Рассказать, как классно ты оттрахал кого-то этой ночью? Спасибо, но чертова душевная связь уже сделала это за тебя. Я и так все знаю. Прикрывая за собой дверь, Гарри облокачивается на стену, боясь подойти ближе. Луи зол. Луи устал. У Луи нервный срыв и вероятность выкидыша. Из-за него. Из-за его фатального упущения в изучении всей этой темы с душевной связью. Он не знал. Не знал, что делит все свои чувства с Луи. Стайлс пытается подобрать правильные слова, которые, как назло, разбегаются словно пауки при ярком свете. Под напором ледяного взгляда это сделать еще сложнее. Но он попробует. Не может же он сделать еще хуже? — Я прошу тебя, пожалуйста, успокойся, — его голос тихий и спокойный, он пытается распространить волны заботы и аккуратности, наполняя палату спокойствием, которое Луи отталкивает в непринятии, оставаясь неприступной крепостью, — не нужно всего этого… Я записан в твоей карте как доверенное лицо. — Вот оно что… — Луи ядовито прыскает, приподнимая бровь: — Точно. Надо будет это исправить. Альфа игнорирует эти слова, не желая усугублять конфликт, вместо этого произнося: — Я думаю, что нам… Нам нужно разговаривать. Брови омеги приподнимаются в удивлении и на мгновение он кажется заинтересованным. — Я имею в виду, что… Да, нам нужно больше разговаривать друг с другом, — Гарри кажется, словно его слова звучат как бред сумасшедшего — настолько несвязно он пытается передать свою мысль, сверлящую воспаленный мозг. Ему ничего не остается, кроме как надеяться, что Луи менее запутан, чем он. Несмотря на то, что нервный срыв все-таки у омеги. Он в очередной раз глубоко вздыхает. — Нам нужно обсуждать те вопросы, которые нас волнуют. И решать их. Вместе. Понимаешь? — Гарри… — медленно тянет шатен, но Стайлс не дает ему продолжить, перебивая и продолжая свой бессвязный монолог, начиная предложения без абсолютного понимания собственной мысли, в надежде, что суть дойдет до него по ходу сумбурного озвучивания. Это психологический трюк. Он должен заболтать Луи, иначе тот заболтает его, в конечном итоге так и не дав ему дойти до нужной мысли и уж тем более озвучить ее в доступной для понимания форме. — Нет, пожалуйста, выслушай меня, — Стайлс делает несколько торопливых, но аккуратных шагов вперед, садясь в кресло рядом с больничной койкой. Задумчиво нахмурившись и потупив взгляд в выглядывающий из-под белого пододеяльника уголок серо-голубой простыни, он продолжил: — Нам нужно разговаривать и обсуждать, искать компромиссы, разрешать ситуации, чтобы не возникало новых, более проблемных. Из-за того, что я не дал тебе высказаться вчера… Теперь ты в больнице. И я совершил ошибку. Мне очень стыдно. Прямо сейчас я не могу выразить словами, как мне жаль, что этот акт эгоизма повлек за собой последствия, но мне искренне жаль. Я не думал о тебе и о том, какого тебе. Я думал лишь о себе. И этого не случилось бы, будь у нас… нормальное, здоровое, взрослое общение. Если бы я поступил как взрослый человек, принимающий взвешенные решения и контролирующий свои эмоции — всего этого не было бы сейчас. Прости меня, если сможешь. Он все-таки дошел до этого. Он осознал свою вину и принял ее. Признавать ошибки всегда так сложно, а озвучить их кому-то, перед кем ты виноват, и раскаяться — еще сложнее. Молодец, Гарри Стайлс, твой психолог гордился бы тобой. Стайлс наконец-то отрывает взгляд от простыни, медленно поднимая его к лицу Луи, встречая взгляд голубых глаз. Самых голубых и чистых в этом мире. Самых красивых и дорогих. Гарри готов отдать все, лишь бы эти глаза всегда смотрели на него с теплотой, искрясь и завораживая своей необъяснимой притягательностью. Да вот только сейчас от привычного блеска не осталось и следа — это холодный и безучастный взгляд, так сильно напоминающий его собственный, и Стайлс хочет стереть себя с лица земли, осознавая, что блеск этих глаз потух именно из-за него. — Я подумаю, — коротко отвечает омега, бессмысленно разглаживая многочисленные мелкие складки на пододеяльнике, — мне нужно время. Если Луи простит его, то, возможно, и он сам сможет когда-то простить себя. Ведь если Томлинсон даст ему шанс, это значит, что он не окончательно потерян в этом запутанном лабиринте жизни. — Спасибо, — искренне произносит альфа, не отрывая взгляда. — В свою очередь я обещаю, что с моей стороны больше не будет никаких препятствий для здорового протекания твоей беременности. Я буду делать все от себя зависящее и больше не наврежу ни тебе, ни твоему ребенку. Я буду поступать по уму, а не руководствуясь чувствами. Для меня это будет сложно, и я это понимаю, а потому в ближайшие дни возобновлю работу со своим врачом, который поможет мне справиться со всей этой заплесневелой кашей в моей голове, которая спустя столько лет снова начала закипать… — Что ты имеешь в виду? Тебе хуже? — в голосе Луи мелькнула настороженность с ноткой беспокойства, но Гарри не надумывает себе ложных надежд. — Да. Я оказался морально не готов ко всему этому… К тому, что от моих действий зависит не только моя жизнь, но и твоя и… твоего ребенка. Я был не готов делить свою жизнь с кем-то еще. Думать наперед, просчитывать последствия поступков. Контролировать свои эмоции, которые и так давно скрыты за семью замками, но от внутренних переживаний все равно никуда не скрыться, даже во время приема антидепрессантов. Мои спутанные чувства, неподвластные волны, решения, диктуемые внутренней сущностью… — даже сейчас, произнося все это вслух, оголяя сокровенное, Гарри чувствует панику, от чего делает закономерное заключение, к которому он шел долго и смог дойти только сегодня ночью: — Я был не готов. Я знал это с самого начала, но не мог тебе отказать. Воспринимай эти слова как хочешь, но я не мог допустить, чтобы это место занял кто-то другой. Из-за всего этого… Мое ментальное здоровье снова пошатнулось и нельзя пускать это на самотек. Я знаю себя: дальше — больше. — Что именно тебя беспокоит? — голос Луи понимающий и Стайлс едва ли сдерживается, чтобы не выпустить нервный смешок. Ведь это не он, а Томлинсон прямо сейчас находится в больнице под наблюдением врачей. Встретились два одиночества… — Слишком много всего, — альфа хмурится, пытаясь подобрать слова. Прикрыв глаза и зажав переносицу между пальцами, медленно и скрипуче тянет: — Ты… ребенок… мои чувства по поводу всего этого. Я запутался в своих сомнениях и мне тяжело. Тяжело здраво мыслить и принимать решения. Я как будто… — Больше не контролируешь ситуацию? — предполагает омега и когда Гарри кивает, Луи коротко усмехается, горько добавляя: — Мне это знакомо. На некоторое время в палате образуется тишина, максимально комфортная из всех, что может быть в данный момент. Гарри чувствует, что должен сказать что-то — он видит это на лице Луи, выражающем нерешительность. — Ну так… — медленно и осторожно начинает альфа, привлекая внимание Томлинсона, — что же все-таки стряслось? Неужели это правда все из-за моей… ошибки? Луи хмурится, сгибая пальцы, заставляя суставы щелкать. Ошибка? Более уместно другое определение — горькое разочарование. Катастрофа. Предательство. Глубокий вздох. — Да… и это тоже. Но, честно говоря, это просто стало последней каплей, — Томлинсон бросает на Гарри короткий взгляд, замечая ожидаемое непонимание. Он слабо морщится и добавляет: — Я много нервничал в последние недели. — Из-за чего? — Гари сбит с толку. Он не создавал конфликтных ситуаций уже очень давно, зачастую сдерживаясь из последних сил, пусть и в ущерб себе, но не Луи. — Тот парень, мой студент, с которым ты видел меня вчера. Я дополнительно занимаюсь с ним два раза в неделю, он… — Луи мнется, не зная, как озвучить эту новость. Он не знает, какой реакции от Гарри ему следует ожидать. Честно говоря, он слишком измотан, чтобы иметь хотя бы немного силы на предположения и догадки. Пусть будет правда, способная ранить. Не может же он один дрейфовать в этом океане разочарований? Он заберет Стайлса с собой. — Он оказывает мне знаки внимания. Альфа шумно и резко выдыхает, быстро моргая. Он хмурится, образуя складку между бровей. Оу… Вот оно что. Так значит..? — И ты… — так страшно произнести это вслух. Так страшно даже просто допустить мысль о том, что он был прав. — Он нравится тебе? Ты хочешь отношений с ним? — Нет, — твердо произносит омега. Вселенское облегчение. Альфа медленно сглатывает вязкую слюну, морщась от боли в горле. Он чувствует нервозность Томлинсона, напряженно перебирающего пальцами. — Он красивый юноша. Удивительно интересный и в то же время такой глупый. С ним есть о чем поговорить: он, так же как и я, много путешествовал и ему нравится Марк Леви. Похититель теней — его любимая книга. Он такой… живой. Удивительно живой. В наше время подростки отчаянно и безосновательно жаждали смерти, а он… он подросток другого поколения. Менее потерянного, чем мы. У него есть жажда к жизни и это так завораживает. Конечно, это не могло быть так просто. Ничего не просто, когда дело касается Луи Томлинсона. Гарри ревнует. Не так, как это случалось ранее. Ревность цепкими лапами забирается в его душу, и с каждым новым словом Гарри все больше хочется закрыть уши руками. Он не хочет слышать, как Луи отзывается о другом альфе. Неужели те мысли, из-за которых он переспал с Андрианой этой ночью, в какой-то степени все-таки оказались правдивыми и правильными?.. — Но я не хочу встречаться с ним. У меня нет к нему никаких чувств, кроме желания быть его другом. Я никогда не смогу полюбить его, потому что он слишком молод для меня. Мне нужен другой… мужчина. Не ветреный парень, который так легко рассказывает о своей возможности в любой момент улететь на другой конец света за новыми впечатлениями и которому хоть и важен новый день, но, в целом, ему плевать, где и как он наступит. Он не нужен мне, как спутник жизни, точно так же как и я не нужен ему в этом амплуа. Нам хорошо быть друзьями и, в каком-то роде, единомышленниками, но не любовниками. У нас никогда не получилось бы чего-то по-настоящему крепкого и долговечного. А кратковременная интрижка со студентом-выпускником… увы, я не в том возрасте, да и не в том положении, чтобы ввязываться в такую рискованную для репутации авантюру. Гарри хмурится сильнее, пытаясь понять. Луи нужен другой мужчина? Какой? Кто? Ему нужен кто-то стабильный и сдержанный? Кто-то его возраста или еще старше? Ему нужен старый ворчун или что? Молодой, красивый, целеустремленный парень предлагает себя на блюдечке с голубой каемочкой, буквально обвязав себя подарочной лентой, готов любить его и, судя по всему, принять его ребенка. Что еще ему нужно? Почему каждый, кто находит смелость стать ближе к нему, автоматически, без единого шанса, попадает во френдзону? Кто ему нужен? Кого он подпустит к себе? Голова идет кругом, а Томлинсон тем временем продолжает: — Я хочу чтобы те отношения, которые есть между нами, так и остались на уровне дружеских. И я пытался донести до него это: сперва намеками, а позднее, когда он приступил к более решительным действиям, я и в открытую заявил о незаинтересованности в нем, как в любовнике. Но я не был услышан. Он стал часто звонить мне, писать сообщения на фейсбуке и поджидать после занятий, снова и снова заводя разговор о том, как я интересен ему. Естественно, все это заставило меня… беспокоиться за себя и за малышку. А то, что случилось вчера на парковке — стало апогеем всей этой ситуации. Он выпускал такие… — Томлинсон морщится: его передергивает, как в ознобе, — такие отвратительные волны. Так пошло и грязно шутил… И этот тошнотворный, неуместный, душный флирт… Господи, как же это было ужасно… Когда я увидел тебя, я подумал: «Боже, вот оно, мое спасение!», но ты только подлил масла в огонь. И в конце вечера, когда я начал чувствовать… то, чего никогда не хотел испытывать… В общем, ты понимаешь… Конечно же, она почувствовала, что что-то не так, и нет ничего удивительного, что она приняла такие решительные меры. Любой здравомыслящий человек, да и просто существо с минимальным набором инстинктов, попробовало бы покинуть тонущий корабль. Луи горько усмехается, кладя ладонь на живот, медленно поглаживая пальцами. Вау… Ну и жесть. Но… Подождите… — Почему ты ничего не сказал мне? — голос Гарри раздраженный и непонимающий, он сверлит Луи недоумевающим взглядом, продолжая засыпать вопросами: — Об этом студенте? О том, что он оказывает неуместное давление на тебя? О том, что ты боишься за себя? О том, что ты не чувствуешь себя в безопасности? Зачем тогда я вообще нужен в этой ситуации? Зачем я нужен тебе рядом? Зачем все это? Томлинсон глубоко и шумно вздыхает, закатывая глаза. — Потому что это не твои проблемы, и ты не обязан их решать, — резко выпаливает омега, и впиваясь в Стайлса ледяным взглядом, продолжает: — Я знаю, что, помогая мне с беременностью, на тебя была возложена обязанность просто трахнуть меня как следует, а все остальные вытекающие из этого последствия — это уже моя забота. И если какой-то непонятливый придурок угрожает моей безопасности и безопасности моего ребенка — это никак тебя не касается. Между нами ничего не изменилось. Ты не стал мне ближе или, наоборот, дальше, чем ты был, ясно? Все осталось на своих местах. Вот значит как. Что ж… Это больно. Одно дело догадываться об этом, знать на подсознании, а совсем другое — когда тебе говорят это прямо в лицо. Да еще и таким тоном, словно он действительно ничего не значит. Совсем ничего. Словно его использовали и отмахнулись, прямо как он сегодня ночью с Андрианой. — Зачем ты грубишь, Луи? Я всего лишь пытаюсь помочь. — Когда ты в последний раз решал мои проблемы? — напряжение в голосе Томлинсона нарастает. Он сжимает в руках одеяло, морщась от воспоминаний: — Наверное, в старшей школе, когда кто-то проколол колесо в моем велосипеде и ты вылавливал хулиганье до тех пор, пока не узнал, кто это сделал и не надавал той девчонке-альфе по щам. Пожалуй, это был последний раз, когда ты вступался за меня и решал мои проблемы. С тех пор прошло уже много лет, Гарри, и теперь я взрослый мужчина, который может сам за себя постоять, не прося у друзей помощи. Это был далеко не последний случай, когда Гарри защищал его, и они оба это знают. Был университетский парень, который, после того, как узнал о том, что Стайлс не просто друг для Томлинсона, посчитал, что имеет какое-то право поднять на омегу руку. Или Тайлер, слетевший с катушек от новости о расторжении помолвки и обливший машину Луи бензином прямо перед его домом посреди ночи. Тогда приехало сразу три пожарных машины — настолько был сильный огонь. Или, может быть, еще десяток надоедливых ухажеров, которым от Стайлса тоже досталось немало, ведь «Боже, Гарри, мне так страшно!», «Хазз, он поднял на меня руку…», «Он поджег мою машину — мне страшно находиться в доме». И Гарри делал то, что мог. Защищал так, как мог. Это были разные методы и способы, но всегда безотказно действующие. Мимоходом вспоминая все это, Стайлс решает не озвучивать. Не к чему сейчас очередной повод для скандала. Он лишь коротко кивает, медленно и вкрадчиво произнося: — Пойми меня правильно — сейчас не лучшее время, чтобы геройствовать и показывать какой ты весь из себя сильный и независимый. Я не сомневаюсь в том, что ты можешь постоять за себя, но прямо сейчас твоему психическому здоровью угрожает серьезная опасность — ты можешь потерять ребенка, которого так долго планировал. И не смотря на это, ты все равно боишься попросить помощи у своего… друга. Господи, Луи, когда же ты стал таким твердолобым и… глупым? Нахмурившись, Томлинсон молчит некоторое время, обдумывая мысли, и одному Богу известно, о чем он так напряженно размышлял: хотел ли он закатить еще больший скандал и высказать Стайлсу все, что он думает о его умственных способностях или устроить привычной негласный бойкот, которым они оба любят злоупотреблять, но в конечном итоге он произнес: — Я не хочу больше ссориться, правда… Это все беременность. Я порой совсем не понимаю себя. Стайлсу остается только кивнуть в согласии. Это лучший из всех вариантов. Луи выглядит взволнованным и альфа ощущает это через связь, понимая, что Томлинсона тревожит еще что-то. — Есть какие-то новости? — тихо и нерешительно произносит омега и все встает на свои места. Стайлс кивает, сглатывая. — Сейчас все в порядке. Она с нами. Сейчас и навсегда, — уверяет альфа, и Луи в нетерпении кивает, обнимая живот. Гарри немного хмурится: — У тебя небольшая отслойка плаценты. Она действительно небольшая, я не пытаюсь как-то приуменьшить проблему. Крови было действительно больше, чем обычно бывает в таких случаях, но это не катастрофично. Сейчас все в порядке. Тебе нужно будет пить некоторые препараты, чтобы отслоение не прогрессировало и чаще навещать врача. Доктор сказал, что через несколько дней тебя выпишут. Они не могут отпустить тебя прямо сейчас, потому что нужно понаблюдать за твоим самочувствием и за поведением малышки. Тебе поставят некоторые уколы, это просто витамины, ничего особенного. Мне тоже поставили один, если хочешь знать. У меня случился истерический приступ, даже Джемма не могла ничего сделать. Даже немного неловко… — Джемма здесь? — взволнованно произносит Томлинсон, в то время как в палату тихо заходит медсестра, держа я руке новую капельницу. — Была, — Гарри отворачивается, когда двушка в белом халате проводит манипуляции с иглами и рукой Томлинсона, — она недавно уехала. — Давно не видел ее, — омега морщится от боли, и тут же чувствует, как палата начинает плыть от слишком быстрых капель. Он обращается к медсестре: — Поменьше, пожалуйста… Да, спасибо. — Она все так же молода и у нее по-прежнему мамино лицо, — произносит Стайлс, когда девушка уходит, закрыв за собой дверь, — ничего нового. — У тебя тоже лицо Энн, — пытается возразить омега, ложась на бок и поправляя одеяло. — Но Джемма все-таки больше похожа на маму, чем я. Не говоря уже о Алексе, — альфа закатывает глаза, коротко улыбаясь, — просто скопировал мою внешность. Болван без фантазии. — Тебя всегда это раздражало, — слабо хмыкает омега, прикрывая глаза. Он медленно тянет руку в альфе, многозначительно шевеля пальцами. Наклоняясь ближе, Стайлс берет его за руку, мягко сжимая, — то, как сильно вы с ним похожи… Всегда… — У нас разница пять лет, а лицо одно. Как такое может быть? — У Лотти и Эрнеста разница пятнадцать лет и у них разные отцы, но Эрнест — полная ее копия, — Томлинсон слабо зевает. Его глаза закатываются и слипаются, но он из последних сил борется со сном, продолжая бормотать: — Особенно в детстве. Их детские фотографии одинаковые… Прям как у Дейзи и Фиби. — Я не различаю их на детских фотографиях, — признается Стайлс, со слабой улыбкой наблюдая за засыпающим шатеном, добавляя: — И на подростковых тоже. — Никто не различает их на детских фотографиях, — Луи фыркает, неоднозначно шевеля ладонью, свободной от руки Гарри, — даже мама с папой… — Ну и отстой, — альфа хмыкает. Возможно, иметь близнеца не так уж и здорово, как считают те счастливчики, у которых их нет. — Боже, как я устал... Очень хочется спать… Что они мне вкололи… — едва разборчиво произносит омега, и альфа поднимает глаза вверх, чтобы проверить свои догадки, которые подтверждаются. — Это всего лишь успокоительное, все хорошо, — тихо произносит альфа, поправляя растрепанные волосы сопящего омеги. — Поспи, милый. Я буду здесь, если ты этого хочешь… — Останься, — из последних сил бормочет Томлинсон, цепляясь остатками сознания за реальность и холодными пальцами за измятую рубашку Стайлса. — Мне так жаль… — тихо произносит альфа, но Луи этого уже не слышит, все глубже проваливаясь в спокойный и безмятежный сон, в котором все так, как он хочет.