Ребенок друзей

— Когда следующая заправка? — капризно стонет омега, немного опуская стекло и тут же поднимая его обратно, когда быстрый порыв ветра врывается в салон машины, превращая его волосы в бардак цвета карамели. Гарри включает кондиционер. Двадцатые числа июля всегда такие жаркие. Дальше будет легче, так всегда происходит, поэтому сейчас нужно просто… потерпеть, переждать эту адскую засуху, умертвляющую все живое вокруг и делающую людей апатичными и ленивыми еще больше обычного. Луи ненавидит жару, она изматывает его до бесконечности, всегда превращая в вишневый кисель. А сейчас, в виду обстоятельств, диктуемых большим животом, когда его запах совсем иной — он чувствует себя клиновым сиропом, под стать Стайлсу, чей запах распространяется сейчас на омегу, и который они делят на двоих. Или, вернее сказать, на троих. Они едут в другой город по нескольким причинам — Гарри отправили туда по работе, а Луи напросился с ним, ведь в Ливерпуле есть нужный ему магазин, которого нет в Манчестере, а изучив их сайт, Томлинсон понял, что там есть именно та мебель, которая нужна ему для детской. Да, можно было просто заказать по интернету, но раз есть возможность увидеть вживую — Луи ее не упустит. — Километров через двадцать, — отвечает альфа, бросив беглый взгляд на навигатор, — а что? — Черт, — сквозь зубы шипит шатен, виновато объясняя: — Мне нужно в туалет. — Второй раз за час? — не скрывая удивления в голосе, Стайлс смотрит далеко вперед, пытаясь приметить удобное место, перестраиваясь в первый ряд. — От меня это не зависит, Гарри, — оправдывается шатен, — и выбоины на дороге не облегчают ситуацию. Стайлс тяжело вздыхает, сворачивая на обочину и заглушая мотор. — Иди, делай свои омежьи дела, — неоднозначно вздыхая, Гарри отворачивается в сторону дороги, наблюдая за проносящимися мимо машинами, слыша как Луи открывает дверь и уходит подальше от трассы. Брать Луи с собой — заведомо не очень хорошая идея. На носу восьмой месяц беременности, а потому Луи стал часто посещать туалетную комнату и жаловаться на изжогу. Он быстро устает. Иной день ему тяжело ходить, тяжело стоять, тяжело сидеть и даже лежать. Он не может наклониться — у него болит спина и завязать кроссовки для него стало чем-то невоплотимым в жизнь. Теперь эта функция возложена на Стайлса, точно так же как и поднимать упавшие на пол вещи и носить что-то, что весит тяжелее килограмма. Томлинсона мучают бессонница в контрасте с двенадцатичасовым сном, что полностью сбило как его режим, так и режим альфы. Омега часто говорит, что сейчас он не принадлежит самому себе, выполняя лишь те функции, которые от него требует беременность. А ему так хотелось бы отправиться в поход на какой-нибудь Техасский каньон или просто покататься на лыжах в Альпах… Дверь открывается, прерывая мысли Стайлса и наполняя салон шумом оживленной трассы. Неловко забравшись в машину, омега пристегивает ремень безопасности, облегченно вздыхая. — Лучше? — по-доброму смеясь, спрашивает альфа. Луи кивает в согласии: — Значительно. Разглядывая монотонные лесные пейзажи, они практически доезжают до Ливерпуля, проезжая захолустный Кросби, и в этот момент, с правой стороны от себя, Луи внезапно замечает вдалеке что-то голубое, отражающее солнечные лучи. Это море. — Как красиво… — мечтательно тянет шатен, вытягивая шею, стараясь лучше рассмотреть воду, едва ли заметную между деревьями. — Хочешь, заедем туда? — предлагает альфа. Луи бросает на него быстрый неопределенный взгляд. — Я не знаю… — голос омеги звучит нерешительно, и Гарри решает за него, резко сворачивая с трассы на отсыпную дорогу, поднимая густые клубы коричнево-бордовой пыли. — Ты не опоздаешь на совещание? — оперативно схватившись за подлокотник интересуется шатен, и беспокойство, сквозящее в его голосе, заставляет Гарри хмыкнуть. — Начальство не опаздывает, а задерживается, — он хитро улыбается и Луи смеется. Они подъезжают к безлюдному скалистому берегу, слишком высокому и, возможно, не совсем безопасному, но тут есть небольшая деревянная изгородь, частично разрушенная, и лавочка с практически стертой краской, из чего альфа делает вывод, что иногда сюда все-таки кто-то приходит. Или приходил много лет назад… — Не подходи близко, — предупреждает альфа, помогая омеге выйти из машины. Тон его голоса серьезный и напряженный. — Все нормально, — отмахивается омега, шагая по траве. Томлинсон подходит ближе к обрыву, вынуждая мужчину закатить глаза, торопливо следуя за ним, и встать сзади. Он берет омегу за руку, притягивая шатена ближе, прижимая к своей груди, чтобы чувствовать себя спокойнее и увереннее в контроле над ситуацией. Стайлс зарывается носом в карамельные волосы, вдыхая родной запах, прикрыв глаза от наслаждения. Внутренний альфа несмело ликует, удовлетворенно рыча в глубине сознания. Они стоят так некоторое время, молча любуясь беспокойными волнами бескрайнего моря, размышляя о своем, а после Луи отстраняется, высвобождаясь от объятий больших теплых рук, и отходя от обрыва, возвращается к невысокой деревянной изгороди, облокачиваясь. — Знаешь, ты делаешь самый лучший в мире минет, — задумчиво произносит альфа, медленно поворачиваясь к другу лицом и сбивая омегу с толку своим внезапным заявлением. — Прости… — он растерянно кашляет, — что я делаю лучше всего в мире? — Минет, — так же спокойно повторяет альфа, по примеру Томлинсона облокачиваясь на изгородь, слегка сутулясь и засовывая руки в карманы. Наклонив голову вбок, он смотрит на растерянного омегу, неловко отводящего беспокойный взгляд. — Оу… Эм… Спасибо? — палитра эмоций на лице парня заставляет Стайлса сдержанно улыбнуться. — К чему ты сказал это сейчас? — Не знаю, просто вспомнилось. Мы ведь договорились разговаривать друг с другом, не так ли? Я подумал, почему бы не озвучить то, о чем я думаю много лет, периодически вспоминая. Луи хмурится, поправляя растрепанные волосы: — Ты никогда не говорил этого раньше… — На самом деле — говорил. Ты просто не помнишь этого, судя по всему, — Гарри легко пожимает плечами, направляя свой взгляд на воду. Луи молчит некоторое время, вспоминая. Его голос полон озарения: — Тогда… в тот день! — Ммм? — На дне рождения Малии, Боже, — Томлинсон выглядит пораженным, его голос пропитан резким пониманием: — Тот твой взгляд! Я тогда ничего не понял… Ты сказал это без слов. — Эм… — Гарри усердно копается в глубинах памяти, отыскивая тот момент, — да, ты прав. Это был один из многих случаев. — Что? — от услышанного, лицо Луи становится еще более удивленным, хотя, казалось бы, это уже невозможно. — Многих случаев? — Тогда, много лет назад, в лагере — я осыпал комплиментами твой первый минет. Ты что, правда не помнишь этого? А все эти дурацкие пошлые шутки, которые я отпускал до двадцати лет? Это были не шутки. Или, например, когда мы учились в университете и каждый раз, когда ты по пьяни отсасывал мне, путая со своим парнем, я всегда говорил тебе, что ты великолепный, — внезапно Луи выпускает резкий смешок, пытаясь замаскировать его под кашель, сбивая альфу с толку: — Почему ты смеешься? Гарри решил устроить небольшой марафон откровений? Что ж, Луи тоже припас несколько… — Я никогда не путал тебя с Дереком, — с самодовольной улыбкой выдает омега, прищурив глаза от ослепляющего солнца, ненадолго вышедшего из-за кучевых облаков, так сильно напоминавших Томлинсону взбитые сливки. Теперь настала очередь Гарри корчить разнообразные гримасы разной степени удивления. Он потерянно моргает несколько раз, прежде чем прийти в полное смятение. — Ты… — альфа резко выпрямляется, смотря на смеющегося омегу округлившимися от удивления глазами, ничего не понимая, от того сомневаясь в сохранности своего слуха и здравости разума. Он недоверчиво переспрашивает: — Что ты сейчас сказал? — Я никогда не путал тебя с Дереком, — спокойно повторяет Луи, гладя свой живот и прикусив нижнюю губу, стараясь сдержать улыбку. Прекрасно… — И как это понимать? — Когда я отсасывал тебе — я хотел отсосать именно тебе. Ты был моей первой серьезной любовью, Гарри, — Луи произносит это так беззаботно, а сердце альфы пропускает удар, — и моим первым мужчиной, чего ты хотел? Меня всегда тянуло к тебе, особенно когда я был пьян — я чувствовал себя под защитой только с тобой. Поэтому… если я говорил что-то о внеземной любви, будучи пьяным до потери памяти и контроля над собой  — все это было правдой. Я любил тебя. Спустя столько лет, эти слова наконец-то озвучены. Наконец-то он сказал это, когда Гарри не спит или не находится под кайфом. Наконец-то он сказал это трезвому и вменяемому Стайлсу. Вот только это не приносит долгожданного облегчения. Наоборот, он чувствует, словно взвалил на свои плечи неподъемную ношу. Ему кажется словно еще мгновение и его позвоночник превратится в труху, рассыпавшись, и обратив его, сгорающего от мастерски скрываемой паники, в большую безвольную кучу плоти и крови. Внезапно легкий разговор набирает обороты, обрастая тяжестью. По напряженному выражению лица альфы, Луи понимает, что задел что-то очень живое, а потому тщательно скрываемое Стайлсом где-то очень глубоко внутри. Настолько глубоко, что даже сам альфа не может до туда достать, не говоря уже о других. А Луи… дотянулся. Прямо сейчас. Прикоснулся к этому живому, сам того не понимая, переворачивая все внутри мирового устоя альфы. Он только что разрушил что-то очень крепкое и прочное, много лет возводимое Стайлсом. Внутри у Гарри все обрывается. Мир трещит по швам. Луи любил его. Любил самой настоящей любовью, а он тем временем… Не заметил этого. — Но ты не сохранил того ребенка, — Стайлс выглядит запутавшимся. Луи хмурится: — Мы ведь уже говорили об этом. Пытаясь понять, что происходит и докопаться до сути, Гарри кажется, что его голова сейчас лопнет, как воздушный шарик — того и гляди, прямо сейчас из ниоткуда появится огромная игла. Планета вращается непривычно быстро, секундные стрелки неуловимы, слишком много звуков и запахов. Что, Черт возьми, происходит… — Да, но ведь ты… ты никогда не говорил, что… — Стайлсу приходится приложить усилия, чтобы сказать это слово в том контексте, в котором это сейчас требуется. Он делает глубокий шаткий вздох: — Что ты… любил… меня. — И не должен был. Я не хотел терять тебя, как друга, — омега пожимает плечами, пытаясь выглядит безразличным, словно говорит о каком-то незначительном пустяке вроде потерянного носка или разлитого кофе. Словно это не то, что и по сей день ранит его сердце, бередя незаживающую рану, — а это было бы неизбежно. Но я хотел… хотел так много всего с тобой. Я любил тебя, так, как любят своего первого мужчину и свою родственную душу. — Ты знал, что мы родственные души? — очередное поражение. Что за чудесный день? Гарри на грани нервного срыва. Он еще не знает, что дальше — больше… — Всегда, с самого первого дня, как встретил тебя, Гарри Стайлс. Я всегда знал это, — тихо признается шатен, заглядывая в растерянные глаза альфы своими, фальшиво спокойными, он продолжает признание, как на духу выпаливая: — Я хотел бы начать встречаться с тобой, после того раза в лагере, хотел бы родить от тебя в двадцать, сохранив того ребенка, и выйти за тебя примерно в двадцать четыре. Хотел бы, чтобы все это было у нас, как в сопливых романах, которые обожает Лоттс. Знаешь, это было довольно трудно… Гарри хочет кричать. Слишком много информации, которая, кажется, больше не обрабатывается, просто складируясь в свободном отделе мозга до тех пор, когда Стайлс сможет все это переварить и обдумать. Он пытается собраться и произносит осторожное, слегка заторможенное: — Что именно? Луи… прорывает. — Многое. Видеть в твоих пальцах косяк и невольно вспоминать как ты растягивал меня этими самыми пальцами. Видеть, как ты улыбаешься какой-то симпатичной девушке, флиртуя с ней, и вспоминать, как ты хмуришь лоб, когда кончаешь. Видеть, как ты уходишь в свою комнату с другой и думать о том, что через несколько минут ты будешь втрахивать ее в матрас, как делал это со мной. Это было так тяжело для меня. Но с годами я привык к этому странному неприятному чувству обделенности — секс в университете немного облегчал страдания. Ты любил меня так, как я того заслуживал. Особенно пьяным. Ты знаешь, что ты невозможно грубый, когда пьяный? — Гарри чувствует как по его спине пробегает холодок, оставляющий после себя неприятные мурашки. Только не это… Нет… — Ты можешь шлепнуть так сильно, что потом останется синяк. Можешь даже немного душить… Хм… Поэтому я почти всегда исчезал с вечеринки, как только замечал, что ты перебрал и горящими глазами ищешь кого-то в толпе. Меня. Естественно ты искал меня. Пьяный секс… Это такой резкий контраст с той нежностью, которую ты всегда давал мне, будучи трезвым. Мне всегда было не по себе. Я не любил это. Пиздец… Голова идет кругом. Альфа морщится от мысли, что мог делать что-то еще, что не доставляло Луи удовольствия, в те моменты, когда омега желал лишь этого. Он мог причинять ему боль или даже… брать силой, не помня себя. Его передергивает. Стайлс гулко сглатывает, решая кое-что уточнить. Одному Богу известно, чего ему стоило произнести эти слова вслух: — Я… Господи… — он нервно прочищает горло, чувствуя боль, и напряженно хмурится, часто моргая, в попытках сдержать истерику. Он закрывает глаза, когда медленно и скрипуче произносит: — Я насиловал тебя? Яркая опаска, сквозящая в дрожащем голосе альфы, заставляет Луи мотать головой в разные стороны, стараясь как можно скорее отбросить эти страшные мысли в голове мужчины, отрицая: — Нет, — четко отвечает шатен. Его взгляд такой серьезный, что Гарри верит ему, продолжая слушать твердые убеждения: — Никогда. Все, что было между нами — всегда было по моему желанию. Иногда ты перегибал палку, но это не доставляло мне какой-либо боли. Просто грубость — не совсем мое. — Подожди… Мне нужно… Я… — Стайлс сам не понимает, что хочет сказать. Мне нужно, чтобы время остановилось прямо сейчас и возобновило свой ход не раньше, чем через месяц, когда я смогу все обдумать и проговорить со своим психологом сутки без перерыва, — наиболее приближенное к тому, что он чувствует. Луи понимающе кивает, отступая от разговора: — Я все понимаю, Гарри, и могу не говорить этого… Нет. Альфа понимает, что, если Томлинсону понадобилось больше десяти лет, чтобы собраться с мыслями и завести этот разговор, то, вероятнее всего, второй раз такое случится не раньше, чем еще через десять. Гарри не планирует, да и не сможет ждать так долго. — Нет. Прости… Все нормально… Продолжай. Пожалуйста, продолжай, — просьба звучит как мольба, заставляя Луи медленно кивнуть, поджав губы. Он шумно вздыхает: — Когда мне исполнилось двадцать четыре и по идеальному плану моего внутреннего омеги я должен был вот-вот выходить за тебя и помогать тебе выбирать свадебный костюм… ты помнишь, что случилось в то время, Гарри? Стайлс молчит. Луи грустно хмыкает, шмыгая носом. В уголках глаз неприятно покалывает от образов событий тех лет. — Я и вправду помогал тебе выбирать свадебный костюм. Но вовсе не для нашей свадьбы. Это было больно, скрывать не стану. Но, согласись, я хороший актер, Гарри, не так ли? Ничто в моем поведении не выдало той колоссальной боли, которую я испытывал в те месяцы. Думаю, мой учитель драмы гордился бы мной. Грустная улыбка, в жалкой попытке не разрыдаться от нахлынувших воспоминаний. Он плавно гладит свой живот, устремив взгляд вдаль. Проморгавшись, шатен прочищает горло. Так тяжело вспоминать… Томлинсон уже и сам не рад, что завел этот разговор, но отступать некуда. Да и все указывает на то, что, похоже, время наконец-то пришло. С него хватит этой томящей горькой лжи. Гарри должен знать правду. Наверное… — Мне даже не с кем было поделиться, — он грустно улыбается, шмыгая носом, и поворачивается к альфе, встречая бесконечно грустный взгляд зеленых глаз своими голубыми, полными слез. Его тихий сломанный голос дрожит так сильно, не подчиняясь и вынуждая омегу использовать еще более тихую речь, практически переходящую в шепот: — Все ведь думали, что мы лучшие друзья, а между лучшими друзьями не может быть таких чувств. Я, конечно же, мог сказать об этом маме или Лиаму, но… нет, я не мог. Ведь они вдвоем просто… убили бы ее, за то что она заняла мое место. Хотя, думаю, для Лиама всегда все было очевидно. Самый наблюдательный. Моргая, он невольно дает слезам скатиться по щекам, тут же резко вытирая тыльной стороной ладони. Отвернувшись, он делает несколько глубоких вздохов, силясь успокоиться. Гарри не находит себе места. Он чувствует, словно прямо сейчас нигде в этом мире нет места для него. Везде, не важно где он окажется, абсолютно везде этот внезапный разговор и беспрецендентно истощающий монолог Луи будут преследовать его. Томлинсон прерывает размышления все таким же тихим голосом, полным сожаления: — Я не виню ее и уж тем более не виню тебя. Во всем виноват я сам и… это нормально. Быть молодым и глупым, быть самопожертвенным и неуверенным в себе. Считать себя недостойным. Это нормально. Мое сердце было разбито в то мгновение, когда она ответила «да» и ты поцеловал ее, улыбаясь самой искренней и счастливой улыбкой, полной любви и обожания. И я вытолкнул осколки в тот момент, когда должен был обнять тебя и сказать, что счастлив за вас двоих. Так я и поступил. Я был счастлив за тебя, несмотря на похоронный марш в своей голове и невыносимую боль в душе. Мне пришлось принимать антидепрессанты и транквилизаторы — мой внутренний омега практически свел меня с ума. Точно так же, как внутренний альфа Стайлса изводит его прямо сейчас. А может быть, даже сильнее. Где-то высоко в небе, над густыми кучевыми облаками летит самолет, эхом разнося звуковую волну, и Гарри мечтает оказаться там, в этом самолете. И, по возможности, улететь на нем в прошлое, приземляясь в то время, когда все это можно было не допустить. Предугадать. Исправить. Вернуться бы в то время, с теми знаниями, что есть у него сейчас, и, возможно, все сложилось бы иначе. Нет, точно, определенно точно все сложилось бы иначе. Все сложилось бы по идеальному плану внутреннего омеги Луи. Они бы начали отношения в то время, когда Луи было шестнадцать, их ребенок появился бы на свет в момент двадцатилетия шатена и красивое обручальное кольцо сверкало бы на его пальце уже в двадцать четыре. Но, вместо этого, все, что они имеют — разрушенные жизни их обоих, показное кольцо на безымянном пальце тридцатилетнего Томлинсона и полное отсутствие каких-либо колец на пальцах Гарри. У Луи совсем скоро будет ребенок, а у Стайлса нет даже собаки. Нет ничего, кроме пустоты, заполняющей его искалеченную душу. — Потом появился Тайлер, — продолжает омега, слегка хмурясь, — немного отпустило, но все равно это было не то пальто. Трахался с ним, а думал о тебе. Он косячил, забывал о чем-то, извинялся за это, а я думал том, что ты бы этого не допустил, не смог бы облажаться — ты бы сделал все так, как мне надо, и даже лучше. Это было так неправильно и нечестно по отношению к нему… Я рад, что разорвал тогда помолвку. Кто знает, что стало бы с моей жизнью и к чему бы привела эта ложь. Жизнь такая чертовски удивительная штука, — делает заключение Томлинсон, в очередной раз поправляя растрепанные ветром волосы и поворачивается к Стайлсу, оценивая выражение лица мужчины, отмечая неизменное потерянное смятение, демонстрируемое нескрываемой загруженностью в каждой черте лица: — Я любил тебя, когда был молодым и безмозглым, а сейчас я ношу ребенка от тебя. Наверное, в каком-то плане мои юношеские мечты все-таки сбылись, согласись? Альфа решается: — А сейчас? — неуверенно произносит альфа, уточняя: — Ты хотел бы, чтобы все то, о чем ты мечтал, было у нас сейчас? — Я не знаю, — честно отвечает омега, немного охрипшим и ослабевшим от слез голосом. Его взгляд по-прежнему устремлен вдаль водной глади, когда он медленно произносит задумчивое: — Столько лет прошло… Есть ли в этом смысл сейчас? Я теперь другой, да и ты тоже. Мы повзрослели и поменялись. Стали другими людьми, хоть в нас иногда и мелькают отголоски тех подростков, но все же... Наша жизнь изменилась и изменила нас тоже. Гарри не находит слов. Он разбит и потерян в собственных мыслях, обрушившихся на него бесконечным несвязным потоком. — Мне искренне жаль, — единственное, что он может произнести прямо сейчас. — Тебе не за что извиняться, — просто отвечает омега, шмыгая носом в последний раз и окончательно успокаиваясь. Гарри знает, что это не так. Ведь не только Луи не был нерешительным подростком, но и он сам. И если сейчас, будучи взрослым, Томлинсон находит в себе силы, чтобы раскрыть шкафы и постепенно показывать ему свои скелеты, медленно доставая по одной кости, покрытой многолетней пылью, то Стайлс и сейчас не может этого сделать, пряча ключи от своих шкафов, доверху набитых останками. Он боится, что когда раскроет дверцы — эти тяжеленные кости завалят его, задавив насмерть, а Луи не поможет ему выбраться. Томлинсон решает закончить разговор на этой ноте и он благодарен альфе за то, что Стайлс не стал оспаривать его отрицание. Наслаждаясь последними минутами нахождения в этом живописном месте, он невольно произносит: — Просто посмотри, как здесь красиво, Гарри… Как же нам повезло родиться и жить на этой прекрасной и удивительной планете. Омега морщит нос, прикрывает глаза и счастливо улыбается, наслаждаясь теплым ветром, высушивающем мокрые от слез щеки и лохматящим его волосы, при ярком свете солнца превратившихся в смесь оттенков горячей карамели и истлевшего пепла, а Гарри думает, что самое прекрасное и удивительное на этой планете — это Луи.

***

Напряженно пролистывая электронный ежедневник, заполняя временные пробелы новыми планами и встречами, буквально выискивая каждую свободную минуту, пытаясь совместить работу, спортзал, психолога и поездки Луи куда-либо, Стайлс неоднозначно вздыхает. Уже который год конец июля славится странным ажиотажем на проектирование новых построек. Работы невпроворот. Не то чтобы Гарри был против новых заказов — наоборот, чем больше их будет — тем больше прибыли, чем больше прибыли — тем лучше для компании, а что хорошо для компании — то еще лучше для Стайлса, как для будущего владельца, но у альфы все равно остается один маленький вопрос, на который он упорно, но пока безрезультатно, вот уже долгое время ищет ответ: а жить когда? Когда путешествовать, когда осуществлять мечты? Когда наслаждаться жизнью? Ну или хотя бы пытаться это делать. Или… все? Когда тебе за тридцать, все твои мечты уже давно должны быть автоматически воплощены в жизнь? Все до одной? Новые мечты — непозволительная роскошь? И отдых тоже? Он вновь глубоко вздыхает, хрустнув пальцами левой руки. Сейчас он находится в доме Томлинсона и параллельно с этим ловит себя на мысли, что проводит тут больше времени, чем в своей собственной квартире. Все случилось как-то слишком внезапно — практически каждый день омега просит его остаться на ночь, потому что чувствует необъяснимое беспокойство, вызванное гормонами. Теперь он не может спокойно спать, зная, что находится в доме совсем один. И так как Гарри обещал, что сделает все возможное, чтобы Луи спокойно выносил этого ребенка, альфе ничего не остается, кроме как выполнять обещанное. Омега выделил ему свободную гостевую комнату, в которую Стайлс перевез часть необходимых вещей, так что… да, если отбросить тот факт, что он приезжает только на ночь, редко ужинает и практически никогда не ест завтрак, приготовленный Томлинсоном, отказываясь от заботы — можно сказать, что Гарри живет здесь. Удаляя старые заметки, в голове всплывает воспоминание двухдневной давности. Найти сопляка было не трудно. В их городе есть всего лишь одно заведение, куда стекается вся «золотая» молодежь. Клуб в самом центре города — толпы людей на входе, внутри — ни грамма свободного воздуха, а новомодная музыка слышна даже снаружи, на парковке. Именно там Стайлс и решил дождаться собеседника. Изначально он планировал провести абсолютно дипломатичный и сдержанный разговор, но когда он увидел парня, который, шатаясь, явно находясь в алкогольном или, возможно, даже наркотическом опьянении, развязно целующем брюнетку в боевом раскрасе и вульгарно короткой юбке, едва ли прикрывающей задницу, планы несколько поменялись. Он сам не помнит, как только что стоял у своей машины, наблюдая пошлую картину на слабоосвещенной парковке, забитой дорогими автомобилями, а в следующую секунду уже оказывается рядом с парнем. А затем его кулак встречается с челюстью молодого альфы. Парень сгибается, наклоняясь к земле и хватаясь за челюсть, шипя. Испуганный женский крик и громкий удаляющийся звук шпилек по асфальту, когда девушка быстрыми шагами спешит покинуть парковку и скрыться с места событий. — Блять, за что? — Ник скулит, сплевывая кровь и не поднимая взгляда от сырого асфальта. В голосе яркое недоумение. Встряхнув рукой, Стайлс самодовольно усмехается и отвечает тоном, полным яда и злобы: — За то, что претендуешь на чужих омег и не понимаешь явного отказа. — Ты, блять, хоть знаешь, кто мой отец? — Мне плевать, кто он — мы не на детской площадке, хотя тебе, малолетний ублюдок, там самое место. И если будет нужно — я набью морду и твоему отцу тоже, кем бы он ни был, — он наклоняется ближе к Палмеру, вкрадчиво и устрашающе произнося: — Ты знаешь, чей я альфа? Парень поднимает взгляд вверх, на мгновение застывая в оцепенении, но тут же приходит в себя, скрывая испуг: — Догадываюсь. — Нет, скажи, — с наигранной улыбкой, театрально громко произносит Стайлс, пугая Палмера нездоровой настойчивостью и агрессивными волнами, — чтобы потом не было какого-то недопонимания. — Преподавателя литературы, — сквозь зубы произносит Ник, не отводя взгляда от Гарри. Стайлс не доволен ответом. Его лицо превращается в гримасу озлобленности и ярости. — У него есть имя! — разъяренно прорычал Стайлс, не контролируя свой альфа-голос и заставляя более младшего альфу заметно ёжиться в испуге. — Мистер Томлинсон, — поспешно выпаливает младший, продолжая: — Он твой омега. Стайлс выпускает громкий смешок, недолгим эхом разносящийся по безлюдной парковке. Он хватает Палмера за плечо, сильно сжимая и заставляя парня морщиться в напряжении. — Небывалая сообразительность, — Гарри грубо хлопает парня по плечу, продолжая с ядовитой улыбкой и нарастающей издевкой в голосе, граничащей с пассивно-агрессивным сарказмом: — И как же ты, интересно, догадался? Может быть, потому что видел нас вместе? Или стой, кольцо на его безымянном пальце… это оно выдало нас, да? Хотя нет, погоди, скорее всего, это ребенок, которого он носит от меня и мой запах на нем, который сносит ударной волной? Ты удивительно смышленый малолетний ублюдок. — Что тебе нужно? — с опаской выпаливает молодой альфа, пытаясь сделать свой голос грубее и тверже, в попытке продемонстрировать смелость и бесстрашие перед более взрослым альфой. Настолько глупо, что где-то глубоко в душе, Стайлс насмехается над ним. Внутренний альфа доволен, и в кой-то веке Гарри полностью разделяет его чувства. — Сохраняй дистанцию, — четко произносит Стайлс, по мере продолжения все больше применяя альфа-голос и волны, способные буквально задавить внутреннюю сущность самоуверенного мальчишки. — Если я узнаю, что ты снова преследуешь его или делаешь что-то, что нарушает его комфорт — тебя будут искать в черных мешках где-то в глубине национального заповедника в Аризоне. А я узнаю, не сомневайся. Не надейся, что то дерьмо, которое ты творишь, сойдет тебе с рук. Если ты не остановишься — ты очень пожалеешь об этом. Я обещаю. — Это угроза? Стайлс ядовито усмехается. И этот ребенок пытался с ним соперничать? Пытался добиться Луи? Пытался строить из себя сильного и уверенного альфу? Это просто смешно. — Это твое неминуемое будущее, если ты ослушаешься моего настоятельного совета. К тому же, помимо перспективы быть расфасованным по черным мешкам, есть кое-что поинтереснее — например, если ты не хочешь попасть в тюрьму за преследование и домогательства до преподавателя — ты так же прислушаешься к моим словам. — Домогательства? — удивление на лице парня выглядит настолько правдоподобными, что, не знай Гарри всей ситуации, он бы усомнился в правдивости своих слов. Но он сам был свидетелем, а потому, последующие слова Палмера не стоят ровным счетом ничего, лишь раздражение и желание закончить разговор: — Это ложь! Я не делал этого… У вас нет ничего против меня. Морщась, Стайлс лишь усмехается, испепеляя взглядом парня, настолько жалкого, что альфе становится неприятно от мысли, что он замарал руки в его крови. Они не на встрече выпускников и продолжать разговор нет смысла. Он сказал все, что должен был. — Утешай себя этой мыслью, — он ядовито улыбается, самодовольно лицезрея коктейль из потерянности и страха на лице младшего альфы. — При необходимости, у нас найдутся и доказательства и свидетели, так что… Как там говорят на выпускных? Твое будущее в твоих руках? Звук шарканья тапочек по паркету вырывает альфу из раздумий. Он бросает короткий взгляд на дверной проем в котором маячит Томлинсон, одетый в пусть и свободную футболку серого оттенка, но все равно обтягивающую большой живот, и серые домашние штаны из легкой ткани. Его волосы слегка сырые, все еще не высохшие после недавнего душа, и заметив отстраненный взгляд друга, омега бросает на альфу короткий заинтересованный взгляд. — Задумался о чем-то? — небрежно скидывая тапочки, интересуется шатен. — Эм, — альфа моргает несколько раз и отводит взгляд в строну, медленно мотая головой: — Просто устал. Он не собирается говорить об этом Луи. Это не то, о чем омеге нужно знать. Запоздало Стайлс обращает внимание на небольшой белый брусок непонятного материала, который Луи вертит в руках, пачкая пальцы, пока удобно устраивается на кровати, поправляя подушки и тянется за открытой книгой, терпеливо ожидающей на тумбочке. Мгновение — и Томлинсон откусывает небольшую часть бруска, медленно и задумчиво пережевывая, перелистывая страницу книги. — Что это? — Мел, — будничным тоном коротко отвечает омега, с колким хрустом откусывая еще один кусочек. — Эм… ясно, — недоумевающе пробормотал Гарри, хотя на деле вообще ничего для него не было ясно. Он смотрит на омегу выжидающим взглядом, пока тот абсолютно игнорирует его существование, облизывая нижнюю губу, убирая белые крошки. Колкий хруст стоит, казалось бы, на весь дом и лицо омеги не выражает отвращения — наоборот, похоже, ему это даже нравится… Стайлс едва морщится, интересуясь: — И… Зачем ты ешь его? — Потому что хочу? — не отрываясь от книги, язвительным тоном отвечает Томлинсон, шмыгая носом. — Это не вредно? — с сомнением уточняет альфа, слыша в ответ удивленный смешок. — Нет, наоборот — укрепляет кости и зубы, — Луи бросает на него короткий взгляд, с приподнятыми вверх бровями, демонстрируя удивление, а затем протягивает половинку бруска альфе: — Хочешь попробовать? — Нет, спасибо, — альфа морщится, утыкаясь в телефон. Омега лишь пожимает плечами, продолжая читать. На некоторое время в комнате образуется тишина, прерываемая лишь колким хрустом мела и шелестом переворачиваемых Томлинсоном страниц. Гарри шумно вздыхает, заканчивая заполнять ежедневник. Он блокирует телефон и откладывает его на стоящую рядом тумбочку, предварительно взглянув на время. Почти одиннадцать вечера. Глаза альфы слипаются от усталости, а слабый теплый свет от светильника на прикроватной тумбочке со стороны омеги, лишь сильнее сморил его, заставляя сознание альфы граничить со сном и реальностью, а Луи и не думает спать. Детская комната находится прямо напротив спальни Луи. Бросая ленивый взгляд на гору коробок, виднеющуюся через открытые двери комнат, в которых хранится накануне доставленная из Ливерпуля мебель для детской комнаты, Гарри медленно вспоминает об одной примечательной вещице. — Я тоже купил для нее кое-что… — сонным голосом, медленно бормочет альфа, лениво поднимаясь с кровати. Луи лишь вопросительно мычит. Недолго копошась в рабочей сумке, Гарри отыскивает зеленую бархатную коробочку. Он носил ее с собой практически месяц, дожидаясь подходящего момента, пока не понял, что таковой не наступит никогда. Не бывает идеальных моментов, Черт возьми. Они наступают тогда, когда ты сам этого хочешь. Гарри хочет, чтобы идеально подходящий момент наступил прямо сейчас. Ведь никто не знает, что может случиться завтра. Жизнь непредсказуема, а судьба — чертовски жестока, а потому — нужно жить здесь и сейчас. Наслаждаться моментом. Даже если он не идеален. — Для дочери, — поясняет альфа, запоздало понимая, что опять использовал эту формулировку, но Луи не выглядит злым, так что все нормально. Он возвращается в постель, протягивая коробочку заинтересованному омеге: — У меня есть кое-что для нее. Правда, она сможет носить это только тогда, когда станет старше. Его сделал Зейн, по моему эскизу. Томлинсон откладывает книгу в сторону и взяв из рук альфы таинственную коробочку, медлит, прежде чем открыть ее. — Что там? — Открой и узнаешь, — Гарри по-доброму хмыкает. Взволнованно поджав губы, Луи медленно открывает коробочку, задерживая дыхание от лицезрения содержимого. Цепочка и подвеска в виде креста, так сильно напоминающая кулон, который носит Гарри, но, в отличие от стайлосовского, который украшают небольшие голубые камни, этот украшен зелеными. Несмотря на свою начитанность и образованность — Луи даже не представляет, что это за камни и металл. Серебро? Слишком просто для Стайлса. Возможно, это платина или белое золото. Томлинсон обязательно уточнит это позже. А камни? Что это за камень? Восхитительно зеленый, свежий и прекрасный в своем потрясающем, неповторимом оттенке летней легкости… Неописуемо красиво. — Платина и хризолит, — на все неозвученные вопросы альфа отвечает сам. Он пытается оценить реакцию друга, завороженно рассматривающего украшение. — Ей понравится, — со скромной улыбкой наконец-то произносит шатен, заставляя альфу тихо облегченно вздохнуть, но лишь на мгновение, прежде чем заставить затаить дыхание снова, когда Томлинсон решает уточнить: — А почему камни зеленые? Зачем юлить? Они обещали быть открытыми друг перед другом. — Под цвет глаз. Я думаю… у нее будут мои глаза, — честно отвечает альфа, когда Томлинсон поднимает на него взгляд. — Сильные гены... пальцем не раздавишь. Луи почти уверен, что Гарри прав.