Ребенок друзей

Растерянно моргая, Луи ошарашенно озирается по сторонам. Тянутся бесконечные молчаливые секунды, а состояние шока только усиливается, ускоряя учащенный пульс. Нахмурив брови, он прочищает горло, сверля Стайлса выжидающим взглядом. Альфа выглядит так, словно вовсе ничего не говорил, упорно смотря вдаль зеркальной морской глади ежевичных оттенков, но едва заметная дрожь в его руках выдает мужчину с головой. Что происходит? Где скрытая камера? Эй, ребята, вылезайте из кустов: розыгрыш не удался! Шутка — отстой. — Отличное начало. Ты... ты умеешь заинтриговать, Стайлс... — рассеянно подбирая слова, Луи сам не понимает, что несет. Прямо сейчас все, чего он действительно хочет — влепить альфе отменную звонкую пощечину и одному Богу известно, каких усилий ему стоит продолжать сдерживать себя в руках. Голос шатена звучит с нарастающими оттенками раздражения, когда он решает предостеречь альфу: — Если это шутка такая, то считай, что ты уже одной ногой в могиле, Стайлс. О таком не шутят. Брюнет горько усмехается, опуская голову. Пряди темных волос выбиваются из уложенной прически, свисая к глазам, и поправляя прическу в резком, нервном жесте, его голос звучит как тщательно маскируемая истерика. — Ох, боюсь, это далеко не шутка, Луи... Стайлс, опасливо, лишь на мгновение, боковым зрением бросает взгляд на тревожного Томлинсона, прежде чем вновь устремить свой взор на спокойное море, собирая воедино сумбурные мысли. Это край. Момент истины. Либо он спасет свою истрепанную, истончившуюся от бесконечных терзаний душу, либо разорвет жалкие остатки в мельчайшие клочки. Начиная с этой минуты, все будет зависеть только от Луи.

Не смей рассказывать ему!

Голос внутреннего альфы звучит угрожающе, и губы Гарри против воли растягиваются в абсурдной игривой улыбке, а зеленые глаза начинают светиться жизнью, отражая отблески закатного солнца. Стайлс мысленно шлет сущность к чертовой матери. Едва ли сдерживая нервное хихиканье, напоминая более юную версию себя, он делает глубокий шумный вздох, набирая в легкие побольше воздуха, будто готовясь к прыжку в ледяную воду, а затем начинает на протяжном выдохе: — Ах... Я помню все так, словно это было только вчера, — прищурившись, альфа прикусывает нижнюю губу. На взволнованном лице читается глубокая задумчивость. Между бровей образовывается складка и он медленно продолжает, самым теплым и мягким, подобно летнему сновидению, голосом: — Твой выпускной в старшей школе. Солнце светит так ярко, что мне пришлось надеть темные очки. Жарко. На мне был легкий зеленый свитер. Почему я его надел? О чем вообще думал? Хм, понятия не имею! А еще, помнится, было немного ветренно. Ты сидишь в третьем ряду со своими одноклассниками...

Не смей вспоминать!

Напряженно погружаясь в давние воспоминания, Луи словно смотрит в прошлое сквозь призму мыльной воды. Цвета выкручены на максимум, в глазах рябит от переизбытка расцветок, а звука практически нет. Чьи-то крики, обрывки фраз, забытые мелодии, недостоверно сгенерированные мозгом из сотен старых песен. Последний день июня. Невыносимый зной, абсолютно не свойственный их краям, контрастирует с редкими порывами сильного ветра. Неудобные пластиковые стулья белого цвета и мантии изумрудного оттенка, переливающиеся в свете солнечных лучей. Все происходит на заднем дворе школы, вблизи футбольного поля, и Луи искренне не понимает, для чего устраивать выпускной на свежем и скользком газоне, когда буквально в паре метров есть более комфортное покрытие и удобные трибуны, способные уместить всех. Он, вместе с одноклассниками и ребятами из его потока, сидят на стульях, выставленных в десяток рядов, лицом к небольшой сцене, а позади сцены толпятся шумные родственники выпускников. Новенькими черными вансами он рассеяно мнет ярко-зеленый газон под ногами. Приторный аромат чьих-то женских духов заставляет Томлинсона морщиться и шмыгать носом. Его горло чешется изнутри, когда он с трудом сглатывает вязкую слюну. Он испытывает жажду и боль в горле. Зейн, сидящий рядом, отправляет кому-то sms, раздраженно цокая. Директор школы произносит речь в микрофон с трибуны на сцене, но ничего не слышно из-за хрипов в больших колонках, режущих слух. Черная шапочка выпускника то и дело норовит слететь с головы от внезапного порыва ветра. Юный омега уверен, что, если и есть самый настоящий филиал ада на Земле — в эту минуту он расположен именно здесь. — Бля-я-ять, — с протяжным вздохом опустив голову на руки, Луи бессильно стонет. Он практически упирается макушкой в сидящую впереди блондинистую девчонку, с громким чавканьем пафосно жующую жвачку. Закатывая глаза, он продолжает сокрушаться: — Кажется, моя задница приплавилась к этому стулу. Знал бы, что будет такая жара — черта с два я надел бы эти черные скинни! И рубашку. Она уже вся мокрая... Фу! Господи! — А нам еще фотографироваться, — недовольно поддакивает Зейн. В его голосе ярко слышно отчаяние вперемешку с разочарованием. — О-о-о, — продолжает раздраженно стонать парень, хватаясь за голову, зарывая пальцы в темно-русые волосы, выгоревшие на солнце. Шапочка сползает с его головы, и он успевает поймать ее в последний момент, прежде чем та упала бы прямиком на затоптанный газон. Томлинсон утыкается в нее лицом, тихо кашляя, а затем издает тихий жалобный скулеж, изнывая от жары. — Дай мне ее сюда, — Зейн со вздохом протягивает руку, — я подержу. Луи небрежно подает другу выпускной атрибут, не меняя положения. Проходит еще несколько мучительных минут, прежде чем легкое дуновение ненадолго решает заглянуть к ним на «огонек», охлаждая разгоряченные под испепеляющим солнцем тела десятков юношей и девушек. Томлинсон испускает облегченный вздох, выравниваясь. — Сколько уже мы тут сидим? — риторический вопрос Малика заставляет Луи поморщиться. — По ощущениям — целую вечность. Зейн разочарованно вздыхает, стягивая с головы шапочку, затем проходясь ладонью по слегка влажным черным, подобно перьям ворона, волосам. Взяв шапочки в одну руку, он медленно размахивает ими, как веером, скучающе оглядываясь по сторонам. Когда Луи замечает это, его практически разбивает сердечный приступ. — Боже, надень ее обратно, ради всего Святого! Мне кажется, твои волосы реально могут загореться от такого солнцепека. Этого еще не хватало на этом празднике жизни. Будешь вместо вечернего фейерверка. Зейн лишь шутливо фыркает, даже не смотря на Томлинсона, в неоднозначном жесте медленно махнув на друга рукой, словно отгоняя надоедливую муху. — Отвали. Разглаживая складки на мантии, голубоглазый вспоминает как гармонично сочетался этот цвет с изумрудными глазами Гарри, когда альфа выпускался из школы два года назад. Гарри... Луи прерывисто вздыхает, едва ли первые буквы заветного имени начинают вырисовываться в сознании, сменяясь обрывками образа. Неконтролируемо пройдясь языком по нижней губе, оставляя влажный след, Луи слабо прикусывает нижнюю губу, а после с усилием сглатывает. По внутренним ощущениям складывается впечатление, что он не видел Стайлса примерно вечность. Подняв голову, омега с надеждой оглядывает толпу людей, пришедших на праздник. Родители, родственники, друзья и вторые половинки его одноклассников и ребят из параллели. Среди более чем сотни людей, нет семьи Луи. Он знает это. Дальняя родственница внезапно решила покинуть мир в аккурат с выпускным Томлинсона, а потому его семье ничего не оставалось, кроме как пропустить важное торжество и отправиться в соседнюю страну, держать траур по усопшей. Не то чтобы Томлинсон желал тетушке Бетси гореть в Аду, но Луи не будет молиться за нее по воскресеньям. Она никогда особо не нравилась Луи и, похоже, это предчувствие было не напрасным. Омега вздыхает. Впрочем, семьи Зейна тоже нет, поэтому Луи не чувствует себя одним-единственным «лысым». Большинство собравшихся, из числа родственников выпускников, Томлинсон видит первый и по совместительству последний раз, а потому, все лица сливаются в общую размытую массу. Никто из них не интересен. Цепляясь взглядом за каждого, торопливо сканируя взглядом толпу в поисках кого-то особенного, внутреннее напряжение нарастает. Неужели он тоже не пришел? Ослепленный солнцем, Луи уже чувствует легкое покалывание в уголках глаз, но ровно в этот же момент, он встречается взглядом с объектом своего поиска. Усердно сглатывая щекочущий комок в горле, Томлинсон чувствует облегчение. Вздохнув полной грудью, омега неотрывно смотрит на парня, на два года старше его. Такого взрослого, на фоне одноклассников восемнадцатилетнего Луи, и такого красивого, на фоне всего остального человечества. Черные джинсы, разорванные на коленях и легкий свитер болотного оттенка. Отросшая кудрявая челка уложена назад, открывая лоб. Приподняв солнцезащитные очки Ray-Ban Clubmaster, Гарри широко улыбается, жуя жвачку. Он машет рукой омеге, и Луи машет ему в ответ, чувствуя тепло в груди. — Никто, кроме меня, не смог прийти на ваш с Зейном выпускной... — вспоминает альфа, слегка хмуря брови. На самом деле, он тоже не мог. Ему пришлось сбежать с университетского городка, пропустив важные семинары, из-за чего у альфы в последствии были проблемы с некоторыми преподавателями, но... Гарри никогда не жалел о своем поступке. Друзья были важнее.

Бесхребетник.

— Почему же? Эштон тоже пришел, — запутанно возражает Томлинсон, сосредоточено хмурясь. — Он пришел туда для Хоуп, — с явной грустью медленно отвечает брюнет, заканчивая предложение с неподдельным сожалением: — упокой, Господь, ее вечно молодую душу... Стайлс смотрит вдаль морской глади, встречающейся с ярко-оранжевым, пламенным солнцем. Бросая на Луи короткий взгляд, примечая, как по-особенному красив шатен, когда его лицо озарено золотистым заревом, он слышит задумчивый ответ: — Чертова Бетси, — медленно тянет омега, все еще погруженный в воспоминания. Он слегка хмурится, опуская голову. Его голос звучит как сожаление, переполненное досадой. Даже спустя столько лет Луи испытывает прежнее огорчение. — Чертова Бетси, — вернув свой взгляд к морю, согласно вторит альфа, усмехаясь. В зеленых глазах читается «Ты не один. Я рядом. Никогда ничего не бойся...». А голубые сияют ответным «Спасибо, что ты есть». — Твоя шапочка слетела, и ты никак не мог вернуть ее на прежнее место, чтобы все выглядело идеально, — Гарри по доброму усмехается, задумчиво проходясь ладонью по растрепанным от морского ветра волосам, — как бы ты не поправлял ее — все казалось тебе не так, как должно быть. А я смотрел на тебя издалека, с другого конца площадки, и в моих глазах ты был таким… чудесным. Юный. Яркий. Громкий. Ты всегда выделялся. Я отчетливо помню, как что-то щелкнуло в моей голове в этот момент. Твои растрепанные волосы и смущенная улыбка. Щуришься от ослепляющего солнца. Забавное упорство и неловкие вздохи от неудачных попыток вернуть все, как было. Альфа расплывается в теплой улыбке, в деталях вспоминая события яркого для его жизни момента. — Зейн в итоге помог тебе, и общими усилиями вы добились нужного результата. Твоя довольная улыбка... Ты напомнил мне хитрого лиса в этот момент.

Заткнись прямо сейчас! Не смей...

— А затем, ни с того, ни с сего, в голове неожиданно промелькнула мысль «Черт, да я же люблю его... Я люблю его!», заставляя меня покрыться болезненными мурашками. Я перестал ощущать жару ровно в этот момент. Меня как будто облили ледяной водой и толкнули в сугроб. Это был конец. Мой персональный конец света. Я был ошеломлен резким осознанием. Это прозвучит банально, но... Мир словно исчез. Все вокруг стало размытым и незначительным. Ты стал центром всего. Я внезапно понял, что вляпался по уши… Луи радостно размахивает аттестатом в разные стороны, подобно вееру. В документе сплошные «удовлетворительно», но его это совершенно не беспокоит. Дэн, его отчим, в случае неудачи обещал оплатить его учебу в университете, поэтому беспокоиться не о чем. В который раз заглядывая в табель, Зейн выглядит несколько раздраженным. В его аттестате есть парочка слабых оценок, а потому его дальнейшее обучение под вопросом, но Луи усердно заверяет его, что это вовсе не проблема. В конце концов, мать Лиама имеет надежные связи в нескольких университетах Великобритании, и, как они думают, это может стать хорошим бонусом при поступлении, куда бы они ни пошли. Хотя выбор, конечно же, был очевиден. В университете соседнего города их уже ждут Гарри и Лиам, поступившие два года назад, а также Найл, который, хоть и был ровесником Луи и Зейна, по ускоренной программе окончил школу на год раньше омег. Сделав пару быстрых фотографий с вечно спешащим, закоренелым интровертом Ирвином и его беременной невестой, торопившихся покинуть шумное мероприятие, настала очередь фотосессии Луи. Томлинсон кривляется, пока Гарри делает фотографии, стремясь запечатлеть фонтанирующие через край эмоции омеги. Солнце светит слишком сильно, а каждый прохожий норовит случайно попасть плечом в кадр. На заднем плане сборная школьной команды по футболу выкрикивает спортивные лозунги, сопровождаемые нечленораздельным ревом после каждой реплики. Чуть поодаль, девушки-черлидерши с шелестящими помпонами, белого и зеленого цвета, выполняют элементы школьного приветствия, высоко подпрыгивая, а задирающиеся юбки оголяют их спортивные бедра. Младший школьный оркестр звучит нескладно, но дети стараются изо всех сил. — Всего пара снимков, Лу! Ну же! — среди праздничной какофонии звуков и движения, в попытках сделать удачный и «приемлемый» кадр, отчаянно взывает альфа. — Хорошо-хорошо, папочка! — он заливисто смеется, практически сразу закашливаясь, и видит как, Стайлс закатывает глаза. Голубоглазый парень встает по стойке смирно, нарочно сильно выпятив грудь, и делает самое серьезное лицо из всех возможных, чем снова вызывает цоканье и закатывание зеленых глаз. — Лу! — Стайлс устало вскидывает руки и Томлинсон наконец решает поддаться уговорам. Приняв расслабленную позу и широко улыбаясь, он гордо демонстрирует документ об окончании школы. Щелк, щелк, щелк. — Мне хотелось провалиться сквозь землю. Ты, хвала небесам, ничего особенного за мной не заметил, и я сам старался не подавать виду, хоть и не находил себе места. Я старательно избегал зрительного контакта с тобой. Мне было неловко и... стыдно? Такая чушь. Мне было стыдно за свои чувства. Альфа хмурится, нервно перебирая пальцы рук, по-прежнему облокотившись на серые деревянные перила, бок о бок с молчаливым омегой. — До этого момента я расценивал тебя, как самого близкого друга, для которого я готов на все. Мысль о том, что теперь я неровно дышу к тебе, была подобно пуле в затылок, ведь я чудом не влюбился в тебя после того случая в лагере и считал это своей самой большой удачей. В моей голове не укладывалось, что я имею хоть какое-то право любить тебя, не как друга. Ты так и остался моим другом, хоть у нас и был большой секрет. И в течение двух лет после этого, я тоже в тебя не влюбился. Я просто знал, что ты чертовски хорош и мне было очень приятно оказаться с тобой в одной постели не ради сна. Я иногда смотрел на тебя издалека и, как понял позже, любовался. Ты казался таким исключительно удивительным в моих глазах. Я был предан тебе, в плане дружбы и человечности. Он ненадолго замолкает, подыскивая слова. — В тот день я понял, что мотивы моей преданности теперь имеют вовсе не дружеский подтекст. В будущем это станет большой проблемой, но пока я еще не знаю об этом. Мне двадцать лет, и я влюблен в своего лучшего друга. Зейн оказался чуть менее упертым, чем Луи, но точно так же дурачился на камеру, принимая странные позы и корча глупые рожицы. В конце концов, аргумент «ваши родители не поймут, почему нет ни одной стандартной фотографии» победил, и омеги неохотно принялись делать очень умные и полные серьезности взрослые лица. Сделав очередную «приемлемую» совместную фотографию Луи и Зейна, Гарри удовлетворенно кивает самому себе, переводя взгляд на подкашливающего Луи. — Думаю, этого будет достаточно, — заключает альфа, подходя ближе к друзьям. — А теперь вы! — с широкой улыбкой заявляет пакистанец, аккуратно и юрко выхватывая фотоаппарат из рук заторможенного Стайлса, и торопливо отходит на пару шагов назад. — Но ты ведь не умеешь... — начинает протестовать Гарри, делая шаг навстречу Зейну, в то время как Луи хватает его за оголенное запястье и тянет назад, ближе к себе, заговорщически смеясь. Кожа на запястье словно плавится от прикосновений Томлинсона и Стайлс, не думая, бросает беглый взгляд на ладонь омеги. — Я справлюсь! — озадаченно крутя камеру в руках, сосредоточенно разглядывая, Малик продолжает заверять, слегка нахмурившись: — Не переживай за свою малышку — я буду аккуратен. Куда нажимать? А смотреть? Все, кажется, я понял... Пока Зейн неуклюже прикидывает удачный, по его мнению, ракурс, альфа, парой быстрых движений, опускает подвернутые рукава свитера, закрывая руки и Луи бросает на него удивленный взгляд. Стайлс неоднозначно качает головой и поднимает взгляд на Малика, испытывая неловкость. Луи выдавливает кривую улыбку. Они выглядят как две растерянные крысы с аптечного склада, которых застали врасплох, включив свет. Зейн недоумевает. — Так, я не понял! — не отрывая камеру от лица, голос брюнета звучит наигранно строго: — Похороны тетушки Бетси проходят в Дублине, а мы где? — В Манчестере... — нескладным хором отвечают парни, сохраняя раздраженную растерянность. Луи неоднозначно морщит лицо, а Гарри выглядит так, словно готов сбежать из страны прямо сейчас. Необъяснимая неловкость и напряжение между ними не просто висит в воздухе — его можно коснуться рукой. — Тогда что за похоронные мины на ваших лицах? — разглядывая друзей через видоискатель, щурясь одним глазом, Малик принимается командовать: — Встаньте ближе. Луи поднимает глаза на альфу, упорно пытаясь поймать избегающий взгляд зеленых глаз. Все безуспешно, и при этом Стайлс продолжает стоять, как вкопанный. С громким цоканьем и недовольным лицом, омега делает шаг в сторону Гарри, становясь ближе. — Улыбнитесь, — продолжает Зейн. Луи растягивает губы в улыбке, игнорируя упертое и капризное, как ему показалось, поведение Стайлса. — А теперь посмотрите на меня. Оба поднимают взгляд на темноволосого омегу, следуя инструкциям, и Зейн делает первый пробный снимок. — Луи, покажи аттестат, — войдя в кураж, новоиспеченный фотограф машет рукой на себя, подходя чуть ближе, — вытяни руку ко мне. Раздаются звуки серии снимков. В голове Стайлса шторм разнообразных мыслей. Он все-таки берет себя в руки, и, восстановив самообладание, начинает медленно улыбаться. С каждым снимком его улыбка становится шире, а тело — расслабленнее. — Гарри, не сутулься! Встань ближе к Луи. Альфа расправляет плечи, прижимаясь к руке Томлинсона практически вплотную, заставляя последнего развернуться к нему всем телом, встав боком к Малику, не отводя голову и не отрывая взгляда от камеры. — Смотрим на меня, — Зейн указывает пальцем на объектив камеры, продолжая фотографировать, — вот сюда. Улыбаемся. Щелк, щелк, щелк. Гарри переводит быстрый взгляд на омегу и улыбается значительно искреннее, повторяя улыбку за другом. Он снова смотрит в камеру, чувствуя себя более комфортно. — Посмотрите друг на друга, — вдруг произносит Зейн, не прекращая фотографировать. Гарри чувствует взгляд Луи на себе и не может пошевелиться. Он чувствует горячую руку на своей пояснице, когда омега обхватывает его вокруг талии обеими руками, заключая в объятия, и альфу будто прошибает током. Видимо, трюк с закрытием контакта кожа к коже не работает. Непослушное тело будет выдавать его с потрохами, даже если Томлинсон коснется его через космический скафандр. Малик не унимается: — Посмотри на Луи, Хазз! Отключив мысли и решительно переведя взгляд на Томлинсона, у Гарри внезапно перехватывает дыхание. Их глаза встречаются, и Стайлс впервые в жизни замечает небольшое зеленое пятнышко на голубой радужке друга, вблизи суженного зрачка. Оно всегда там было? Внезапное открытие заставляет его собственные зрачки стремительно расшириться от удовольствия. Воздух словно искрится рядом с ними. Едва ли сдерживая себя, он бесконтрольно рассматривает лицо омеги, впитывая в себя каждую деталь, сохраняя в памяти на глубинном уровне. Внутренний альфа властно приказывает «Возьми! Это твое!», проецируя на Луи собственнические волны. Гарри держит себя в руках из последних сил. Он борется с обжигающим желанием прижать к себе омегу и впиться в его губы жадным поцелуем. Зеленоглазый неосознанно подается вперед, гулко сглатывая, но в последнее мгновение резко отстраняется, запоздало замечая яркое недоумение на лице Томлинсона, и его застывшую растерянную улыбку. В голубых глазах читается немой вопрос. Зейн, все это время ни на секунду не прекращающий фотографировать, многозначительно хмыкает. — Готово, — Малик выглядит подозрительно довольным собой. Тридцатидвухлетний Стайлс усмехается. Спустя годы он все понимает. Зейн сделал это специально. Кареглазый омега хотел поймать альфу на живца, и у него это отлично получилось. — Позднее, я много раз пересматривал эти фотографии. Мой влюбленный взгляд заметил бы даже слепой. Луи уже и забыл все эти моменты, но рассказ Гарри заставляет его вспомнить события двенадцатилетней давности, словно это и вправду было только вчера. На тот момент его чувства к Стайлсу уже успели трансформироваться в одержимость. Находясь на расстоянии, не имея возможности на постоянной основе контактировать в реальной жизни, они часто переписывались в социальных сетях. Их старые переписки все еще хранят гигабайты смешных картинок с красноречивыми приписками «это мы», разнообразных видео со всего интернета, сотни песен и сообщений, исчисляемых сотнями тысяч. Омега засыпал с телефоном в руках, и по утрам, первым делом, едва ли успев проснуться, сразу хватался за мобильник. Они разговаривали до тех пор, пока один из них не начинал сопеть в трубку телефона. Уведомляя друг друга о каждом сделанном шаге, подвергли себя тотальному контролю, и никто из них даже не допускал мысли о странности всех этих мероприятий. Это казалось им логичным и закономерным. Было логично отправлять по двадцать фотографий в день и закономерно болтать во время выполнения домашних работ. Луи, тайно влюбленный до беспамятства, жил этим. Он не решался признаться другу о выбившихся из-под контроля чувствах, с каждым месяцем нарастающих все больше, как снежный ком. Противоречивые мысли изводили его. Томлинсон знал, что Стайлс — его соулмейт. Практически сразу, как он встретил Гарри, омега понимал, что чувствует с ним неизвестную связь, будто их намертво сшила друг с другом незримая нить. Пройдет несколько лет, прежде, чем он начнет искать информацию в книгах и интернете. К тому моменту, когда накопленных знаний становится достаточно, чтобы безошибочно утверждать, что Гарри — его родственная душа, им исполняется по двенадцать и четырнадцать лет, соответственно. Открытие начнет медленно разрушать его, переворачивая все мысли в подростковой голове вверх дном. Гарри никогда не проявлял к нему любовного интереса. Да и не было никакого любовного интереса, ни со стороны Луи, ни со стороны Гарри. Луи просто знал о них чуточку больше, чем Гарри. Да, они были ближе, чем с кем-либо из других своих друзей, но Стайлс для себя объяснял это тем, что Томлинсон просто почему-то понимает его лучше остальных. Так бывает, когда находишь своего лучшего друга. Будучи альфой, юный Гарри не вникал в суть родственных душ. Ему казалось это чем-то далеким, и тем, что, вероятнее всего, никогда его не коснется. Только спустя десятилетия, будучи взрослым мужчиной, Стайлс, не без помощи Хорана, все-таки смог сопоставить очевидные факты. Луи было сложнее. Будучи таким же юным, как Гарри, но, к своему несчастью, более догадливым, он с большим трудом структурировал мысли и бунтующие чувства, в попытках сохранить все на своих местах, не нарушая привычный ход вещей. Он успешно справлялся со своей задачей в течение долгого времени. До определенного момента. Томлинсон был убежден, что, раз уж они смогли дружить столько лет, никогда не испытывая иных чувств друг к другу, значит, они смогут прожить так всю жизнь. В его планы не входило, что Стайлс спонтанно лишит его девственности, образуя новую цепочку их душевной связи. Именно в тот момент все и пошло по наклонной. План с треском рушился, придавливая обломками Томлинсона, в то время, как для Стайлса ничего не изменилось. Чувства били через край, и, скрывая их, Луи прикладывал титанические усилия, стремясь сохранить крепкую дружбу. Он уверен, что где-то в Лос-Анджелесе, в подсобке театра «Долби», печально пылится его неполученный Оскар. Находиться рядом с Гарри в тот день было по-особенному тяжело. Он не видел друга вживую несколько месяцев, и все, чего он хотел — броситься альфе на шею, крепко сжимая родного человека в радостных объятиях. Его тянуло к Стайлсу, как ко второй части одного магнита, и, казалось бы, это было взаимно, но кудрявый парень вел себя крайне сдержано, можно даже сказать, обособленно. Он не подпускал Луи близко к себе, и это ранило ничего не понимающего голубоглазого парня. Восемнадцатилетний Луи был сбит с толку неожиданной холодностью тайно любимого человека. Тридцатилетний омега прочищает горло, прежде, чем легким тоном выдает небольшое признание: — Я тогда решил, что ты просто не в настроении и не хотел фотографироваться. Или переживал за камеру, — Томлинсон неоднозначно пожимает плечами, поджав губы. Взглянув на альфу, он непринужденно поправляет черный бант на шее, — но, говоря откровенно, я не тешил себя надеждами, что могу нравиться тебе до такой степени, поэтому никогда не замечал на тех фото чего-то необычного. Так или иначе, фотографии получились чудесные и очень живые. Одна из них все еще весит на стене в гостиной родительского дома. Зейн молодец. Гарри усмехается, поворачиваясь к омеге. — Получается, мы оба неплохие актеры? Никто не выдал себя ни в тот день, ни после. Луи ничего не отвечает, потупив взгляд в исчезающее в размытом горизонте солнце, старательно избегая взгляда зеленых глаз, подобно двадцатилетнему Хаззе. Стайлс вздыхает, поправляя волосы в бессмысленном жесте, пробуя успокоить ураган чувств, всколыхнутых давними воспоминаниями. Дверцы прогнившего шкафа, под завязку набитого пыльными уродливыми скелетами грязных поступков прошлого, медленно открываются с леденящим душу скрипом. Может, этого достаточно? Маленького скелета достаточно? Заклинившие двери еще не поздно закрыть, сохранив Луи в неведении. Может, стоит остановиться? Ох, нет, это всего лишь первая полка! Он молчал так долго, что даже самый терпеливый на этой планете человек, в лице Хорана, едва ли не задушил его голыми руками, а потому альфа не собирается останавливаться. Луи должен знать правду, даже если это разрушит Стайлса. Сейчас или никогда. Помедлив, хриплый голос альфы вновь прерывает тишину, наполненную шумом морских волн. — Вы звали меня с собой на продолжение празднования, буквально уговаривали. Но это было... слишком, — Стайлс качает головой, выпрямляясь, засунув руки в карманы черных брюк. Он медленно раскачивается на месте, подыскивая слова. — Я не находил себе места рядом с тобой. Словно вижу тебя первый раз. Отчасти, наверное, для моего сознания все так и было — теперь я смотрел на тебя под другим углом. На рассвете, просидев практически всю ночь на крыше своего дома в компании сигарет и получив нагоняй от Джеммы за стойкую табачную вонь, я решаюсь признаться. На следующий день раздается звонок от твоей матери, в котором она сообщает, что тебя увезли в городскую больницу с каким-то острым гриппом. Тогда и прояснились причины твоего недельного кашля. Казалось бы, сама Вселенная была против моего признания, — альфа издает саркастичный смешок, высоко поднимая голову к ежевично-розовому небу, улыбаясь. — Тем не менее... я сдержал обещание, которое я дал самому себе! Я все-таки признался тебе в любви. Правда... когда ты бредил от температуры и уверял, что это твои последние минуты. Очевидно, что ты не помнишь этого, но я сказал, что ты не можешь умереть, ведь мое сердце принадлежит тебе. В небольшой прохладной палате с бледно-зелеными стенами и двумя койками, одна из которых пустует, звучит монотонное пищание, неустанно повторяющееся с определенной периодичностью. Хриплый звук дыхания через кислородную маску. В палате происходит борьба запахов: еле уловимый лимонный аромат средства для мытья полов и ватные шарики, приклеенные к руке Томлинсона, пропитанные спиртом. Кленовый сироп, принадлежащий Гарри, и едва различимая вишня Луи. За закрытой дверью, в коридоре слышатся голоса и шаги проходящего мимо медицинского персонала. Стайлс устало потирает липкий лоб, бессмысленно шмыгая свободно дышащим носом. Бесшумно ерзая на оранжевом больничном стуле без подлокотников, парень наклоняется ближе другу, беспокойно рассматривая хмурое измученное лицо. Он поправляет голубую медицинскую маску на своем лице, когда слышит очередной хрип. Уже три дня Томлинсон находится в измененном температурным бредом сознании, изредка улавливая связь с реальным миром. Вот и сейчас ослабленным голосом Луи несет всякую чушь, не понимая, кто сидит рядом с ним, но Гарри готов слушать что угодно. Прикрыв слезящиеся глаза, Луи делает осторожный глубокий вдох, пытаясь надышаться. Ему кажется, что его легкие залиты бетоном. Несмотря на усилия, воздуха все равно катастрофически не хватает, и он начинает громко кашлять. Его легкие издают характерный свист, и он морщится от звука. Рыща рукой по серому больничному покрывалу в поисках другой ладони, он прерывисто вздыхает. Большая прохладная рука осторожно касается его пальцев, играя. — Расскажи... — хрипло произносит шатен, пугаясь собственного голоса, и прикладывает все усилия, чтобы не потерять мысль. Из-за пластиковой маски на лице, его голос звучит достаточно глухо, но второму парню этого достаточно, — расскажи мне что-то хорошее... Мне кажется, я умираю... — Ты выздоравливаешь, — мягко и тихо отвечает зеленоглазый, ласково сжимая ладонь друга, подбадривая, — врачи говорят, что твой организм отлично справляется. Совсем скоро ты почувствуешь, как тебе становится легче. А потом... Потом ты поступишь в мой университет. Там будешь ты, я, Зейн, Найл и Лиам. Мы будем учиться вместе. Жить в соседних корпусах. Будем видеть друг друга каждый день... Веселиться, открывать что-то новое. Тебе понравится... Спустя некоторое время, как будто звук только дошел до него, Луи, с по-прежнему закрытыми глазами, произносит искренне удивленное: — Это хорошо? Альфа грустно хмыкает, пятерней зачесывая назад непослушные волосы Томлинсона, что так и норовят свалиться омеге на лицо. Луи с радостью сделал бы это сам, но у него совсем нет сил даже приподнять руку. — Это очень хорошо, милый. В ответ Томлинсон бормочет что-то невнятное. Он делает попытку приоткрыть глаза, но слабый свет из окна ослепляет его, заставляя глаза слезиться с удвоенной силой. Омега медленно моргает, тяжело сглатывая. Глаза закрываются против его воли. Проходит некоторое время, прежде чем сделав несколько глубоких вдохов подряд, прерываемых кашлем, омега заторможенно начинает едва ли внятное бормотание, прикладывая большие усилия, чтобы совладать с голосом. — А еще... — он начинает так, словно уже рассказывал что-то прежде, а сейчас решает продолжить, но Стайлс не обращает на это никакого внимания, понимая полуобморочное состояние омеги, который, возможно, до этого и вправду вел какой-то диалог, но внутри своей черепной коробки, — мне нравится читать книги. Мой друг... он много читает. Его зовут Гарри. Он... будет рисовать дома. Знаешь... Чертежи и схемы... Археолог... Нет, не так... Архитектор... Да... Он учится в университете, в который я хочу поступать. Я хочу быть линг... лингвистом или учителем литературы... Мне обязательно нужно туда поступить. Я скучаю по нему каждую минуту... Мой Хазза... Вот бы он был здесь сейчас... — Я здесь, Луи, — Стайлс медленно спускает медицинскую маску с лица, грустно вздыхая. Томлинсон не смотрит на него, оставаясь неподвижным, — ты обязательно поступишь, и мы будем рядом. Слова альфы остаются без должного внимания, когда Луи невпопад озвучивает новую просьбу, теряя нить разговора: — Расскажи мне секрет... Осторожно убрав свою ладонь с руки омеги, Гарри устало откидывается на спинку стула, протягивая задумчивое «Пу-пу-пу-у-у», потягиваясь. Затекшая спина громко трещит, как старый хворост, заставляя старшего парня удивленно вытаращить глаза. Пораскинув утомившимися мозгами и взвесив все за и против, вскоре он все же решает поделиться с омегой маленькой тяжелой тайной. Он таинственно улыбается самому себе, кутаясь в темно-синий кардиган. — Я из королевской семьи. Мой прадед был тайным бастардом одного из принцев Англии, — лежащий на койке шатен удивленно мычит, слабо вскидывая брови, и Гарри с усмешкой предупреждает: — Это государственная тайна. Моя мать получает какие-то выплаты, но я не знаю подробностей. — Ого... Я не расскажу об этом никому. Только Хаззе... — Гарри довольно хмыкает, — он точно никому не расскажет... У нас много секретов, но я не расскажу их тебе, приятель... Альфа лишь тихо смеется, натягивая медицинскую маску по самые глаза. — Знаешь... Ты очень красивый... — неожиданно произносит Томлинсон, повернувшись лицом к Стайлсу, а его рассеянный взгляд хаотично цепляется за разные части тела альфы, — как сон. Наверное, я сплю... Ты слишком красивый... Мне нравится этот сон. Мне кажется, что в этом сне я люблю тебя... Ты так похож на моего любимого… лучшего друга. Прежде, чем Стайлс успевает что-либо ответить, Луи заходится кашлем. После недолгого приступа, в попытках отдышаться, он еле слышно бормочет: — Дай мне свою руку... Я весь горю... В моих венах огонь... Расскажи мне секрет... — слова голубоглазого парня звучат как заезженная пластинка. — Это не сон. Я люблю тебя, — наклонившись ближе, Стайлс подносит аккуратную, нездорово горячую ладонь Луи к своей груди, мягко прижимая. Его сердце бьется размеренно и спокойно. Он полушепотом произносит интимное: — Оно принадлежит тебе. — Все любят меня... — закатывая глаза, медленно тянет шатен с протяжным прерывистым вздохом, поясняя: — Я нападающий в школьной футбольной команде. — Я знаю, милый... — мягко отвечает парень, прижимая тыльную сторону омежьей ладони к своим губам, прикрытым маской. — Ты умеешь петь? Мой Хазза неплохо поет. А ты? Спой мне... Озадаченный внезапной просьбой, Гарри растерянно моргает несколько секунд, смотря в мутно-голубые глаза сероватого оттенка. Опомнившись, альфа кивает головой в согласии. Он уже давненько ничего не исполнял, и просьба звучит несколько обескураживающе, но он сделает это для Томлинсона. — Что ты хочешь услышать? — Твой голос. Помедлив, Гарри начинает тихо петь, наполняя палату хриплым полушепотом. — Darling, I'm... With you all the time... Can't you see... — его голос тихо разливается, подобно свежему мёду, своей янтарной теплотой заставляя омегу прикрыть глаза. Стайлс мягко гладит карамельные волосы, слегла вплетая пальцы, — I long to be... With you all the time? Едва ли закончив напивать придуманный на ходу мотив, он слышит ломкий голос младшего парня. — Хазз... — осознанно хрипит шатен, спешно дергаясь в сторону альфы. Его ошарашенный взгляд жадно впитывает черты лица альфы. Шепча ласковое «Тш-ш-ш» Стайлс спускает медицинскую маску, являя своему миру теплую улыбку, обрамляемую ямочками. Он целует руку Томлинсона, не отводя восхищенного взгляда, не в силах сдержаться. — Здравствуй, милый. Слушая рассказ альфы, Луи приходит к выводу, что совершенно этого не помнит. Будто ничего этого никогда не было с ним. Все, что осталось в его памяти о том периоде — непрекращающиеся галлюцинации, невозможность свободно дышать и кашель, разрывающий легкие. Синяки на руках, иллюстрирующие картинки космоса. А еще постоянно болела голова. Он много спал, пытаясь как можно скорее восстановиться. Он помнит, как Гарри навещал его позже, и они много разговаривали о предстоящей жизни в университетском кампусе. Луи совсем не помнит признания Стайлса, и это наталкивает его на неутешительные выводы: если он не помнит таких ярких вещей, что же он вообще тогда помнит о том времени? Голос альфы прерывает тревожные размышления. — Когда ты пошел на поправку и успешно выздоровел, мне так хотелось снова сказать тебе об этом. Рассказать о своих чувствах в тот момент, когда ты не облеплен наклейками с датчиками, а в твои вены через капельницу не поступает жаропонижающее. Представлял, как отведу тебя в какое-нибудь красивое место и раскрою свою тайну, — короткая усмешка альфы переполнена грустью, — но ты… Ты словно перестал замечать меня. Как будто меня нет вовсе. Мы практически перестали общаться. Наверное, так на тебе сказался стресс от болезни и экзаменов. После... твое успешное поступление в университет, без использования связей и денег, чему каждый из нас был искренне удивлен. Вас с Зейном заселили в одну комнату, в соседнем, от нашего с Лиамом, корпусе. Найл жил немного дальше, ближе к первому учебному корпусу. Никто не хотел там жить. Его это так раздражало... Луи согласно кивает, подтверждая слова Стайлса. Они вчетвером и в правду довольно припеваючи жили по соседству, чего нельзя сказать о бедолаге Найле Хоране, который был вынужден тесно соседствовать с двумя польскими студентами, еле понимавшими английский. Спустя полгода альфа стал зачастую оставаться в комнате омег с ночевкой, но Луи никогда не возражал. Найл спал на надувном матрасе на полу, вблизи кровати Малика и практически не храпел, никогда не возвращался за полночь, шумно вваливаясь в темную комнату, чего нельзя было сказать о том же Луи, и не брезговал относить все вещи в стирку. Он помогал омегам с домашней работой по алгебре и часто баловал сладостями. Отношения между Зейном и Найлом были максимально невинными, не переходя грани редких поцелуев, оттого им троим было комфортно и не напряжно, и такое соседство полностью устраивало всех. Кроме Гарри. Гарри часто нес всякую недвусмысленную чушь, обескураживая омег и обижая Хорана. Теперь, когда Стайлс раскрывает перед ним запылившиеся карты, картина на игральном столе становится понятной. Ревность. Слепая, абсурдная и бессмысленная. Замечая, что солнце практически скрылось за горизонтом, принося легкую прохладу, альфа медлит, подбирая слова. Мысли снова сбиваются. Он прикладывает усилия, формируя продолжение своей исповеди. — В конечном итоге наше общение начало постепенно налаживаться. Мы часто приходили друг к другу в гости, нарушая установленное время посещения, — голос альфы становится все медленнее и задумчивее, к концу предложения практически переходя в запутанную растерянность, — тебя было так много в моей жизни и, казалось бы, вот он, идеальный момент... Но я все медлил и медлил. Не знал, как подступиться. Боялся сделать неверный шаг. Боялся твоей реакции. Боялся потерять тебя. Топтался на месте, сгорая в гневе к своей нерешительности. А затем, в один «прекрасный» день, стремительно и внезапно в твоей жизни появился другой и я... сразу дал заднюю. Отступил. Не посмел мешать. Как глупо. Я много жалел об этом в течение последующих нескольких лет.

Слабак. Трус. Ничтожество.

Какого Дьявола? Всегда спокойная, рассудительная и молчаливая внутренняя сущность омеги прямо сейчас вопит нечеловеческим голосом, сродни чему-то демоническому. Луи резко хватается за голову, закрывая уши ладонями, сильно жмурясь, в тщетной попытке скрыться от внутреннего вопля, стихийным пожаром сжигающего эмоциональную стабильность. Он сгорает от волны оглушающего ужаса. Это уже слишком. За гранью понимания. Омега не может поверить в происходящее — каждое новое слово Гарри звучит как жестокая насмешка безжалостной судьбы, заставляя тридцатилетнего Луи болезненно содрогаться от жалости к двадцатилетнему Гарри и к самому себе восемнадцатилетнему. Стайлс, от которого, по природе своей, зависело все, и от которого требовалось сделать лишь один решающий шаг — упустил время. И страшнее этого только то, что он посмел сдаться, так и не решившись попробовать. Осведомленность омеги о властном и дерзком темпераменте молодого Стайлса и этот поворотный момент нерешительности — просто не укладываются в голове. Картина складывается противоречиво. Как он, будучи целеустремленным достигатором, всегда добивающимся своего, смог отказаться от такой мощной вещи, как чувства? Как он смог переступить это, задвинув на второй план? Почему он не верил в себя? Точнее, Томлинсон, конечно же, смутно догадывается о причинах, застопоривших смелого молодого парня. Из-за того же, из-за чего и он сам так и не решился признаться альфе в глаза. Из-за скользкой и отравляющей мысли «Он мой друг. Мой некровный брат. Я не могу любить своего друга, как партнера. Это деструктивно». Луи хочет вернуться в прошлое и обнять этих глупых детей, упускающих ценные возможности из-за своей застенчивой робости и юношеской неуверенности в те моменты, когда она совсем неуместна. Упускающих саму жизнь. В голове Томлинсона что-то перемыкает. Ему хочется выть от досады. Злость и боль накрывают его, подобно цунами. Он не сдерживается. Это все из-за него! — Какой же ты идиот, Гарри Эдвард Стайлс... — в конце фразы голос Луи ломается, и он жалобно скулит, зарывая пальцы в своих карамельных волосах, крепко зажмуриваясь до разноцветных кругов перед глазами, заставляя ошарашенного альфу сделать инстинктивный шаг навстречу. Они наконец-то пересекаются взглядами. Гарри выглядит растерянным и напуганным резкой сменой настроения омеги, а глаза Томлинсона переполнены болью и тоской, вперемешку со злостью. В бессильном гневе хватая мужчину за крепкие плечи, стягивая в кулаках ткань черного пиджака, со всех сил потряхивая обескураженного альфу, он продолжает вываливать на друга ядовитую правду. — Это все... Это все было из-за тебя! Я начал отношения с Дереком из-за тебя! — в истерике выпаливает омега, впиваясь безумным взглядом в побледневшего альфу, — из-за попытки подавить свои чувства к тебе! Ты хоть понимаешь, что на тот момент я любил тебя уже два года? Ты хоть понимаешь, что я... Я умирал от противоречивых чувств! Я боролся с этим дерьмом каждый божий день, мать твою! Боже мой, Лиам был прав... Прохладным октябрьским днем большая и светлая столовая университета практически безлюдна. Обед близится к концу, а потому пустых столов с каждой минутой становится все больше. За большими окнами в пол открывается вид на затянутое густыми серыми облаками небо, выливающееся мелким моросящим дождем, образующим на пожелтевшем газоне мелкие лужи и ручейки, а слабый туман заботливо обнимает оранжево-красные вековые дубы. За одним из круглых бежевых столов, обставленных шестью стульями, сидит еле живая троица, держа дистанцию друг от друга, по одному пустующему стулу. Двое альф и омега, чьи лица выражают разную степень одинаковых страданий от головной боли, кисло молчат, в безрезультатных попытках пообедать и преодолеть похмелье после вчерашней вечеринки. Пока Лиам, одетый в старую белую толстовку и серые джинсы, со сморщенным лицом пытается сконцентрироваться на тексте в учебнике, чувствуя себя неандертальцем, даже не притронувшись к еде, а Зейн, с отросшими жирными волосами, собранными в маленький хвостик на макушке, надевший на себя черный вязаный свитер и такие же черные джинсы, без особого энтузиазма ковыряет вилкой греческий салат, залипая в одну точку перед собой, Найл же, в свою очередь, выбравший на сегодня полный комплект черно-серого рашгарда университетской футбольной команды, делает глоток из пластиковой бутылки каждые две минуты, шумно полоща рот минералкой, бездумно раскачиваясь на стуле и наблюдая за погодой из окна столовой. Никто из них не взял с собой зонт. Хоран издает очередной надоедливый звук и Лиам, сидящий напротив, с раздраженным цоканьем поднимает голову, намереваясь отпустить колкий комментарий невежеству друга, но похмельное раздражение тут же улетучивается без следа, сменяясь трезвым удивлением, когда он замечает Луи, в компании незнакомого парня. Оба одеты в черные джинсы и темные футболки, но скинни омеги разорваны на коленях, а так же на нем есть темно-серая, слегка сырая джинсовка. Влажные волосы небрежно растрепаны. Замечая шокированный взгляд друга, Найл оборачивается ровно в тот момент, когда высокий брюнет целует Томлинсона на прощание. Блондинистый альфа практически давится жидкостью, начиная сдавленно кашлять. — Что вы там увидели? — запоздало опомнившись, Зейн успевает заметить лишь высокую фигуру парня, покидающего столовую, но ему хватает времени, чтобы понять, кого увидели альфы. Малик закатывает глаза, устало растирая лицо обеими руками. Сейчас случится что-то нехорошее. — Черт возьми, он буквально... — не отрывая негодующего взгляда от приближающегося Томлинсона, вполголоса начинает Найл, воспаленным мозгом судорожно подбирая корректное выражение. Мозг выдает ошибку системы. — Копия Гарри, — с приподнятой бровью, достаточно громко завершает за него Лиам, переводя взгляд на согласно кивающего Найла. — Лиам! — Зейн пинает альфу под столом, бросая быстрый взгляд на подошедшего Луи, молча садящегося на свободный стул между Пейном и Маликом, непринужденно снимая свой рюкзак. — Что? Как будто я один, кто заметил это, и вообще... — не унимается русоволосый альфа, ощущая новый, более сильный пинок по своей ноге. — Лиам! — выразительно произносит Малик, впиваясь в Пейна строгим взглядом. — Не затыкай его, — предупреждающий голос Найла звучит слегка раздраженно. Зейну ничего не остается, кроме как перевести на Хорана неоднозначный взгляд. — Ничего, что я здесь? — наигранно прыскает омега, привлекая к себе внимание. Откинувшись на пластиковую спинку стула, обняв черный рюкзак, Томлинсон обводит друзей оценивающим взглядом, с вызовом вскинув брови. На лице ярко читается разочарование. Он задерживает взгляд на Зейне, и Малик виновато опускает глаза, уставившись в салат. — Вовсе нет, — язвительно бормочет Найл, будто рассчитывая, что омега не услышит. Потупив взгляд в крышку пластиковой бутылки, бессмысленно закручивая и откручивая твердый синий пластик, крашеный блондин слабо морщится. — Это мое дело, вас это не касается, — с раздраженным вздохом обозначает омега, принимаясь чрезмерно увлеченно копошиться в своем черном рюкзаке. — Вы выглядите, как два идиота, — смело протестует Лиам, не выдерживая волны внутреннего недовольства. Раздраженно захлопывая учебник в своих руках, затем небрежно швыряя его на стол, он поднимает на омегу взгляд, полный смешанных чувств, продолжая бунтовать: — Ты и Гарри — вы идиоты. На это смешно и жалко смотреть. Услышав дерзкое заявление, Луи лишь удивленно усмехается, выравнивая спину, на мгновение отвлекаясь от увлекательного изучения содержимого рюкзака. Он смотрит на возбужденного Пейна с ярким недоумением. — Дерек — классный парень, с ним весело и интересно. Ну, да, у него есть какое-то сходство с Гарри, — Найл многозначительно фыркает, едва ли сдерживая насмешку, ощущая на себе осуждающий взгляд Зейна, — и что с того? Или мне запрещено встречаться со всеми, кто похож на Гарри Стайлса? — Лиам порывается ответить, но Луи перебивает его поспешным предупреждением: — Слово — не воробей, Пейн. Вылетит — пойдешь на хуй. В нарастающий спор внезапно вклинивается еще один хриплый голос, заставляя всех четверых обернуться. — Что здесь происходит? Сквозь недоумение в голосе Стайлса проскальзывает едва заметное раздражение. На нем футбольный рашгард, идентичный Найлу, и черные потертые кеды, а отросшая челка собрана в маленький хвостик. Небрежно бросая спортивную сумку на пустующее место между Найлом и Лиамом, он вопросительно оглядывает внезапно притихших друзей, оперевшись руками на спинку стула. Зейн снова хватается за голову, испуская тихий тревожный стон. Сейчас определенно точно случится что-то очень плохое. Найл нервно проводит пятерней по голове, ероша волосы. Кусая нижнюю губу, зубами сдирая сухую, потрескавшуюся кожу, Хоран бросает короткий взволнованный взгляд на насупившегося Лиама, играющего желваками, потупив взгляд в свои руки, сложенные на груди. — Я трахаюсь с твоей копией, — с бесцеремонным вызовом объявляет Луи, резко нарушая напряженную тишину. Делая глоток из своей бутылки «для воды», морщась от послевкусия клюквенной водки, он ядовито улыбается, самым бессовестным образом, впиваясь в друга наглым взглядом. Трое других парней, казалось бы, перестали дышать, неподвижно замерев в ожидании роковой бури, затаив дыхание ловя каждое, самое малейшее, изменение в лице Гарри. Тело Стайлса напрягается, а пальцы сильнее сжимают спинку стула, заставляя серый пластик жалобно скрипеть. Не отводя зеленых глаз от самодовольного Луи, альфа в неверии моргает несколько раз, прежде, чем его раздраженный и негодующий взгляд медленно сменяется на абсолютно холодный и... пустой. Внутри что-то обрывается. В голове стоит оглушительный грохот. Это рушатся его мечты. Желудок сводит от резкой боли, вызывая нервное подташнивание. Он горько усмехается, пораженно качнув головой. В тщетной попытке оперативно переварить разрушающую информацию, Гарри, растерянно и бессмысленно, медленно осматривается по сторонам, начиная напряженно хмуриться. Он с шумом набирает полные легкие воздуха, выпуская протяжный выдох, полный необъяснимых эмоций, а затем возвращает свое внимание омеге, ожидая продолжения. — Кое-кого это не устраивает, — самым отталкивающим тоном из всех возможных, слащаво, будто издеваясь, с саркастичным сожалением добавляет Томлинсон, переводя на напряженного Пейна притворно обеспокоенный взгляд, — правда, Лиам? — Я не... — осторожно начинает оправдываться русоволосый альфа, но брюнет грубо перебивает его, не дав и слова молвить в свою защиту. — Какого черта? — сквозь зубы процеживает Гарри, впиваясь в Лиама стремительно нарастающим гневным взглядом. — Дружище... — поспешно вклинивается Найл, стремясь предотвратить скандал, но Лиама уже не остановить. Он быстро ведется на провокацию Стайлса. — А ты трахаешь копии Луи, — внезапно произносит Пейн, не робея. Он раздраженно поднимается со своего места, резким движением заставляя омег вздрогнуть от неожиданности. Шумно выходя из-за стола, альфа встает к Стайлсу практически вплотную. — Повтори, — озлобленно требует брюнет, буквально испепеляя друга взглядом. Стердаун посреди университетской столовой. Немногочисленные зеваки отрываются от своих обедов, предвкушая шоу. — Парни... — вновь предприняв попытку урегулировать конфликт, предостерегающе произносит Хоран, но его слова остаются без внимания. Они злобно сталкиваются лбами, когда Лиам начинает презрительно шипеть, тихо выплевывая свое мнение сквозь зубы. — Ты трахаешь копии Луи. Эти бесконечные голубоглазые шатенки. Тебя от самого себя не воротит? Едва ли ядовитая реплика успевает сорваться с уст Лиама, как Стайлс теряет самообладание. Он резко толкает русоволосого альфу в грудь, заставляя парня отшатнуться назад, и тут же сам делает шаг ближе, наверстывая расстояние. Лиам толкает его в ответ, попутно разминая шею. Мгновение, и кулак Стайлса встречается с челюстью Пейна, заставляя последнего шипеть от боли, слегка согнувшись. Все трое одновременно подрываются со своих мест. Найл, действуя под руководством инстинктов, спешно отпихивает испуганных омег назад, за спину, загораживая собой узкий проход между столами. — Прекратите! — испуганно вопит Зейн. Сжавшись за спиной худощавого Хорана, омега дрожит от ужаса, сцепив свои руки в замок, вблизи рта. Уехав от своей неспокойной семьи в университет, он надеялся, что больше никогда не станет свидетелем потасовок между альфами, и прямо сейчас его самый большой страх реализуется в двух метрах от него. Луи смотрит на стремительно разворачивающуюся сцену, как на спектакль. Он не верит своим собственным глазам — Стайлс дерется со своим лучшим другом-альфой. Из-за него. Злобно шипя, Пейн со всей дури размашисто бьет уворачивающегося Стайлса в нос, слегка промазывая. На мгновение растерявшись, рыча от боли, кудрявый альфа громко ругается, стремительно кидаясь на друга, подобно разъяренной пантере. Недолгая шумная возьня, сопровождаемая грязной бранью, в попытках перебороть равного по силе противника, во время которой Зейн практически начинает плакать, а Луи, в свою очередь, парализует ступор, и Гарри валит друга на ледяной пол, грузно рухнув на бедра русоволосого альфы, седлая, коленями вжимая Пейна в пол, всем весом придавливая того к мрамору, лишая возможности встать. Громко пыхтя от гнева, он неконтролируемо заносит кулак в воздух, размахиваясь как можно сильнее, сверля друга яростным взглядом, жаждущим крови. — Гарри! Брейк! Хватит! Гарри! — Найл испуганно порывается вперед, взывая к рассудку, в попытке привести друга в чувства. — Отойди! — предостерегающе рычит Стайлс, не контролируя свой альфа-голос. Младший альфа невольно отступает назад, пораженно качая головой. Сверкнув ледяными глазами, пропитанными жестокостью, на дне которых до верха плещется злоба, Гарри прожигает Лиама ненавистным взглядом. — Это не твое ебаное дело, — ядовито шипит брюнет, выделяя каждое слово. Сквозь пелену гнева, глаза лежащего под ним Пейна отвечают лишь глубоким разочарованием, принимая поражение. Когда Стайлс поднимается, резкими движениями раздраженно одергивая обтягивающую спортивную водолазку, и одаривая немногочисленных зевак презрительным взглядом, он слышит слабый голос запыхавшегося Лиама, медленно принимающего сидячее положение, сдавленно кряхтя от боли в ребрах. — Вы два идиота, — с презрением выплевывает Пейн, не отказываясь от своих слов. Луи закрывает лицо руками, дрожа от потрясения. Зейн тихо скулит, в тщетной попытке успокоиться, обнимая себя обеими руками. Найл обнимает своего омегу за плечи, притягивая ближе к себе, бросая на Томлинсона короткий разочарованный взгляд. — А тебе всегда за всех виднее, ебучий умник, — ядовито отвечает брюнет, мазнув по своему носу тыльной стороной ладони, стирая капающую на серый рашгард кровь. Стайлса передергивает от воспоминаний. Тяжело дышащий Луи, прямо сейчас стоящий напротив него, вероятно, все еще помнит этот курьезный случай. Забыть такое — практически невозможно. — Значит, Лиам был прав. Мы два идиота, — с сожалением произносит альфа, одаривая Томлинсона растерянным взглядом, окрашенным глубокой печалью. Хватка омеги ослабевает, затем и вовсе убирая руки с плеч альфы, Луи делает шаг назад, отступая. В сумеречном свете ушедшего солнца его лицо выглядит по-особенному сметенным и мрачным. Он все еще раздраженно пыхтит, когда Гарри вновь приоткрывает рот. Чем еще удивишь? — А тот случай в университетской столовой... Все случилось слишком быстро. Я был поражен внезапной новостью, не знал, как реагировать. Мной завладели гнев, боль и разочарование. Пейн попал под горячую руку. Внутренний омега в ярости, и Томлинсон сдерживается изо всех сил, чтобы не прервать речь Стайлса. Он не может слушать все это — вновь открывшаяся информация причиняет физическую боль, а доселе незаметные детали взрывают мозг омеги. Это невыносимо. Столько глупости, неуверенности, страха. Столько упущенного времени. В попытках совладать с эмоциями и выпустить их наружу, он бессильно шипит, закрывая лицо руками, с силой надавливая ладонями на закрытые глаза. К черту все это. К черту боль. К черту гнев. Ему нужно знать историю с того ракурса, с которого видел Гарри. Ему необходимо это знать, даже если это разрушит его. — Продолжай, — бессильно настаивает омега, качая головой и подняв руки в поражении, — блять, просто продолжай! Продолжай уничтожать меня. Разрушь мой иллюзорный мир, в котором я был так глуп и слеп, не видя дальше своего носа. Стайлс кивает самому себе, спешно собираясь с духом. Он отчаянно пытается дозировать сумбурные мысли, но ничего не выходит. Поток слишком сильный. Его прорывает. — Ты говорил, что тебе было тяжело видеть, как я флиртовал с другими омегами, — как на духу внезапно выпаливает альфа, ошарашивая Томлинсона, звуча саркастично, а затем начинает быстро тараторить, наперебой с яркими эмоциями: — но вряд ли ты допускал мысль, что я делал это из-за необходимости заполнить огромную пробоину в моей душе. Да, наверное, это не оправдание, но блядская, нестабильная сущность сводила меня с ума. Ты можешь винить меня, но я не знал, как справиться с чувством пустоты, быстро переходящем в настоящее безумие. Я отчаянно давил чувства к тебе, уходя в отрицание. Безуспешно пытался подобрать приемлемую замену, убивался в тренажерном зале, забивал голову книгами, пил до потери памяти, курил до крови в мокроте. Какие-то вульгарные девки, трава, водка… фу, блять! Итог всегда был один: ничего не помогало. Мне все равно было больно видеть тебя с ебаным Дереком. Видеть, что это он, а не я делает тебя счастливым. Что это он, а не я, публично берет тебя за руку, касается твоих волос, гладит твое лицо и смотрит в глаза цвета самого пиздецки чистого и голубого неба. Мне было больно от последствий своей ебаной нерешительности! Если до этого мне все время казалось, что я в дерьме из-за любви к тебе, то после того, как я узнал про тебя и Дерека — я действительно оказался в полном дерьме. Вязком, отвратительном дерьме! А между тем, в моей голове даже и мысли не проскакивало, что я имею право бороться за тебя, ведь, как говорит моя мать: «на чужом несчастье — свое счастье не построишь»! Ох уж эта порядочность, будь она проклята! Стремительно входя в истеричный кураж, нервно посмеиваясь, альфа принимается мерять шагами смотровую площадку, бессмысленно шагая от одного угла к другому, несдержанно размахивая руками, в бестолковых попытках сдержать ураган всколыхнутых чувств. — Знаешь, особенно тяжело было во время гона. Пытался принимать таблетки, но они работали хуево. Тут я и разработал для себя лазейку — я всегда выбирал омег, похожих на тебя... Лиам был прав. Ебаный Лиам всегда прав! Оглядываясь назад, понимаю, что начал делать это практически сразу, как мы вернулись из лагеря. С самого первого дня в университете у меня был стабильный типаж. Сперва делал это неосознанно, как-то само-собой получалось, что я обращал внимание на голубоглазых невысоких шатенок, но позднее, когда я понял масштаб пиздеца — выбор делался целенаправленно. Трухлявые останки сыпятся целыми штабелями, рассыпаясь в прах. Подобно серийному маньяку, Стайлс не знает количество жертв. Он не знает, сколько еще скелетов в этом бездонном могильнике. Горький хохот наполняет пространство, нагнетая и без того травмирующую атмосферу. Стайлс выглядит так, словно вот-вот лишится рассудка от грязных воспоминаний, заставляя Луи аккуратно ловить настороженным взглядом каждое движение альфы, наивно полагая, что, в экстренном случае, он сумеет что-то изменить. — Блять, это всегда были девушки! Я так упорно отторгал любую возможность одноразовых отношений с парнями, что это даже смешно. Органически не переносил даже крохотную мысль о сексе с любым другим парнем, кроме тебя. Так я убивал двух зайцев: моя, в край ахуевшая от потрясений, сущность получала небольшое удовлетворение, а я, глубоко в подсознании, оставался при своем выборе мужчины. Признаться, чувства были неоднозначные. Я получал физическое расслабление, но морально... — нездорово улыбнувшись, Стайлс переводит горящий взгляд на некотролируемо морщащегося Томлинсона, старательно отводящего глаза в сторону, — это ощущалось, как грязь, Луи. Я чувствовал себя грязным. Отвратительно грязным. И эту грязь было невозможно смыть даже после часового принятия обжигающего душа! Они... Они не были тобой, никто из них, но сущности становилось легче от того, что рядом кто-то, внешне похожий на тебя. Я просто потакал этому, спустив на тормозах. Не было сил бороться с самим собой. В давно несвойственной себе манере, альфа раздраженно и шумно харкает в сторону, на мгновение перевалившись через деревянные перила, не в силах сдерживать ядовитую горечь во рту. Его тошнит. Тошнит от грязного прошлого. Его тошнит от самого себя. Его коротит от переполняющих эмоций, хаотично скачущих внутри, сродни нестабильному напряжению. Зарывшись пальцами в волосы, сильно оттягивая, он истерично посмеивается, силясь успокоиться. К своему счастью, он внезапно перегорает в моменте. Внутренний щиток сгорает, не выдержав перенапряжения, обесточивая неконтролируемый поток душевного порыва. Резко сменяя громкую, чересчур эмоциональную речь на вкрадчивый полушепот, окрашенный тенью мазохистского удовольствия, сбивая омегу с толку, и разряжая окружающую энергию до состояния изматывающей пустоты, он пугающе медленно поворачивается к Томлинсону с тлеющими от боли глазами и вымученной самодовольной улыбкой. — А потом ты пришел ко мне сам. Помнишь? Вспоминай! Стук в дверь раздается аккурат в такт первым аккордам «Casual Affair», из свежего альбома группы Panic! At the Disco, что глухим звуком доносится с первого этажа, и Стайлс не сразу понял, действительно ли кто-то стучит. Несмотря на стремительное приближение полуночи, пара десятков человек, собравшихся в их корпусе, вовсю празднуют Хэллоуин, на одну ночь перевоплотившись в культовых персонажей поп-культуры и кинематографичных ужасов, скрываясь за масками и ярким макияжем, дополненными характерными костюмами. Из чуть приоткрытого окна с улицы доносятся чьи-то радостные крики и визги, а на первом этаже целая какофония разнообразных звуков: что-то падает на пол, разбиваясь со звонким треском, чьи-то возмущения, непонятная возня, неразборчивой рев десятка голосов, музыка, отдающая басами в пол второго этажа. Стены комнаты выкрашены в белый, а на полу — серый ламинат, с дизайном под дерево. Комната поделена зеркально. Два высоких шкафа в потолок с зеркальными дверцами, один молочный пуфик, две одноместных кровати с высокими матрасами, две деревянные полки над ними, две прикроватные тумбочки и большой, абсолютно не логичный, белый ковер продолговатой формы, расстеленный посреди комнаты, между кроватями. Несмотря на наличие двух шкафов, по обе стороны от входной двери, тут и там повсеместно разбросаны книги, кроссовки и мятая одежда. Пустой глиняный горшок, стоящий на подоконнике, ненавязчиво служит подтверждением несостоятельности альф, в деле поддержания порядка и ухода за пространством и живыми растениями. На длинной полке из темного дерева, приколоченной над кроватью Гарри, в хаотичном порядке расставлены книги и блокноты, ниже висят фотографии и постеры, а на серой прикроватной тумбочке разбросаны обертки от никотиновых пластырей, пропуска в разные учебные корпуса, пергамент для косяков и разнообразные бутыльки средств личной гигиены, плотно обставившие небольшой светлый светильник. На второй половине комнаты, отведенной Пейну, ситуация не лучше. Полка завалена учебниками, журналами, маленькими коробками и не имеющими смысла статуэтками, на стене — выписки из учебников, многочисленные шпаргалки на измятых листах А4, закрепленные разноцветными канцелярскими кнопками. Стикеры, исписанные кривым почерком кареглазого альфы. Повсюду разбросаны спутанные провода от зарядок и удлинителей, грязные кружки, занимающие все прямые твердые поверхности, фантики от конфет и бирки от одежды. Незаправленные кровати, со смятым разномастным постельным бельем. Из шкафа, с небрежно приоткрытой дверцей, торчит рукав черной зимней куртки Стайлса, а из-под кровати Пейна выглядывает уголок большого фиолетового чемодана, как будто парень недавно вернулся из путешествия, по факту же, дорожный атрибут не был востребован уже более двух лет. Бардак. Черт ногу сломит. Там, где живут Лиам и Гарри — всегда главенствует закономерный хаос. Вопреки всему — тут тихо и уютно, словно комната находится в параллельной, от всеобщего веселья, вселенной. Настоящий бункер со своей вакуумной атмосферой умиротворенности. Беспорядок не вызывает ощущения грязи, скорее — излишней захламленности. Гарри буквально забаррикадировался в комнате, заперев дверь и закрыв серые жалюзи, оставив лишь приглушенный свет прикроватного ночника, а разноцветная гирлянда, частично перегоревшая, и от того слабо мигающая, висящая над окном и на части стены у кровати Пейна, с прошлого Рождества, подыгрывает слабому, теплому освещению. Медленно близится новое Рождество, а потому альфы решили уже и не трогать задержавшийся, опрометчиво забытый, атрибут декабрьского праздника. После обмена конфетами, разойдясь с Лиамом и Найлом пару часов назад, молодой альфа решил не присоединяться к продолжению празднования, а сразу поднялся в их с Пейном комнату, минуя многолюдную гостиную. Даже не удосужившись переодеться, а лишь скинув у порога сырые кроссовки и серую ветровку на квадратный пуфик вблизи двери, он устало завалился на кровать, решая дочитать недавно начатую книгу. Стайлс уже раздал все припасенные конфеты и даже отдал парочку подаренных, а потому, он закономерно ожидал больше ни с кем не контактировать сегодня. Конфет больше нет. Гарри надеется, что его жизнь останется при нем. Осторожно разглаживая пальцами потрепанный бежевый пластырь на травмированной переносице, он прислушивается к звукам. Стук повторяется. Неохотно откидывая библиотечную книгу в сторону, он поднимается с мягкой узкой кровати, сдавленно ругаясь. У Лиама есть ключ. Кого тогда черти принесли в такое время? Наспех поправив смятое болотное одеяло, попутно бегло осмотрев комнату на предмет чистоты и порядка, удостоверившись в частичном отсутствии и первого, и, уж тем более, второго [ни он, ни Лиам, сегодня не удосужились даже заправить свои кровати, не ожидая гостей], он неохотно распахивает дверь перед полуночным гостем, сразу же удивленно вскидывая брови. — Лу? — сомнение в голосе альфы скорее напускное. Он прекрасно видит, кто стоит перед ним в холодном тусклом свете мигающих люминесцентных ламп коридорного светильника, с пьяной улыбкой облокотившись на дверной косяк, еле держась на ногах, кивая в такт последним строчкам первого куплета песни, так хорошо доносящейся с лестницы, ведущей на первый этаж, но все равно не верит своим глазам. Они не общались с Томлинсоном уже пару недель, после случая в столовой, и видеть омегу сейчас — довольно странно и неожиданно. На нем черный свитер со слишком длинными рукавами, и при беглом взгляде вещица кажется альфе слишком знакомой. Волосы взъерошены, а на стройных ногах красуются черные джинсы, разорванные на коленях, точь-в-точь, как у Стайлса, в дополнении с которыми идут старые потрепанные вансы с черной подошвой. От него за версту несет стойким коктейлем из запаха алкоголя и запрещенной дурманящей травы. Не проронив ни слова, шатен лишь одаривает удивленного друга наглой хищной улыбкой и, подобно гепарду, стремительно бросается альфе на шею, заставляя старшего парня отступить вглубь комнаты, и, пошатнувшись, резко ухватиться за талию омеги, в попытке сохранить равновесие. — Подожди, хей, Луи! — абсолютно пораженный, торопливо убирая свои руки, Гарри пытается выкрутиться из цепких объятий, чувствуя, как кожа начинает гореть в тех местах, где пальцы Томлинсона бесцеремонно касаются его тела, прикрытого черной футболкой, — что ты... Слова застревают в горле, когда он чувствует горячее дыхание на своих приоткрытых ключицах. Мгновение спустя, губы Томлинсона жадно впиваются в его шею, грубо засасывая кожу, испуская удовлетворенный утробный стон, а прохладные руки омеги пробираются под футболку, слабо царапая, оставляя следы на горячей спине, вынуждая альфу против воли покрыться стойкими мурашками. — Черт, — простонав ругательство, невольно закатывая глаза от резко обрушившейся на него волны удовольствия, содрогаясь от ощущений, трясущейся рукой он спешно захлопывает дверь позади омеги, пытаясь наощупь найти вертушку на замке, пока пьяный Томлинсон с силой засасывает горячую кожу на шее растерянного альфы. Тихий щелчок замка, и Луи мягко толкает Гарри, разворачивая, и заставляя последнего прильнуть спиной к белой прохладной двери. Ноги кудрявого парня подкашиваются, и он неосознанно склоняется ближе к омеге, отворачивая голову в сторону, предоставляя больший доступ к шее, упираясь ладонями в дверь, не зная, куда деть свои руки. Блаженно прикрыв глаза, чувствуя хаотичные пальцы омеги в своих отросших волосах, частично собранных в пучок, и на напряженном левом бедре, Стайлс уверен, что шатен не оставит на нем не единого живого места — утром каждый сантиметр его шеи будет вульгарно заявлять о страстных ночных поцелуях. Ощущение раскрытой ладони, еще секунду назад бесконтрольно сжимающей его бедро, а прямо сейчас быстро переметнувшейся в сторону напряженной ширинки, резко отрезвляет. По крупицам собрав остатки быстро иссякшего самообладания, он, жадно сглатывая, распахивает глаза, содрогаясь от новой волны удовольствия, а затем хватает Луи за плечи, резко отодвигая на расстояние вытянутых рук, слыша причмокивание, когда влажные губы ластящегося омеги неохотно отлипают от зацелованной пылающей кожи. Он встречает горящий взгляд голубых глаз, смотрящих на него с неприкрытым вожделением, и Стайлсу кажется, будто в глазах омеги танцуют черти. Сделав пару глубоких рваных вдохов, он понимает, что у Луи нет и намека на течку. Томлинсон действует из своих истинных желаний, не затуманенных происками внутренней сущности. — Мать твою, что ты творишь? — обескураженно шепчет альфа, подрагивающими руками сдерживая расстояние между ними, шумно и сбито дыша от противоречивых чувств, переполняющих его. Голос разума, твердящий о неправильности происходящего, бесцеремонно перебивается криком внутренней сущности, требующей большего. Бегающими глазами рассматривая лицо тяжело дышащего омеги, задержавшись взглядом на приоткрытых влажных губах, он судорожно облизывает нижнюю губу, чувствуя свое приближающееся поражение. Победа сердца над разумом. Шатен расценивает это как сигнал к действию. Быстрым движением он сталкивает руки Гарри со своих плеч, и, взяв лицо парня в свои ладони, стремительно впивается в губы напротив, втягивая старшего парня во влажный поцелуй с привкусом клюквенной водки. Их зубы сталкиваются, выбивая из омеги сдавленный стон удовольствия, смешанный с легкой болью. Звуки сводят альфу с ума. Страсть, исходящая от Томлинсона, дурманит голову. Под упрямым натиском, он сдается в плен голубоглазого парня. Он не понимает, что происходит, зачем Луи пришел за всем этим к нему, состоя в отношениях с другим альфой, но на задворках сознания он знает — ему плевать. Прямо сейчас самая большая его страсть и самое глубокое сокровенное желание, ярчайшая сексуальная фантазия, самая глубинная мечта в лице одного человека — стоит перед ним, приподнявшись на носочки, целуя с пламенным возбуждением, любовно зарывшись пальцами в его непослушных волосах. Он сам принес себя на блюдечке с голубой каёмочкой, как самый желанный Хэллоуинский подарок. Гарри отвечает на поцелуй, мягко лаская язык шатена своим, но Луи двигается слишком напористо, стремясь доминировать вопреки ожиданиям альфы. Они будто борются за главенство, а потому, издав недовольное рычание, резко притягивая наглого омегу за талию, прижимая ближе к себе, Стайлс властно врывается языком в рот Томлинсона, забирая весь контроль себе. Луи на вкус как сахар со стеклом. Сладостная боль. Дьявольское удовольствие. Целовать его — добровольно подводить себя к самоубийству. Такой яркий, громкий, наполняющий своей дерзкой энергетикой, так идеально перекликающейся со смелой энергетикой Гарри. Сочные губы со вкусом вишни сминаются в грубом поцелуе, заставляя хотеть только большего. Будто прочитав мысли альфы, в тот же момент омега разрывает жаркий поцелуй, стремительно падая на колени. Непослушными пальцами он расправляется с пуговицей и ширинкой Стайлса, чувствуя длинные пальцы в своих волосах. Он стягивает джинсы вместе с бельем, удовлетворенно вздыхая с наглой улыбкой, когда его взору открывается вид на возбужденную плоть старшего парня. Томлинсон по-хозяйски обхватывает большой член альфы, несколько раз проводя ладонью по всей длине, повышая градус желания. Подняв взгляд на верх, голубоглазый видит, как Стайлс откинул голову назад, уперевшись затылком в дверь, а его кадык дергается от нетерпения. — Посмотри на меня, — хрипло приказывает шатен, мягко проводя ладонью по длине. Их затуманенные взгляды пересекаются ровно в тот момент, когда омега проводит языком по нижней стороне члена, оставляя широкий влажный след. Зеленые глаза закатываются против воли, и, испуская несдержанный громкий стон, Стайлс приоткрывает рот, хватая воздух, когда Томлинсон проводит кончиком языка по крупной головке, мучительно медленно лаская. Тело альфы дрожит. Гарри, не контролируя себя, сжимает волосы омеги, стягивая в кулаке. Обхватив член у основания, омега продолжает дразнить, юрко выписывая языком восьмерки. Под аккомпанемент несдержанных стонов, он медленно берет головку в рот, плотно обхватывая губами пульсирующий орган. Неторопливо вбирая все больше длинны, голубоглазый тихо стонет, прикрыв глаза. Он слабо втягивает щеки, добавляя больше слюны, прежде чем сделать еще несколько движений губами и выпустить член из жаркого, мокрого плена. Вульгарно стерев слюну с подбородка, Томлинсон хитро улыбается, одаривая Стайлса похотливым взглядом. — Нравится? Нра-а-авится... — Луи пьяно смеется, оставляя на члене очередную широкую полосу от влажного языка, мастерски перебивая в руке мошонку старшего парня, — мой первый научил меня этому. — Я твой первый, Луи, — едва ли слыша себя, в ответ бормочет брюнет, не в силах оторвать взгляда от такой желанной картины, заставляющей сознание крошиться, подобно разбитой мозаике. Томлинсон, сидящий перед ним на коленях, выглядит, как грех. Не отрываясь от выписывания восьмерок языком, его влажные губы пылают, карамельные волосы, в которые зарыта рука альфы, небрежно растрепаны, а глаза, цвета майского океана, отражают разноцветные отблески мигающей гирлянды, будто у его внутренних чертей прямо сейчас происходит Хэллоуинская вечеринка. Младший ничего не отвечает, словно не услышал слов старшего. Играя языком, он стремительно вбирает член до середины, слегка поперхнувшись от спешки и размера. Гарри ласково касается его лица, в одобрительном жесте поглаживая острые скулы большим пальцем. Он давится воздухом, когда нащупывает очертания своего члена у Луи за щекой. Плотно сжав губы, омега технично двигает головой, постанывая, когда руки альфы притягивают его ближе, заставляя вобрать еще больше длины. В покорном жесте, он переносит руки, до этого обхватывающие член и яйца альфы, на свои колени. Быстро сообразив, что к чему, Стайлс делает первый пробный толчок, чувствуя, как омега расслабляет горло. Он решает не делать грубых и глубоких толчков, заставляя младшего парня упираться губами в лобок, а довольствуется плавными движениями, сгорая от жара скользкого рта. Ощущений так много, и, во время очередного мягкого толчка, он понимает, что хочет кончить. Сильнее сжав волосы омеги в своих руках, он принимается совершать быстрые фрикции, намереваясь достичь разрядки. Томлинсон возмущенно мычит, протестуя. Он торопливо убирает руки альфы со своей головы, отодвигаясь, встречая полный недоумения взгляд зеленых глаз. — О-о-о, не-ет, не так быстро! — откашливаясь, он неуклюже поднимается, пьяно шатаясь, и успевает сделать несколько шагов назад, прежде чем шумно рухнуть на большой пушистый ковер, утягивая альфу за собой. — Веселье только начинается... Расстегивая молнию на джинсах, попутно избавляясь от кроссовок, он втягивает альфу в мокрый поцелуй, который выходит смазанным. Стайлс помогает ему снять штаны и белье, небрежно откидывая в сторону, затем стягивает с Томлинсона свитер, на мгновение прерывая поцелуй, и окончательно отстраняется от пленительных зацелованных губ лишь тогда, когда ему самому требуется избавиться от мешающей одежды. Луи ложится на спину, вытягиваясь в предвкушении, ощущая вибрацию пола, сотрясаемого музыкой первого этажа. — Ты уже трахался сегодня? — между делом вкрадчиво интересуется альфа, встав на колени между раздвинутых ног омеги. Снимая с себя футболку, попутно бросая быстрый взгляд на промежность друга, он отмечает большое количество естественной смазки, поблескивающей при теплом свете ночника. — Только мои пальцы, — отвечает шатен с прикрытыми глазами, игриво проходя языком по искусанной нижней губе, зазывающе медленно раскачивая колени в разные стороны, добавляя: — Все эти годы. Я трахался лишь однажды. Стайлс не верит своим ушам. Неужели Луи и вправду не имел близости ни с кем, кроме него? Неужели этот наглый, до возмущения амбициозный и раздражающе яркий омега, при всей своей сексуальности, присущей юности, не смог никого охомутать за эти два года? А что насчет Дерека? Или Луи не хотел?.. Что ж, видимо, Гарри в очередной раз в своей жизни срывает джекпот, и тело Луи, так сильно будоражащее фантазию двадцатилетнего Стайлса, все еще покорилось лишь ему одному. Конечно, было бы лучше, если бы Стайлс перевернул Томлинсона на живот, во избежание разрушительного зрительного контакта, но Гарри решает ничего не менять. Он и так по уши в дерьме, израненный мучительными чувствами, а потому, как он считает, ситуация не может стать еще хуже. Это просто невозможно. На данный момент. Самое страшное уже произошло — он болезненно сохнет по Луи Уильяму Томлинсону. Он хочет видеть лицо голубоглазого парня и ловить каждую его эмоцию, понимая, что шансы на повторение этого безрассудного опыта крайне малы. Откинув футболку в сторону, рядом с вещами омеги, он снимает свои джинсы вместе с бельем, бросая их туда же. Нетерпеливым жестом зачесав назад лезущие в глаза волосы, он беглым взглядом воровато осматривает тело Томлинсона, устраиваясь между раздвинутых ног, согнутых в коленях, и, нависнув над разгоряченным телом, начинает оставлять влажные поцелуи на манящей шее и подрагивающих ключицах, жадно исследуя золотистую кожу омеги. На задворках сознания проносится предостерегающее «Не смей помечать его!», и альфа старательно контролирует силу поцелуев, пытаясь не оставлять багровых следов, от которых возникнут вопросы у окружающих и проблемы у Томлинсона. Тихо постанывая, Луи выгибается, плавясь под жаркими губами альфы, сгорая от удовольствия и нетерпения. Он сдавленно охает, приоткрыв припухшие губы, и сильнее зажмуривая глаза до разноцветных кругов, когда сразу два длинных пальца плавно погружаются в его скользкое нутро. Его тело расслабляется, когда до ушей доносится восхищенное рычание старшего парня. С упоением зацеловывая высоко вздымающуюся грудь и подрагивающий живот омеги, он ощущает ладонь в своих волосах, с силой сжимающую его кудрявые пряди, вынуждая несдержанно рычать от наслаждения. Мелодичные стоны ласкают слух Стайлса, когда он продолжает осторожно двигать пальцами, мягко разводя их в стороны, растягивая тугие жаркие стенки. Голова идет кругом. Луи стонет так громко и несдержанно, вынуждая альфу накрыть его рот рукой, приглушая звуки. У альфы, обычно славящегося своей выдержкой, едва ли хватает терпения на стандартную подготовку. Его тяжелый член болезненно пульсирует, бесконтрольно дергаясь в предвкушении столь желанного и долгожданного продолжения. Окончательно удостоверившись, что его пальцы плавно скользят, совершенно беспрепятственно покидая и погружаясь в горячее нутро, а стоны Луи, ловко вобравшего в рот пальцы другой руки альфы, посасывая с грязными звуками, звучат со стабильной периодичностью, Стайлс отстраняется, выравниваясь, одной рукой рыская по небольшой куче одежды, в поисках кармана своих джинс. Он достает серебряный блистер, ярким отблеском от света ночника привлекая внимание омеги. Томлинсон недовольно морщится, протестуя в несогласии: — Убери это дерьмо. — Мы не можем вот так, — зачесывая волосы, с растерянным смешком мягко отвечает Стайлс, расценивая слова Луи, как шутку. Уверенно разрывая слабо шелестящую упаковку, мимолетно бросая на друга оценивающий взгляд, он замечает, что на лице омеги нет и намека на дурачество, заставляя Гарри слегка хмуриться. — Кто сказал? — развязно интересуется Луи, ударяя старшего парня по ладони, откидывая приоткрытый блистер в сторону. Остатки здравого смысла, вот кто. Сам Стайлс никогда не пренебрегает защитой, а потому надеется, что Луи действительно не спал ни с кем в последнее время, и не поделится с ним внезапной венеричкой. Он никогда прежде не делал этого без презерватива, чувствуя легкую нервозность от смены привычного алгоритма действий, не зная, чего ожидать от нового спонтанного опыта. Судорожно пораскинув затуманенными мозгами, он в короткий срок приходит к выводу, что, вероятнее всего, сможет вовремя остановиться. Наверное. А может и нет. Чертов Томлинсон и его безумные идеи. Гарри даже не может до конца понять, отдает ли Луи себе отчет о происходящем. Его хаотичные мысли прерывает их виновник, притягивая альфу к себе, шепча грязное «Давай будем первыми друг у друга». — Я не ручаюсь за последствия, — предупреждает альфа, раздвигая подрагивающие ноги омеги, с силой сжимая гладкую упругую кожу. — Просто сделай это, — возбужденным вкрадчивым шепотом приказывает омега, выдыхая слова в губы напротив. Едва ли последнее слово срывается с уст Томлинсона, как Стайлс делает первый резкий толчок, выбивая весь воздух из легких шатена, входя сразу на половину, громко и облегченно выстанывая восхищенные ругательства. Оглушенный контрастом эмоций, он боится спонтанно кончить. Слишком узко, чертовски скользко и адски жарко. Чувствовать Луи так близко, кожа к коже — несравнимо ни с чем. Падение в пропасть, шаг в темноту, отсутствие дна под ногами в непроглядной воде. Резкий звонок в дверь и пойманная в падении кружка. Последний кусок вишневого пирога, дождавшийся тебя в холодильнике после тяжелого дня, первая зарплата, бесплатный проезд в метро. Свежие простыни после душа и мелочь, забытая в кармане зимней куртки. Быть в Луи — это адреналин наперебой с экстазом. Все лучшие и худшие чувства сливаются воедино, снося крышу. Его накрывает новая волна удовольствия, когда он делает несколько гладких поступательных движений, заполняя омегу полностью. — Ты чертов рай, Луи, — сипло признается альфа, ловя ртом громкие стоны выгибающегося под ним шатена. Он совершает грубые несдержанные фрикции, глубоко вбиваясь в омегу с громкими шлепками, доставляя удовольствие, тесно граничащее с болью. Томлинсон задыхается в стонах, неконтролируемо царапая широкую спину альфы, полностью накрывающего его. Это именно то, что нужно омеге сейчас. Растворяясь в ощущениях, его глаза невольно закатываются под закрытыми веками. Довольно поскуливая, он подмахивает бедрами, встречая толчки Стайлса, с силой втрахивающего его в пушистый ковер, властно сжимая сильные руки на дрожащих бедрах младшего парня. Омега впивается в губы альфы смазанным поцелуем, с закрытыми глазами, а после, несвязным хрипом шепчет на ухо слова об удовольствии, не слыша себя. Он бесконтрольно целует шею и плечи Стайлса, покрытые мерцающими бисеринками пота, чувствуя соль на своих губах и языке. Аромат клинового сиропа наполняет комнату, без следа вытесняя вишню. Потерянный в чувствах и времени, с трудом сдерживая самовольно закатывающиеся глаза, под аккомпанемент непрерывно стонущего и скулящего Луи, зеленоглазый опускает голову вниз, устремив свой взгляд туда, где их тела становятся одним целым. Гарри не видел ничего более красивого и гармоничного, чем его член, не окольцованный прозрачным латексом, скрывающийся в тесном и жарком Луи, становясь полностью влажным на выходе. Так выглядит воплощение самой яркой и тайной юношеской мечты альфы, в отношении Томлинсона. Он заворожен этим зрелищем, тяжело дыша, судорожно сглатывая полный рот слюней. Сквозь пелену вакуума, краем уха старший парень улавливает неразборчивое бормотание омеги. — Дер... Хазз?! — голос стонущего омеги внезапно ломается, переходя в пораженный скрипучий полушепот, а его тело будто бы каменеет, запоздало прекращая подмахивать бедрами. Он сдавленно хрипит: — Какого... Что мы творим? — Мы трахаемся, милый, — с грубым смешком хрипит брюнет, не прекращая движения, но все же неохотно поднимает голову с грязной самодовольной полуулыбкой, обнажающей ямочки. Он встречает абсолютно растерянное лицо омеги, чей взгляд хаотично бегает по лицу Стайлса, вгоняя последнего в ступор. Альфа, слегка хмурясь, прищуривает глаза: — Что-то не так? — Почему твой член во мне? — ошарашенным шепотом спрашивает омега, как будто это большой секрет, при это выглядя словно напуганный котенок. На Стайлса сваливается ошеломляющее понимание, что Томлинсон был слишком пьян около двадцати минут назад и, возможно, накурен до такой степени, что ему напрочь отбило память. Вот дерьмо! — Ты первый начал! — поспешно оправдывается альфа, видя стремительно округляющиеся глаза Томмо, мгновенно уточняя, начиная спешно отстраняться: — Мне прекратить? — Нет! — резко выпаливает омега, прежде чем обдумать ответ, шокировано притягивая лицо альфы ближе к своему, сталкивая их влажными лбами, и вынуждая Стайлса неловко опереться на свои ладони, широко расставленные по обе стороны от головы младшего парня, впопыхах, стремясь не рухнуть на Луи. Последний же, торопливо скрещивает свои ноги на спине старшего парня, лишая возможности отстраниться. Гарри сбит с толку. Прикрыв глаза, омега шумно сглатывает несколько раз, продолжая невнятно причитать: — Нет-нет-нет! Даже не думай останавливаться, Стайлс! Я... Я просто... Я... Не важно! Боже, мы будем гореть в аду... — Ты уверен? Ты в порядке? — с сомнением уточняет альфа, тихо произнося слова прямо в приоткрытый рот омеги, успокаивающе прочесывая пальцами одной руки взъерошенные волосы младшего парня. — Да и да. Мне будет стыдно за это утром... но я, блять, очень хочу этого! — он многократно кивает в подтверждение своих слов, судорожно облизывая припухшие губы, все еще удерживая влажными ладонями лицо альфы, продолжая причитать, как заведенный, обнажая душу: — ты даже не представляешь, сколько раз я дрочил на тебя в последние годы. Трахни меня. Трахни, будто я твой. Сегодня я твой, Гарри Эдвард Стайлс. Тон, с которым Томлинсон произносит полное имя альфы, пропитан всеобъемлющим обожанием, не знающим преград. Так много всего в этой особенной интонации... Зеленоглазый готов отдать многое, лишь бы слышать такие оттенки мягкого голоса Луи снова и снова. Гарри внезапно целует первым. Он сминает губы омеги в мягком поцелуе, успокаивающе поглаживая большими пальцами горящие щеки, уперевшись локтями в мягкий ковер. Поддавшись переполняющим чувствам, распирающим его грудную клетку, брюнет сменяет привычные резкие и грубые толчки на более мягкие и плавные, двигаясь так медленно, как только может, растягивая удовольствие. Это то, как ему хочется владеть Томлинсоном. Трепетно и ласково. Оберегающе и нежно. Чутко и сладостно. Это его истинные желания. Томлинсон млеет, тихо скуля от трепетных ласк. Это тот Гарри, которого он знает. Заботливый и аккуратный. Осторожный и терпеливый. Лениво двигая бедрами, подмахивая в такт медленным движениям Стайлса, Луи думает, что он вот-вот расплавится, подобно пломбиру в жаркий июльский день. Альфы так много сейчас: он внутри — теплыми ленивыми толчками, снаружи — невесомыми касаниями осторожных рук и трепетными поцелуями, буквально под кожей — его природный запах завладевает омегой, вытесняя родную вишню. Луи пропитан им насквозь. Сжимаясь вокруг тяжелого и горячего члена, он прикусывает губу, выпуская тихие стоны прямо в приоткрытый рот напротив. Сводящих с ума чувств слишком много. Гарри, не в силах сдержать восхищенного взгляда, не отрывает глаз от распаленного лица омеги, покрытого испариной. В его глазах вся нежность мира, и он упорно борется с самим собой, стараясь скрыть слабость за нахмуренным взглядом, сведя брови к травмированной переносице, но это не работает. Глаза Луи отражают теплое мигание разноцветных лампочек, когда он снова втягивает старшего парня в ленивый влажный поцелуй, несмело добавляя язык. Поцелуй становится более жарким, когда Стайлс берет инициативу в свои руки, более напористо играя с языком Томлинсона, сжимая руки на гладких подрагивающих бедрах. Они оба знают, что больше не смогут сдерживаться. Возбуждение, волнами проходящее по телам и колющее внизу животов, отчаянно просит освобождения. Томлинсон бесконтрольно сжимается, заставляя альфу ускорить движения, утопая в теплоте и блаженной узости. Так мокро, так пленительно... Гарри едва ли остается в сознании. Борясь с дурманом, он торопливо наращивает темп, делая глубокие фрикции, выбивая из парня под ним звонкие несдержанные стоны. Колени неприятно трутся о поверхность ковра, доставляя ощутимый дискомфорт, но Стайлсу плевать. Все его существо сконцентрировано лишь на движении внутри захлебывающегося стонами Томлинсона. Он ловит каждое свое ощущение, боясь кончить внутрь омеги. Живот сводит от очередной судороги животного удовольствия, стоит ему лишь представить такой исход. — Куда кончать? — торопливый голос альфы ломается, когда он бесконтрольно делает более резкий толчок, не в силах контролировать свои бедра, налитые свинцом. Финишировать одновременно в этот раз не представляется возможным, а потому, он торопливо обхватывает рукой член Томлинсона, интенсивно двигая кистью в такт своим толчкам, которые стали жестче, с целью довести их обоих до грани. — В смысле? — Луи совсем не может думать. Сбитый переполняющим удовольствием, в его голове вихрем проносятся несмелые догадки, что они трахаются без защиты, подтверждаемые молчаливым кивком Стайлса. Напряжение скапливается внизу живота, доставляя болезненное удовольствие. Он едва находит силы на ответ: — Не знаю... Мне на живот, куда еще? — Я хочу кончить тебе в рот, — смело заявляет альфа, не разрывая зрительного контакта. — Окей, — единственное, что успевает выдавить из себя шатен, отчаянно жмурясь от стремительно подступающего оргазма. Он с силой сжимает в кулаках мягкий ковер, пока Стайлс продолжает быстрые движения внутри него, добивая остатки разума. — Можно? — Да! Блять, тебе все можно, — ломающимся скулежом громко выкрикивает шатен, давясь стонами. В это же мгновение омега сгорает от волны выжигающего удовольствия, изливаясь себе на живот, крепко зажмуриваясь до разноцветных кругов под закрытыми веками, и широко открывает рот, бессвязно скуля, компульсивно содрогаясь всем телом. Томлинсон, оглушенный и разрушенный сильным оргазмом, бесконтрольно сжимается вокруг члена альфы, и тот, опьяненный грешной мыслью, едва ли не упускает момент собственного финиша, успевая выскользнуть из дурманящей западни в самый последний момент. Он резко приподнимается, двигаясь вперед, и, сжимая свой член сильной хваткой, спустя несколько резких движений кистью, бурно кончает в раскрытый рот омеги, слегка промахиваясь. Пара белесых капель попадают на волосы шатена, но обоим плевать. Комната наполняется дуэтом схожих голосов: хриплые полукрики, вперемешку с протяжным звонким скулежом, сливаются с коротким, глубоким рычанием, сопровождающемся сдавленным грубым матом. Гарри обессиленно падает на мягкий белый ковер рядом с омегой, с протяжным стоном перекатываясь на спину, частично задевая разгоряченным плечом ледяной деревянный пол, тяжело и шумно дыша приоткрытым ртом. Его грудь высоко вздымается, а руки подрагивают. Размытым взглядом, он бездумно пялится в тени от абажура светильника, отраженные в потолке, все еще слыша короткие постанывания приходящего в себя Луи, точно так же, как и сам Гарри, по крупицам собирающего себя воедино. — Где резинка? — бессильно бормочет шатен, когда вопрос лениво вырисовывается посреди штиля в его голове. Не в силах расправить онемевшие ноги, согнутые в коленях, чувствуя, как эти самые дрожащие колени самовольно и криво сдвигаются вместе, прикрывая наготу, омега приоткрывает слезящиеся от усталости глаза. Вопрос звучит, скорее, риторично. — Ты сказал ее снять, — запыхавшимся тоном, вполголоса отвечает альфа, в попустительском жесте махнув рукой, — забей... — Пиздец... — ломким голосом, с хрипотцой, шокировано отвечает омега, прочищая пересохшее горло и растирая липкий лоб влажными ладонями. Это было очень рискованно. Гарри лишь согласно мычит, не найдя сил на слова. Стайлс все еще борется с сильной отдышкой, пытаясь успокоить чрезмерно колотящееся сердце, когда слышит звук ключа в дверном замке. Дверь быстро открывается, заливая комнату ярким коридорным светом, ослепляя, и Гарри не успевает среагировать должным образом, замечая перепуганное от внезапной картины лицо Лиама ровно в тот момент, когда в сопровождении обескураженного и шокированного «Блять!» дверь резко захлопывается снаружи. — Блять! — Стайлс запоздало подрывается, в спешке натягивая на себя слишком узкие джинсы. Луи пьяно смеется, медленно потягиваясь, как довольный мартовский кот, все еще лежа на большом белом ковре. — Забей... Шумно вздыхая, тридцатидвухлетний альфа устало растирает лицо ладонями, приходя в чувства. Сквозь беспомощный гнев прорывается сожаление. Они были такими молодыми и глупыми. Такими влюбленными и абсолютно слепыми. Он делает несколько успокаивающих вздохов, чувствуя себя обессиленным и уязвимым. Луи ушел практически сразу, и они даже не обменялись и парой фраз, оставив яркое недопонимание повиснуть тяжелым грузом. Гарри так и не смог уснуть в ту ночь, уставившись в стену невидящим взглядом, то и дело слыша тяжелое раздраженное дыхание негодующего Лиама, беспокойно ворочавшегося на соседней кровати. — Утром, перед началом занятий, Лиам вытрахал мне весь мозг со своими расспросами, — хмуро вспоминает альфа, — я не знал, что ответить. Мы даже слегка повздорили... — Идиоты. Как меня заебало ваше идиотство, — злобно ворча себе под нос, согнувшись над своей кроватью, Лиам небрежно скидывает учебники и папки в рюкзак, плотно утрамбовывая, чрезмерной силой сминая страницы тетрадей. Он пыхтит от недовольства, не находя себе места, вновь взрываясь: — Этому идиотству когда-то наступит конец, а, Стайлс? Или вы планируете идиотствовать до победного, пока один из вас не отъедет к прадедам? Нет, ты скажи! Мне нужно подготовиться морально. Стоя перед распахнутым настежь шкафом, Гарри пытается найти чистые штаны, не имея сил спорить с не унимающимся Пейном. Они встречаются взглядами, отраженными в зеркальной дверце шкафа. Лиам вскидывает руки, уверенно продолжая бунтовать. — Можешь снова снести мне ебальник, но я скажу то, что думаю: я не знаю, любишь ли ты его, но то, что он вызывает у тебя определенные чувства — я знаю точно. А также я знаю, что ты тоже небезразличен ему. Вы смотрите друг на друга так... будто хотите сожрать друг друга, — Лиам сбивается с мысли, размахивая руками в поисках подходящих слов, — вытрахать душу. Смотрите так, словно, если бы не люди вокруг, вы бы прелюбодействовали везде, куда глаз упадет. Рядом с вами буквально невозможно находиться. Это ваше сексуальное напряжение... Просто пиздец! Но нет! Вы трахаете людей, один в один похожих на вас, блять! А теперь еще и это... Это что, какой-то дополнительный уровень вашей дружбы? Я не осуждаю, не подумай, я всеми руками за вас и за ваши отношения. Секс — это отлично! Чертовски полезно для здоровья. Но это за гранью моего понимания. Я ничего не понимаю. Вообще. — Я тоже, — сухо отвечает Стайлс, закрывая зеркальную дверцу шкафа, оборачиваясь, — чего ты хочешь от меня? — Вы переспали, но вы не вместе, — по-прежнему не унимается кареглазый альфа, отбрасывая коричневый рюкзак в сторону двери, — я правильно понимаю? Потому что если нет, то тогда какого хуя Луи забыл в отношениях с этим уебищным Дереком? — Я не знаю, — честно отвечает зеленоглазый альфа, заторможено надевая черные спортивные брюки. Он поднимает на Пейна усталый взгляд, продолжая выслушивать возмущения. — Блять, я выбью из него все дерьмо на следующей тренировке, — резко заявляет Пейн, маяча по комнате, — невозможно смотреть на его скопированное с тебя лицо и стиль. Я хотел бы назвать его вторым Гарри Стайлсом, но это место крепко застолблено за Алексом, поэтому, ебучий Дерек — третий Гарри Стайлс. Это пиздец. Шатен шумно вздыхает, издавая неразборчивый возмущенный вопль, в попытке совладать с кипящими эмоциями, нервно открывая и закрывая жалюзи резкими движениями. Гарри почти уверен, что если Пейн не прекратит, то через пару мгновений сломает хлипкий механизм. — Не надо всего этого, Ли, — в бессильном заключении произносит брюнет, руками зачесывая волосы назад, встречая растерянный взгляд друга, — давай просто... жить дальше. Забили. Я попробую поговорить с Луи, но, я прошу тебя — не лезь. Все это... очень сложно. — Нет, Гарри. Я открою тебе тайну, — подойдя ближе к другу, Лиам медлит, подыскивая нужные слова, а затем его голос звучит как последняя попытка донести свою правду, слегка бессильным, но по-прежнему твердым убеждением: — Гребаный секрет Полишинеля в том, что для тебя нет ничего более легкого, чем добиться расположения Луи. Он уже твой. Открой, наконец, глаза. Давние слова Пейна волнами проносятся в его памяти, многочисленно троясь наперебой. Это был их первый полноценный, и, по совместительству, последний разговор, в котором Пейн несдержанно вываливал на друга свои мысли. Лиам больше никогда не высказывался на этот счет, а с годами, у Гарри и вовсе сложилось впечатление, что Пейн отпустил ситуацию, закрыв на все глаза. Стайлс грустно хмыкает. Он смотрит на Луи, чье лицо едва ли различимо в черной, после закатной синеве. Омега напротив него затаился, в который раз за вечер, не находя нужных слов. Несмотря на день рождения Лиама Пейна, сегодняшний день для Луи — целиком принадлежит Стайлсу. Его беспрецендентно изматывающий монолог по праву занимает вершину чарта самых тяжелых вечеров в жизни тридцатилетнего Луи. Он даже представить не мог, что в то время, когда ему самому требовалась помощь, Гарри мучался не меньше него. Ночные фонарики, окружающие периметр большой территории, зажигаются одновременно с тягучим голосом альфы. — Днем я пытался поговорить с тобой, но ты вывернул все так, словно ничего не помнишь, — в голосе снова звучит горькая усмешка. Облокотившись на перила, он заканчивает предложение с едва различимым разочарованием: — Я поверил. Найдя укромное местечко на невысоком малолюдном склоне, устеленным пожухшей травой и листьями разных мастей и расцветок, от желтого, до красного, с видом на кирпичный учебный корпус с белыми оконными рамами и коричневой кровлей крыши, где совсем скоро у омеги начнется лекция, ссутулившись и скрестив ноги, шатен прибывает в комфортном одиночестве. Позади шумит небольшой дубовый лес, практически полностью сбросивший мертвые листья. Согретый слабыми лучами позднего осеннего солнца, Луи приспустил теплую светло-бежевую ветровку, оголив, прикрытые пепельной футболкой, плечи и лопатки. Рядом небрежно лежит раскрытый рюкзак, с торчащими оттуда книгами, а сам Луи увлеченно скручивает косяк, поверхностно вслушиваясь в музыку, тихо звучащую в наушниках, когда боковым зрением он замечает на увядшем газоне стремительно приближающуюся высокую тень. Гарри грузно плюхается на землю, рядом с ним, не беспокоясь о чистоте черных спортивных треников. Игнорируя приветствие, альфа сходу задает тревожащий вопрос, прямо в лоб. — Что это было? — О чем ты? — Луи слабо морщится, одной рукой выдергивая наушники за белые провода. Он бросает на Стайлса беглый вопросительный взгляд, продолжая кропотливо сворачивать табачный пергамент. — Не притворяйся, — психованно предостерегает альфа, уточняя с тенью раздражения: — Сегодня ночью. Что это было? Тело Томлинсона едва заметно напрягается. Он неловко ерзает на месте, устраиваясь поудобнее. Его лицо по-прежнему держит маску негодования. — Я правда не понимаю, о чем ты говоришь, — медленно и отстраненно, спокойно тянет Луи себе под нос, отрицательно качая головой, а затем технично проходится языком по краю бумаги, продолжая, — признаю, я немного перебрал. С кем не бывает? И я правда заплачу за тот разбитый кувшин, я же сказал. Стайлс смотрит на него с ярким недоверием, уточняя насквозь пропитанным сомнением в голосе: — Ты хочешь сказать, что больше ничего не помнишь? Томлинсон раздраженно вздыхает, закручивая косяк. Он поднимает на Гарри усталый похмельный взгляд. — Что я должен еще помнить? Я еще что-то сломал? Черт... Да. Психическую стабильность Стайлса. Гарри шумно вздыхает, зарываясь пальцами в спутанные волосы, уперевшись локтями в согнутые в коленях ноги. Какой-то дурдом. Это катастрофа. Абсурдная катастрофа. Он жестко выебал своего лучшего друга-омегу, а тот даже не помнит об этом. Пиздец. Вся решимость моментально улетучивается, заставляя теперь уже и Гарри растерянно пялиться на друга в ответ. Сквозь непроницаемую маску напускного негодования, Стайлс все же замечает нервозность омеги. Он врет. Луи врет ему прямо в глаза. Что за игру затеял Томлинсон... Гарри пожалеет об этом позже, но сейчас он принимает условия игры. — Да нет... — медленно тянет альфа, неохотно принимая слова омеги, лениво выпрямившись и вытянув одну ногу. Он бессмысленно ковыряет пяткой сухую землю, задумчиво хмурясь, — все в порядке. Забей. — Ладно... — просто и безразлично тянет шатен в ответ, попутно бросая беглый взгляд на дисплей своего телефона, округлив глаза. Резко засобиравшись, суетливо скидывая пожитки в рюкзак, он взволнованно приговаривает: — Черт, я опаздываю на лекцию! Увидимся позже... — Луи? — он запоздало окликает спешно удаляющегося омегу, застегивающего рюкзак на ходу, когда примечает одну маленькую деталь в одежде младшего парня, а затем, когда последний, взволнованно спеша, быстро обернулся на голос, немного помедлив, добавляет многозначительное: — На тебе мои джинсы. Вскинув брови в удивлении, Томлинсон опускает голову, оттягивая ткань черных скинни, чуть свободных на бедрах. До него внезапно доходит один, но до безобразия простой ответ на многочисленные внутренние вопросы, мучавшие его похмельное сознание с утра, когда он озадаченно подворачивал штанины, внезапно ставшие длиннее, и откуда в его карманах появилась зажигалка, обертки от никотиновых пластырей, фантики от мятных конфет и тонкие презервативы. И сейчас, когда он замечает, что и разрезы на джинсах находятся ниже его коленных чашечек, слова альфы находят окончательное подтверждение. Да, это джинсы Стайлса. Ночью, в спешке, Гарри натянул на себя первые попавшиеся под руку штаны, не разбираясь кому они принадлежат, ну, а Луи в свою очередь надел те, что остались лежать на полу. — Я верну! — заверяет омега, сложа ладони в умоляющем жесте, торопливо шагая назад спиной, в сторону корпуса. Они оба знают, что такой исход маловероятен. Луи вещевой клептоман и просто наглый воришка, когда дело касается шмоток Стайлса. — И мой черный свитер... — выразительно намекает альфа, на что омега шлет последнего к черту, со смехом махнув рукой. — Я соврал, — прищурившись, тихо признается омега, потупив взгляд куда-то позади Стайлса, — я все помнил. Мне просто... было стыдно. И страшно. — Я знаю, — без упрека отвечает альфа, понимающе кивая головой. Стайлс медленно опускает голову, собираясь с силами. Самая легкая часть признания позади, и теперь ему предстоит снова окунуться в непроглядную пучину его личного ада, неотвратимо маячащего на стремительно приближающимся горизонте воспоминаний прошлых лет. Единственное, что удерживает его на плаву — мысль, что, в этот раз, он будет не один. Луи будет рядом. Вместе они справятся.