И аз воздам...

      Андрей звонил целый день. Катя сказалась больной, даже врача попросила вызвать на дом, чтобы родителям не объяснять, почему отказывается говорить с шефом. Врач пришел, взглянул на справку о беременности. Посмотрел горло, померил температуру, пощупал живот.       — Что барышня, тошнит?       — Тошнит.       — И на работу ходить не хочется.       — Очень не хочется.       — Так и не надо. Мамочка может позволить себе такой каприз, три денечка не ходить на работу.       — Доктор, а родителям можете сказать, что мне покой нужен?       — Что, мамочка, достают?       — Достают.       — Про покой тоже можно сказать, отчего не сказать, если барышне и правда покой положен. И барышне, и ее малышу. Ну, а малыш-то желанный? Или как?       — Для меня желанный.       — Милое дитя, поверьте старому еврею, если малыш желанный для мамочки, он и для всего мира будет желанным. А кого мамочка ждет?       — Ребенка. А кто он там, мальчик или девочка, это все равно.       — Вот и правильно, какая разница кто. У нас знаете как говорят? У нас говорят: «Ми ше ба, Барух а-ба!» Благословен приходящий, — доктор выписал больничный, собрался уходить. Открыл дверь в коридор и громко, очень громко сказал, — Мамаша, вы меня поняли? Покой, покой и еще раз покой. И только положительные эмоции. Иначе я за ваше здоровье не отвечаю, — подмигнул Катюше и исчез за дверью.       Благословен приходящий… Катя все думала над этими словами. А он, ее малыш, будет ли он Благословен? Зачатый не в любви, а в игре за большие деньги. Не желанный для отца, с озлобленной, остервеневшей матерью, с отчимом, который будет его ненавидеть? А с чего это он будет Благословенным и счастливым, ее малыш?       Будет! Обязательно будет!       В своей жажде мести Катя как-то позабыла одну маленькую деталь — ребенка, которому она уготовала участь быть безотцовщиной при живом отце и жить рядом с отчимом, отъявленным негодяем, бабником и подлецом. Э нет, Катя все сделает, чтобы ее малыш рос счастливым. И глупостей она делать не будет. План «месть» срочно нуждался в корректировке.       Как хорошо, что сегодня у нее есть индульгенция на лень, на нежелание обсуждать что-либо с родителями, да и вообще со всем миром, и даже на ужин с доставкой в кровать. Правда мама сделала было попытку поговорить, но Катюша сразу приняла вид больной, расстроенной и лишенной положительных эмоций беременной женщины, и мама ретировалась.       Часам к семи вечера пришло решение, как она должна откорректировать свой план «Месть», чтобы и Роман Дмитриевич получил по заслугам, и ни она, ни ее ребенок при этом не пострадали. Катя даже улыбаться начала, впервые после прочтения инструкции, когда в лицах и красках прокручивала в голове свой план.       — Вот это будет правильно! — Сама себе сказала Катюша. — Красиво, изящно и по-пушкаревски, с фантазией.       В двери тихонечко постучали. Словно боялись разбудить или потревожить. — Да, входи, мама.       — А это не мама, это я пришел вас проведать, Катерина Валерьевна, — раздался такой знакомый, такой любимый, такой ненавистный голос. — Мне можно войти?       И что было делать? Закричать «уходи»? Чтобы родители потом всю печень проели вопросами почему и за что Катя выгнала пришедшего ее проведать шефа? Катя представила какая сейчас на кухне ведется бурная деятельность и усмехнулась. Мама уже, небось, и тесто успела замесить, а папа полез в закрома за заветной бутылочкой. Ну, уж нет, дражайший Андрей Павлович, уйдете вы из моего дома не солоно хлебавши. А может и хорошо, что он пришел? Пусть убедится, что Катю и на миллиметр с места не сдвинешь, что и он, и его дражайший друг приговорены к пожизненному без права на помилование.       — Входите, Андрей Павлович. Вы уж простите, что я в таком виде, мы тут с малышом прихворнули немного. Нет, нет, на постель садится не нужно, это не гигиенично. Возьмите стул у стола и присаживайтесь. Да-да, можно и рядом с постелью. — Катя говорила нарочно громко, чтобы родители, без сомнения навострившие уши, не почуяли, что положительными эмоциями от этого визита и не пахнет.       — Катюша, что случилось? Что значит прихворнула? Ты не простыла? Ребенку ничего не угрожает? — и голос такой участливый, такой заботливый, что можно подумать, что ему и в самом деле не безразличен этот ребенок.       — Не твое дело, понятно? — Тихо и зло ответила Катерина. — И не надо делать вид, что тебя хоть как-то интересует мой ребенок. Зачем ты пришел? Скандала захотелось? Я могу устроить тебе скандал. Вот скажу сейчас отцу, что именно ты сделал мне ребенка. И мало не покажется никому. Я могу тебе устроить сейчас такую веселую жизнь, что ты проклянешь ту минуту, когда решил меня «навестить».       — Катя, я не возражаю, скажи отцу, что беременна от меня и, что я готов хоть сегодня на тебе жениться.       — Нет, Андрей Павлович, вам уготована участь быть мужем вашей невесты, Киры Юрьевны Воропаевой. А про то, что ты отец моего ребенка, ты вообще лучше забудь. У моего ребенка не может быть такого отца. Я скажу ему, что его папа погиб, спасая кого-то. Пусть гордится отцом, а не стыдится его.       — Это жестоко, Катя. И по отношению ко мне, и по отношению к маленькому.       — Жестоко? Это ты мне говоришь? Ты убийца, Андрей. Убийца. Неужели ты этого не понимаешь? Ты убил Катеньку Пушкареву. Да нет, все еще хуже. Ты из нее сделал монстра! А сейчас ты пеняешь монстру, что он жесток? Поистине, все имеет пределы, кроме цинизма. — Казалось Катя сейчас зарыдает, закричит, затопает ногами.       — Катенька, успокойся, пожалуйста. Ты же знаешь, что тебе нельзя нервничать. Давай просто поговорим. Я люблю тебя. Ты слышишь? Я правда тебя очень люблю. Я и сам не подозревал, что способен на такие глубокие чувства. Я не женюсь на Кире, чем бы мне этот отказ не грозил. Заберешь «Зималетто»? Забирай! Компания будет в надежных руках.       — О, Господи! Какой же ты циник. А что будут есть твои родители, Андрюша? А Кристина? А то, что твоей маме инфаркт обеспечен тебя тоже не волнует? А то, что твой отец сойдет от горя с ума? Это тоже неважно? Или ты думаешь, что я гуманнее их собственного сына и пощажу их? Нет, Андрюшенька! Нет! Я никого не пощажу! Я всем все припомню! И маме твоей ее презрение — тоже! А представляешь, как она бы негодовала, если бы узнала, что та, кого она так презирает, станет матерью ее внука? — Катя истерически захохотала. — А что будет делать Роман Дмитриевич, если я опубликую снимки, да со смаком откомментирую? А, Андрей Павлович? Вам друга-то не жалко? Не жалко партнера по забавам, по девочкам, по общей помойке? А хотите, Андрей Павлович, я расскажу вам, что находится в каморке Синей Бороды? То-то вы удивитесь, то-то порадуетесь.       — Не стоит, Катюша, я знаю, что у Романа там было.       — Вот как? Уже было? Оперативненько же вы подсуетились. А вы всегда знали, что там? Это у вас игры такие?       Андрей резко встал со стула, схватил Катю под мышки и одним рывком поднял на ноги, прижал к себе.       — Бедная моя девочка. Что же мы сделали с твоей душой? Господи! Что же мы натворили? Катенька, милая моя, хорошая моя, прости меня. Я очень, очень-очень виноват перед тобой, но я умоляю тебя, прости меня.       Достаточно было Андрею обнять Катюшу, прижать к себе и она начала таять. Голова закружилась, захотелось только одного, чтобы он держал так ее в своих объятиях и никуда не выпускал. Прав был Малиновский, ох и прав… подействует безотказно. Мысль о Романе вернула Кате силы.       — Папа, Андрей Павлович уже уходит, проводи его, пожалуйста, — закричала она. Андрей от неожиданности отпустил Катю, она отпрянула от него, словно боясь подцепить какой-нибудь вирус, села в самый дальний угол дивана, да еще и одеялом укрылась...