И аз воздам...

      Катя чувствовала себя немного лучше, по крайней мере обмороки прекратились. День сегодня выдался напряженный, вначале визит Андрея, поставивший Катюшу в тупик. Неужели он, действительно, все рассказал родителям? Неужели подал в отставку? Что-то здесь не так. Что-то они с Малиновским задумали… Но Катя никак не могла понять, что именно.       Потом забегал Колька, и они обо всем договорились. Если Катюша и согласится занять пост президента, то только с условием, что Зорькин станет фин директором. Колька был мил, предупредителен и очень следил за своей речью. Несколько раз попытался отпустить какие-то шуточки, но вовремя прикусывал себе язычок.       Потом приходили родители… Они уже все в ожидании малыша. Мама шепнула Катюше, что папа, после того, как прошел первый шок, только о маленьком и говорит. Очень внука хочет, но и внучке будет безмерно рад. И, что самое странное, не осуждает Катюшу и не мучает вопросом — кто отец. Визит порадовал и немножко согрел Катину обледеневшую душу.       А теперь Катюша ждет Павла Олеговича. Она не очень понимает цели его визита, и это беспокоит. Но одно Катя решила для себя твердо, если он начнет ее обвинять… мало никому не покажется. Она не чувствовала за собой никакой вины, она просто выполняла указания его сына. И не позволит сделать из нее козла отпущения.       Стук в дверь раздался ровно в девятнадцать ноль-ноль. — Здравствуйте, Катерина Валерьевна. — Здравствуйте, Павел Олегович. Проходите. — Как вы себя чувствуете, Катенька? — Спасибо большое, уже получше. Но ведь вы пришли не проведать меня, правда? Вы пришли с каким-то разговором, я слушаю вас, Павел Олегович. — Это верно, я пришел не с визитом вежливости. Я хочу понять какие у меня есть гарантии. — Гарантии чего? — Какие у меня есть гарантии, что вы вернете нам компанию, когда выведете ее из кризиса? — Погодите, пожалуйста. Павел Олегович, что значит «выведете из кризиса»? Я не понимаю.       — «Зималетто» в залоге, Катя. В залоге у вашей компании «НикаМода». Дело всей моей жизни под угрозой полного банкротства. Я вложил в него столько сил, столько денег, столько времени, а вы…       — Павел Олегович, остановитесь, пожалуйста. Я очень уважаю вас, но обвинять себя ни в чем не позволю. Вся моя вина в том, что я добросовестно выполняла распоряжения вашего сына и моего начальника, — голос Катерины стал холодным, а тон — жестким. — Давайте раскроем карты. Зачем вы пришли, Павел Олегович? Что значит «выведете из кризиса»? И о каких гарантиях вы говорите?       — Катерина Валерьевна, — Жданов-старший чуть повысил голос, — я просил бы вас не перебивать меня. Вы вместе с Андреем развалили дело всей моей жизни, так имейте уважение и терпение выслушать.       — Павел Олегович, уходите. Уходите, пожалуйста. Я не стану слушать обвинений, потому, что не чувствую за собой никакой вины. По существу вы не говорите ничего, только обвиняете и рассказываете о том, что компания является делом всей вашей жизни. А знаете что? Если дело всей вашей жизни — это компания, а не сын, то вы получили закономерный итог. Сына, который и развалил эту компанию. Уходите. — Я не могу уйти, Катя. Не могу, — как ни странно, голос Павла потеплел. — Тогда перестаньте, пожалуйста, обвинять всех вокруг. Пожалуйста. Просто расскажите о цели вашего визита.       — Хорошо. Катя, вы мне сейчас бросили в лицо страшное обвинение, — Катерина хотела что-то ответить, но Жданов жестом остановил ее, — и где-то вы правы. У меня всегда на первом месте была компания, и только потом жена и сын. Но говорить о закономерном итоге… Вам не кажется, что это уж слишком?       — Нет, Павел Олегович, не кажется. Мне кажется, что я еще слишком мягко вам сказала правду.       — Тогда объясните, что вы имеете в виду.       — Павел Олегович, я не готовилась к такому разговору, я не хочу вас обижать, но если вас, действительно, интересует мое мнение, то я могу вам сказать. «Зималетто» потерпела крах в тот момент, когда вы у всех на глазах проголосовали за Воропаева, когда при всех выразили недоверие собственному сыну. Вас ведь не очень волновали его чувства, правда? Вы ведь даже ничего объяснять ему не стали… пусть и наедине. Так чего вы после этого ждали, Павел Олегович?       — Ты хочешь сказать, что Андрей мне отомстил? — Павел незаметно для себя перешел с Катей на «ты».       — Вы снова ничего не поняли, Павел Олегович. Андрей… Андрей Павлович изо всех сил старался вам доказать, что вы ошиблись, что он способен управлять компанией, что вы им сможете когда-нибудь гордиться. Поэтому и наделал столько глупостей. Ему так хотелось заслужить вашу любовь и ваше доверие, что эта цель оправдывала любые средства. Господи! Вы же такой умный, такой взрослый, Павел Олегович! Неужели вам не понятны такие простые истины? — Катя боялась расплакаться, боялась сорваться в истерику. Катя всего боялась, но ей необходимо было выговориться.       — А ведь ты ждешь ребенка от Андрея, — вдруг неожиданно сказал Павел. Катя вздрогнула, но взгляда не отвела, только помолчала немного.       — Я жду ребенка от отца моего ребенка, — сухо сказала Катерина, — и это не имеет никакого отношения к теме нашего разговора. Скажите, Павел Олегович, вы и в самом деле думаете, что Александр Юрьевич справился бы с руководством «Зималетто»? Не мне ответьте, ответьте себе. Амбициозный, понятия не имеющий о легкой промышленности, о производстве и даже, вы уж меня простите, об экономике, Воропаев справился бы с руководством компании? Это могло бы стать новым анекдотом, если бы вы при этом не ранили своего сына. Но вы… вы готовы были назначить этот мыльный пузырь. А знаете почему?       — Почему?       — Потому, что если бы Воропаев угробил дело, то вам не было бы стыдно. Вот и все. Вы не любите Андрея, вы только хотите им гордиться. Любовь к ребенку, она безусловная, теперь я это знаю. А ваша любовь к сыну всегда была, да и есть, обусловлена всякими «если». Простите меня за прямоту, Павел Олегович.       — Катя, а почему ты выходишь за Малиновского?       — Павел Олегович, а почему вы с Маргаритой Рудольфовной заставляете Андрея Павловича жениться на Кире Юрьевне? Интересы компании? И плевать на жизнь сына!       — А ты жестока, девочка.       — Да, я жестока. Потому, что правда, она не всегда приятна. Я очень устала, Павел Олегович, чего вы от меня хотите?       — Я прошу тебя стать президентом «Зималетто» и воплотить в жизнь свой гениальный антикризисный план. — Значит вы пришли за помощью? — Да, Катя, я пришел за помощью. — А о каких гарантиях вы говорили? Гарантии чего вам нужны? — Мне нужны были гарантии, что ты вернешь нам компанию, когда выведешь ее из кризиса.       — Павел Олегович, вы себя слышите? Вы приходите в больницу к беременной женщине, но не приносите ей, хотя бы одно яблочко. Вам нужна моя помощь, но, вместо просьбы о помощи, вы начинаете обвинять. А теперь самое страшное… вы хотите, чтобы я спасла вас, а затем убралась восвояси. Я не говорю о возврате компании — это само собой подразумевается, я не воровка. Я говорю о вас! Я вам что-то должна? Я обязана вам помогать спасать вашу компанию? Нет! Но вы, вместо того, чтобы заинтересовать меня, выдвигаете мне же требования. Теперь я понимаю, отчего Андрей Павлович так морально болен. Простите меня, Павел Олегович, я не стану президентом и не буду помогать вам спасать компанию. Она стала вашим могильщиком, а не детищем. Уходите!       — Нет, Катенька, нет. Я не уйду. Ты очень во многом права. Но ты не обратила внимание всего лишь на одно слово, а оно меняет все. Я сказал, что мне нужны были гарантии. Были! Больше не нужны. И спасибо тебе за откровенность, девочка. Я не принимаю твоего отказа. Давай до завтра подумаем и я, и ты. А завтра я, если ты мне позволишь, навещу тебя.       — Лучше позвоните, Павел Олегович. У меня пока нет сил на такие визиты.       — Хорошо, Катенька. Береги себя и… внука, — Катя хотела что-то ответить, но Павла Олеговича уже и след простыл.