И аз воздам...

      Звонок мобильного раздался, когда Катя, обессиленная слезами после встречи со Ждановым-старшим, уже засыпала.       — Катя, извините, что я сегодня не смог навестить вас.       — Мы вроде бы на «ты», или я ошибаюсь? Ладно, любимый, я сегодня добрая, но чтобы больше никаких прогулов. Как вечер, ты у моих ног. Это первый и последний раз, когда я тебя прощаю.       — Катя, тут Андрей хочет поговорить. Я могу дать ему трубку?       — Ну, милый, это тебе решать, разрешать ли своей невесте разговаривать с посторонними мужчинами. Хотя… именно с этим посторонним мужчиной мне разговаривать не хочется. Так что целую тебя, дорогой, пока.       Малиновский отрицательно помотал головой, передал Андрею мертвую трубку и пошел в душ. Он не понимал, что происходит, но он, гроза всех красавиц на свете, панически, до дрожи в коленях, боялся Катерины. Даже к такому коротенькому разговору он готовился почти полчаса, и, после первой же Катиной фразы, вспотел, как дамочка климактерического возраста во время прилива.       Телефон в руке Андрея ожил. — Милый, я передумала, давай сюда своего приятеля, у меня есть к нему несколько вопросов. — Значит ты уже называешь Ромку «милый»? Какие у тебя ко мне вопросы? — Во-первых, не у тебя, а у вас… — Хорошо, у вас. — Во-вторых, не ваше дело, как я называю своего жениха. — Хорошо, не мое. — А в-третьих, что вы хотели, Андрей Павлович?       — Я лишь хотел узнать, ввели ли тебе… вам… лекарство из моей крови, и как вы себя чувствуете.       — Лекарство будет готово только завтра, завтра же и введут. Все в порядке, совместимость нормальная. Врач просила узнать, сможете ли вы в пятницу сдать еще одну порцию крови. Они считают, что мне придется колоть эти лимфоциты дважды.       — Конечно, смогу, Катя, конечно. Дай Бог, чтобы помогло. Вы не ответили на вопрос, как вы себя чувствуете.       — Если не ответила, значит не посчитала нужным отвечать.       — Кать, если я удавлюсь, тебе станет легче? Я не могу так больше. Понимаешь ты? Не—мо—гу! Я виноват, я очень виноват и с этим я не спорю. И я понимаю, как тебе больно. Но я люблю тебя! Ты меня слышишь? Я тебя люблю! И ребенка нашего я тоже люблю, Катенька. И на твой дурацкий ультиматум я согласился только потому, что я понимаю, что должен быть наказан. А еще потому, что понимаю, тебе необходимо меня ненавидеть, потому, что иначе придется ненавидеть себя, за то, что меня любишь. Я все понимаю. Но я так больше не могу! Если я спросил тебя, как ты себя чувствуешь, обязательно нужно в ответ хамить? Что же ты творишь, Катенька? Что же ты творишь? Ты становишься похожей на Медею, Катя.*       — Это твоя заслуга. Целиком и полностью твоя, то есть ваша, Андрей Павлович. Ваша и моего жениха.       — Я согласен, это моя вина. Но разве недостаточно ты меня наказала? Пожизненное рядом с человеком, которого я не люблю. И любимая замужем за другом. Этого мало? Знаешь на что похожа эта твоя мелкая месть, не отвечать на вопросы, хамить, издеваться? Знаешь на что? Это как приговорить человека к высшей мере, а перед расстрелом не дать ему тарелку супа, из одного только желания наказать его еще больше. Ну, что вы молчите, Катенька? Я не прав?       Наступила тяжелая долгая пауза...       — Вы правы, Андрей Павлович, — наконец прошептала Катюша. — Это мелко и недостойно. Извините. Я чувствую себя лучше. По крайней мере обмороков сегодня не было.       У Андрея по лицу потекли слезы, это была первая, пусть и пустячная победа. Сейчас главное было не испортить все. Он торопливо вытер слезы, словно Катя могла их увидеть.       — О чем вы хотели меня спросить, Катя?       — Зачем вы рассказали Павлу Олеговичу, что у меня ребенок от вас? Зачем?       — Катя, я ни слова о ребенке не говорил. Ни одного слова. Все, что я сказал, что вы в больнице и беременны. Но я не говорил от кого. Это правда, Катя.       — Опять вы врете! Откуда же он мог узнать, если не от вас?       — Я не вру, слышите, я больше не вру. Я могу у отца спросить, откуда ему стало известно, что это мой ребенок. Хотите, я спрошу? Я не знаю, кто ему сказал, но я очень рад, что он знает правду. Спокойной ночи, Катя.       — Андрей, это ты с Пушкаревой разговаривал? — Малиновский не верил своим глазам — Жданов сиял, как медный таз, а улыбка его была такой лучезарной, словно все их неприятности уже позади.       — С Катенькой!       — А чего сияешь? Вы помирились? Мне больше не нужно на ней жениться? Ну, говори, Жданчик, говори!       — Кажется, она начинает меня слышать.