И аз воздам...

      Сегодня Катя, оставив позади дни, проведенные в больнице, выходила на работу. День заранее был расписан по минутам. Но за пять минут до выхода из дома раздался звонок мобильного, а на дисплее высветилось «Роман». Катюша вышла на лестничную площадку и только затем ответила. — Да, Ромочка. Я тебя слушаю. — Кать, я у твоего подъезда, раз уж мы жених и невеста, то почему бы нам вместе не отправиться на работу. — Спасибо, Ромашка, выхожу!       Вчера вечером Роман всерьез раздумывал над способом ухода из жизни. Катя превратила его жизнь в ад кромешный. Каждый раз, когда он ее навещал в больнице, он должен был ее то целовать, то обнимать, то носить ей цветы, а то придумывать нежные слова. А потом каяться перед Андреем. Это было невыносимо. Она постоянно придумывала что-то новое. Позавчера ей пришло в голову называть его «Ромашкой».       В компании на все лады обсуждался его предстоящий брак. А комментарии, особенно Милко, его бабОчек и Виктории, переходили все границы дозволенного. Хорошо, что однажды комментарии Викуси услышал Андрей. Ромка не знал, чем он ей пригрозил, но Вика заткнулась.       Да что там комментарии, с того самого памятного дня, когда Катя выдвинула им ультиматум, у Ромки не было ни одного, пусть даже мимолетного флирта. Да что там флирта… За все это время Малиновский, меняющий постели еженощно, ни разу ни с кем не переспал! А это, братцы мои, полный пердимонокль! И, главное, что девочки как вешались на него, так и продолжают (пока) вешаться, а он боится. Боится всего! Например того, что не сможет, или не захочет, или еще что-нибудь случится. А пуще всего, что Пушкарева узнает.       В самый разгар его размышлений, что лучше использовать, веревку или таблетки, чтобы закончить эту никчемную жизнь, позвонил Жданов и предложил ему самый верный способ самоубийства. Теперь Ромка еще должен был заботиться о здоровье невесты, отвозить ее на работу и с работы. За это Андрей пообещал ему, можно сказать поклялся, что от женитьбы он Романа избавит.       Вот так Роман Дмитриевич и стал личным шофером при Пушкаревой.       На подземной стоянке Катя взяла Романа под руку. Так они и в лифт зашли, так и вышли на родном этаже. Роман что-то бормотал про себя. «Наверно молится, чтобы народа у лифта не было», — решила Катя. Но Роману не повезло. Казалось, весь управленческий аппарат, кроме Жданова-младшего, толпился в холле в ожидании «сладкой парочки». И все взгляды, соответственно, были направлены на них. Разные взгляды. От недоуменных и любопытных, например женсоветчиц, до полных ненависти и презрения, например Киры или Вики.       Катюша вдруг испытала непреодолимое желание грохнуться в обморок, и очнуться уже только после того, как все и думать забудут о первом появлении на людях жениха и невесты. Выручил, как ни странно Ромка.       — Посмотри, Катенька, как нас встречают. Ну, чисто «Явление Христа народу», кисти Иванова. Что, граждане страны Зималеттия, Потапкин предупредил о нашем явлении? Вот они, мы. Всем здравствуйте! — Роман приобнял Катю за талию, чмокнул в щеку. — Пошли, дорогая.       — Доброе утро, — сказала Катюша.       И в полной тишине, сопровождаемые десятками взглядов, «молодые» продефилировали в сторону президентского кабинета. Андрей уже был на рабочем месте, когда в кабинет вошла Катя, сопровождаемая Романом, нежно держащим ее за талию. Мгновенно оценив обстановку, Катюша заворковала.       — Ромашкин, спасибо тебе. Я и в самом деле растерялась. Но это только в первый раз. Ты не думай, я тебя не стесняюсь. Ну, и что, что бабником был? Зато теперь ты мой и только мой, — Катя поцеловала Малиновского в краешек губ, буркнула Андрею, — доброе утро, — и прошла в свою каморку, плотно закрыв за собой двери.       Андрей прикрыл глаза, досчитал до десяти, махнул Роману рукой, чтобы тот уходил и постучал в дверь каморки. «Самоубийца», — подумал Ромка и покинул президентский кабинет.       — Да-да, войдите. А, это вы, Андрей Павлович. Слушаю вас, что вы хотели.       — Как вы себя чувствуете, Катя? Как дочка?       — Спасибо, все нормально. И со мной и с моей дочкой. — Как у нее вырвалась следующая фраза, Катя и сама не могла себе объяснить, но она вырвалась, не поймаешь. — Андрей, спасибо тебе большое, за то, что помог нам. Я бы перетерпела этот токсикоз, но для развития девочки он был губителен. Спасибо. — И столько теплоты было в ее голосе, что Андрей на секунду поверил, что Катя оттаивает.       Как всегда все испортила Кира. Она ворвалась в кабинет, без стука и предупреждения.       — Андрюша, ты где? В избушке Бабы Яги?       — Так точно, Кира Юрьевна, — ответила за Андрея Катя, — только вы пока не входите, мы доцелуемся и ваш «вечный жених» сам к вам выйдет.       Кира выскочила из кабинета в приемную, хлопнула дверью. Андрей с улыбкой смотрел на Катю. Мысленно он ей аплодировал, как она отбрила Кирюшу — это же просто любо-дорого. Но атмосфера тепла, еще несколько минут назад царившая в каморке, была утрачена безвозвратно.       — Что вы улыбаетесь, Андрей Павлович? Вам понравилось новое мое прозвище — Баба Яга? Так спешите в кабинет к Малиновскому, расскажите ему, вам вместе будет чему поулыбаться.       — Катя, ну зачем вы так? Я улыбался вашему ответу. Отбрили, так отбрили… тонко, зло и в самую точку.       — А должны были бы отбрить сами. Хотя о чем это я? Это же ваш любимый вид спорта, — Катерина горько усмехнулась. — Уходите, Андрей Павлович, дайте мне поработать. Скоро совет директоров. Я должна подготовиться.       — Катя, я просто не успел, вы все сделали раньше и лучше меня. Впрочем, как всегда. Вы все делаете лучше. — Опустив голову Андрей стал выходить из каморки. Затем резко обернулся и увидел взгляд, полный любви и нежности, направленный ему в спину, когда Катенька не ожидала, что ее застигнут врасплох.       Не в силах больше выносить этой двойственности, не в силах больше бороться с желанием обнять ее, Андрей одним широким шагом пересек расстояние, отделявшее его от двух самых любимых женщин, Кати и Насти (так, и только так называл он свою дочь), обнял Катюшу и, как она не сопротивлялась, поцеловал ее. Катерина по-началу отбивалась, нелепо махала руками, затем обвила руками шею Андрея, прижалась к нему и заплакала.       — Катенька, ты чего? Катенька! Ну, прости меня, слышишь? Прости. Я просто не сдержался. Я обещаю тебе, что очень постараюсь держать себя в руках. Катенька, ну, не плачь, пожалуйста. Это тебе вредно и Настеньке вредно.       — Настеньке? — Катя отстранилась от Андрея.       — Да, если ты меня простишь, если мы будем вместе, мне бы очень хотелось, чтобы мы назвали дочь Анастасия. Катенька, простишь ли ты меня когда-нибудь?       — Андрей… Павлович, я не смогу. Как бы я не старалась, я не смогу. Знаешь, чего я никогда не смогу ни забыть, ни простить?       — Чего, Катенька?       — Того, что ты рассказывал Малиновскому о наших самых интимных моментах, того, что ты пустил его в нашу постель. Я чувствую себя грязной, Андрюша, как будто бы я занималась сексом с вами обоими сразу. Понимаешь. И я всегда буду думать о том, что сегодня и сейчас мы занимаемся любовью, а завтра ты расскажешь Роману в самых малейших деталях, что между нами было. Я больше никогда не смогу любить тебя безоглядно, я всегда буду видеть третьего в нашей постели. И, даже если бы я простила тебе все остальное, да я уже и простила, если честно, я же вижу, что ты меня искренне любишь, это выше моих сил забыть и простить. Ты нарушил табу, Андрюша, перешел красную линию. Вот мы с тобой сейчас целовались и я заплакала. Знаешь почему? Потому, что представила, ваш с Романом разговор, представила, как ты в красках ему расписываешь этот поцелуй. И мне опять было больно. Ничего у нас не получится, Андрей. Ничего. Понимаешь?       Это было серьезно, это было очень серьезно. Перед ним была его Катя, та самая, прежняя Катя, которая, казалось, исчезла безвозвратно, но именно теперь он понял, что потерял ее, потерял навсегда. То, о чем она говорила, было понятно и просто. И непоправимо…