Я сыграю тебе реквием

Всю ночь я провёл в кабинете. Наутро мышцы затекли, шея поворачивалась с трудом, а на все виды умственной деятельности было наложено чёткое табу. Чувство вины, отчаянного, горького стыда и отвращения к себе съедали меня живьём. Я был слаб. Груб. Отвратителен в своей отчаянной попытке отторгнуть одиночество. Я был, по сути, обыкновенной пьяной свиньёй, которая, уже ни черта не соображая, решила вылить свою боль на единственное живое существо поблизости. Парадокс в том, что я даже сейчас лгу себе: я всё прекрасно помню. И тогда, хоть и действовал на рефлексах, всё отчётливо осознавал. И до сих пор боялся стереть с губ ощущение от прикосновения к чужим, но почему-то отчаянно желанным губам… И потому не жалел. Ненавидел, да. Боялся? Возможно. Но жалеть – нет. Глупо жалеть о чём-то таком странном и новом, что я не понимал, но отчего-то отчаянно хотел испытать. Самое странное было то, что Кёя так и не уехал. Следующие три дня я усиленно избегал его общества. Не имею ни малейшего понятия, что он чувствовал в тот момент, списал ли он моё поведение на алкоголь и оставил ли в памяти зарубку перед отъездом хорошенько вбить меня головой в стену… Но я здраво рассудил, что его терпение небезгранично, и по возможности не показывался ему на глаза. Отговорки типа: «мы же взрослые люди», «один поцелуй ничего не значит», «он наверняка не обратил на это внимание» не работали вообще. То есть, даже мысленно их проговаривая, я ни в одно слово не верил. Потому что до сих пор помнил, как приятно было опускаться в порочную сладость безумия. Ведь было в этом интимном, больном, отчаянном жесте что-то, что волновало воспоминания, увеличивало темп сердцебиения, приносило боль, так приятно граничащую с наслаждением. Но время, изгибаясь, благосклонно даруя мне отсрочку, тем не менее, неумолимо приближало день, который я мечтал бы вычеркнуть из своей жизни. Из жизней тех, кто стоял тогда рядом со мной. Я, кажется, ещё никогда так страстно не желал оказаться в Японии, как тогда. Я был в панике. Хотя, чем больше я начинал волноваться, тем ровнее и спокойнее становилось моё поведение. И даже то, что Хибари час до места назначения ехал со мной в одной машине, не пробило эту плотину спокойствия. Действуя от противного, я всё больше убеждался в практичности этого метода: никаких опрометчивых шагов с Кёей, никаких ненужных слов, ничего, кроме внутренней бури, достигшей размера цунами. Мы оставили машины у входа в огромный, даже по местным меркам, фруктовый рынок и дальше пошли пешком. Это была идея Реборна, которую я охотно поддержал. Нужно создать впечатление, что мы отнюдь не собираемся на войну. Хотя, на мой взгляд, так оно и было. Пробираясь между рядами прилавков, мы выглядели крайне нелепо: в классических костюмах среди местного колорита пёстрых тканей и ярких цветов. Люди недоумённо оглядывались на нас, многие смеялись. Дети беззастенчиво показывали пальцами. Тсуна, конечно же, покраснел и стал спотыкаться вдвое усерднее, чем обычно. В этом он превзошёл сам себя, валясь на прохожих чуть не каждую минуту. Вокруг гудела, шумела, переливалась всеми оттенками радуги разномастная толпа. Люди качались, словно в десятибалльный шторм. Крики, ругань, весёлый детский смех и раскатистые звуки какой-то старой песни из динамиков – всё это оглушало, давило, но странным образом абстрагировало от житейского хаоса, что творился повсюду. Я шёл между рядов, ведя за собой всю группу, заглядывал людям в лица, отвечал на улыбки девушек, пробегался взглядом по ярким витринам. Вдыхал тяжёлый, густой воздух, насыщенный фруктовым ароматом. В глаза светило яркое, игривое солнце, где-то сбоку оглушительно кричала полная женщина, приглашая отведать свои товары. Повсюду кипела, варилась, цвела жизнь в самом буйном и непредсказуемом её проявлении. Толпа молодых, горячих, влажных, крепких тел несла нас по своему потоку. Мне в ней маневрировать было легко. А вот Тсуна, похоже, не устоял и, в очередной раз падая, повалил за собой ещё и прилавок с яблоками. Женщина, смуглая, сутулая с глазами навыкате, уже возмущённо кудахтала вокруг Савады. Из отменной кучи ругательств я едва ли различил пару нормальных слов. Она с такой любовью и заботой посылала его к такой-то матери, что я успел даже подивиться её словарному запасу. Савада, сильно смущенный, сконфуженный, пытался поднять яблоки, но те постоянно укатывались в сторону. А те, что возвращались на прилавок, были уже совершенно негодными, испачканными в земле. Ситуация принимала самый нежелательный оборот. Толпа зевак и просто прохожие уже собирались полукругом вокруг горланящей женщины, и оттесняли нас с Ямамото, Реборном и Гокудерой прочь от Тсуны. Словарный запас женщины всё никак не желал исчерпаться. Её громкий, неприятно высокий голос заполнял пароходной сиреной уши, шёпот, прокатившийся по толпе прохожих, добавлял шума в общий хаос. Тсуна пытался что-то объяснить, извиниться, попросить прощения, но его знания итальянского ограничивались одним-двумя словами. Японский же здесь мало помогал. Злосчастные яблоки уже оказались в руках продавщицы. Она замахнулась и с силой запустила сочный плод в рёбра Тсуне. Толпа охнула, зашумела. Воодушевлённая сомнительной поддержкой женщина, не медля, запустила второе яблоко в голову Тсуне. Я чертыхнулся. Тсуна съёжился, ожидая удара, но его не произошло. Всеобщий вздох удивления быстро сошёл на нет. Яблоко, небрежно опираясь на одну ногу, держал в миллиметрах от лица Тсуны Хибари. Мрачным, на редкость недовольным взглядом он обвёл толпу, и люди, словно разом подавившись, испуганно затихли. Низкая, басистая тёмная энергия, волнами исходившая из его высокой строгой фигуры, опутала всех вокруг. К моему удивлению он, вежливо поклонившись оторопевшей женщине, на чистейшем итальянском, без намёка на акцент, попросил у неё извинения за Тсуну. Итальянский лился из его уст чистой, безупречной музыкой. Бархатный тембр, плавные переходы и скользящие согласные – я, кажется, впервые почувствовал такую страсть, скрытую в каждом слове родного языка. Кстати, не только я был очарован его знанием языка. Все вокруг были просто поражены тем, с какой непринужденной лёгкостью, изяществом, смолистой красотой он преподносил формальности извинения. Он говорил недолго, но нескольких слов вполне хватило, чтобы покорить сердца всех присутствующих. У меня в мыслях даже мелькнуло воспоминание о тёмном силуэте на фоне белого окна, с лежащими на клавишах пальцами. Сейчас было похоже, что он играет словами, выуживая из интонаций колоссальной силы и красоты образы. В конце концов, он аккуратно положил несколько купюр на прилавок и пошёл прочь. Никто не сказал ему и лишнего слова. Лишь расступались, словно отброшенные порывом ветра, и безмолвно, с каким-то отчаянием смотрели вслед. Я, не теряя времени, дёрнул под локоток Тсуну и повёл его прочь, пока обыватели не очухались от мистического наваждения и не вспомнили о злополучных яблоках. Прямо от второго входа в рынок, к которому мы, петляя по бесконечным рядам прилавков, наконец, вышли, шла длинная пешеходная улица. Люди здесь были тише, спокойнее. Неспешным прогулочным шагом они мерили расстояние от густого тенистого парка до рынка. Удивительно, как за какие-то метры менялась обстановка: рынок был воплощением простой, безыскусной жизни; люди там не стеснялись быть шумными. Казалось, они все излучали яркий, режущий глаза свет, на который смотреть было почти больно, но отчего-то приятно. Он грел и сиял, ярким огоньком привлекая не глаза – души. Здесь словно и люди были другие. Они с отвращением закрывали носы, проходя мимо входа в рынок. Они разговаривали тихо, но чинно. Важно вышагивали, как цапли по своему болоту, преисполненные гордости за свои наряды и гаджеты. После пешеходной улицы шла центральная площадь. Она была, вообще, достаточно далеко от рынка, чтобы считаться условным центром города. Я был здесь всего два-три раза, но до сих с закрытыми глазами мог назвать число статных гранитных львов на фронтонах, количество охранников в тёмно-вишнёвой форме, каждое слово на латыни, высеченное на мраморе у входа. Я шёл когда-то сюда, с живым наивным интересом разглядывая эти мелочи, и не отдавал себе отчёт, почему отец был так напряжён. Я просто не понимал этого. Сейчас на моём месте был Тсуна. Окружённый друзьями, он смотрел на это элегантное, наполненное духом старины и величия, здание и излучал немой восторг. Я отвернулся от его счастливого, растерянно-недоумённого лица и обомлел. Хаято с выражением ужаса смотрел на каменную балюстраду. Широко распахнутыми глазами он оглядывал здание Совета. Его трясло мелкой дрожью, руки бессильно сжались в кулаки, дыхание хрипами слетало с обескровленных губ. Он понял, в какую мышеловку они попались. - Эй, Гокудера-кун, ты в порядке? Тсуна обеспокоенно заглядывал ему в лицо. Гокудера моргнул, с трудом отвёл взгляд от балюстрады и с выражением полного шока посмотрел на Тсуну. Вся та гамма эмоций, которую я испытал, впервые узнав причину прибытия Хранителей, промелькнула у него в глазах. Страх, нерешительность, почти боль и жуткое оцепенение, сковывающее лицевые мышцы. Примерно так же тогда Кёя видел меня. - Конечно, Дечимо! Мне просто показалось, что я видел в окне своего знакомого. - Серьёзно? Тсуна поднял голову и стал всматриваться в оконные проёмы. Гокудера нервно хохотнул и бросил: Нет-нет, этого не может быть. Он давно уехал в Вашингтон. Просто показалось. Хаято безмятежно улыбнулся, и Тсуна удовлетворённо отвернулся. Ногтями Гокудера впивался в кожу рук, а брови сошлись на переносице, выдавая крайнюю степень напряжения. Но стеклянная улыбка так и не сошла с его лица. Передо мной стоял уже не глупый задавака, способный лишь на то, чтобы кричать о своей значимости. Я только сейчас осознал: Гокудера Хаято – правая рука будущего Вонголы. Волей не волей, в груди ощущалась гордость за то, как он себя сейчас показал. Пока Тсуна с Ямамото обсуждали величину здания, я похлопал Хаято по плечу. - Всё правильно. Он медленно, будто кукла на заржавевших шарнирах, повернул голову и так же медленно, неуверенно кивнул. Похвала в такой ситуации теряет всяческий смысл. Он действительно справился. Взял на себя ответственность и вместе со мной, Реборном и Хибари несёт этот груз. Ради Вонголы он был на это готов. Учитель бегло объяснил Тсуне, что мы приглашены на званый обед в одно уважаемое итальянское семейство. Конечно, Савада ничего не понял, но поспешно кивнул, опасаясь получить подзатыльник. Я счел эту легенду не слишком правдоподобной и шёпотом добавил, что старички, к которым мы сейчас идём, немного с прибабахом. Раздражать их не рекомендуется, слушать, кстати, тоже. От нас требуется только кивать в такт, временами делая заинтересованный вид. Вот тут Тсуна уже более обрадовано кивнул и, восполнив неисчерпаемые запасы энтузиазма, пошёл вперёд. Внутрь нас пропустили без особых проблем. Думаю, кого-кого, а Реборна даже охранники знали в лицо. Три пролёта широкой, устланной красной ковровой дорожкой, лестницы. Повсюду роскошные канделябры, картины, бюсты и статуи коронованных львов – символов Совета. Обилие мрамора, позолоты, насыщенного шёлка и прозрачной тюли – место было воплощением красоты и величия его обладателей. Однако воздух более подробно отражал их истинную сущность: застоявшийся, пыльный, будто обглоданный молью. Как и те растолстевшие аристократы, что ждали нас в верхней зале. Налёт благородной старины покрывал все горизонтальные поверхности. Однако это вовсе не значило, что в это место так просто попасть: если присмотреться, то чёрные кубики видеокамер отслеживали все наши шаги. Я ощущал себя уверенно под их пристальным присмотром: мне вообще-то беспокоиться нечего. Но напряжение чувствовалось во всех мышцах. Отвращение к этому месту, к этим лестницам, даже к этому запаху, брало верх. Сердечный ритм закипал. Огромные двойные двери. Я знал, что за ними будет длинный стол, разделяющий коллегию Львов и их жертв. Я знал, что каждый их стул будет похож на трон. Я знал, что воздух там будет пахнуть жарой и грязью. Грязью, безобразно скрытой за напыщенными речами. Я всё это знал. И поэтому изнутри хищной змеёй поднимался гнев. Беспричинный, приглушённый неимоверным усилием воли гнев-воспоминание о тех же двойных дверях, захлопывающихся за моей спиной. Будто челюсти на горле сомкнулись. - Дальше я с вами не пойду. У меня, знаешь ли, аллергия на брюзжание этих господ, - как можно веселее пояснил я Ямамото. Тот понимающе улыбнулся. Тсуна рассеянно кивнул. Гокудера напряжённо гипнотизировал взглядом двери, боясь и ожидая, когда они распахнутся. Ламбо вёл себя достаточно тихо: Реборн обеспечил ему запас леденцов минимум на четыре часа. Хроме вообще всегда вела себя тихо, и сейчас скромно жалась к стене, лелея мысль, что никто её не заметит. Двери открылись, поглотили всех Хранителей, и захлопнулись. Я провожал их взглядами, словно предвидел, что пасть Геенны Огненной разверзнется под их ногами, стоит лишь переступить порог. Час. Два. Пятнадцать минут. Сорок секунд. Сорок одна. Сорок две. «Всё начинается со взгляда. С робкого и неуверенного, словно пробующего на вкус, прикосновения глазами. Краткая оценка. Лёгкое удивление от изящного изгиба ресниц, мягких волос, дразнящих желанием натурального прикосновения, от губ, растянутых в улыбке или закушенных в смущении. С пьянящего аромата одежды, со случайного толчка и заигрываний. Всё всегда начинается одинаково. Очарование моментом, решительное желание проникнуть в чью-то жизнь, стремление завоевать и покорить. Ты всегда сам даёшь толчок новым отношениям. Подходишь и знакомишься, спрашиваешь телефон, шутишь и даришь комплименты. Всегда и для всех. Всё начинается так похоже. А чем заканчивается? Болью, разочарованием, разбитым сердцем? Или колокольным звоном и белым подвенечным платьем? Никто не знает. Но всё равно подходит и знакомится, спрашивает телефон и шутит, дарит комплименты и очаровывается вновь и вновь, словно впервые»… Дверь распахнулась. Секунду, долгую и отчаянную, он смотрел на меня, словно умоляя убить его на месте, словно боясь и надеясь, что я сейчас же одним щелчком прекращу его страдания, словно у него не было больше сил прятать в себе боль. Он показался мне ранимым, открытым, напуганным собственной силой. Совсем не таким, каким я привык его видеть. Я не мог смотреть в эти чистые, больные, яркие глаза. И не смотреть не мог. А потом он отвернулся и кинулся вниз по лестнице. Я слушал, как стихают его шаги, как оглушительно хлопает дверь, но ничего не мог сделать. Ничего! Меня как парализовало. Ноги не двигались, губы не шевелились, а перед глазами стояло то болезненное, отчаянное выражение глаз. Нет, нет, нет! Только не это! - Дино! – из зала появился сначала Реборн. Следом за ним шёл Хаято. Его сильно колотило, а плотно сжатые зубы за тонкими губами чуть не скрипели. Но он проходил это уже во второй раз, так что признаков помешательства не выказывал и взорвать здание не пытался. - Как? – это было единственное, что я мог спросить. Реборн покачал головой. Следом за ними вышел Тсуна. Я со страхом следил за тем, как менялось его лицо. Савада поморщился и вдруг зевнул. Сердце пропустило удар. Какого….? - Да, это было действительно скучно, - он почесал затылок, - я ни слова не понял из этой длинной речи. Ямамото засмеялся и кивнул. - Я тоже. Так и не понял: салат они мне предложили или станцевать. Сердце упало в пятки. Тсуна же совершенно не знает итальянского! Как он мог хоть что-то понять! Я нервно засмеялся и прямо-таки почувствовал, как спадает груз вины и страха. Пока Тсуна этот груз не утроил. - А куда так быстро ушёл Хибари-сан? Твою мать! Оставив Реборна разбираться с Хранителями, я бросился прочь из здания. Куда? Ну куда он мог пойти? Что собирается делать? Как поступит? Сумерки наползали на город. Горящее солнце всё ещё сопротивлялось, но с каждой новой минутой всё больше проигрывало наступающей ночи. Темнота профессионально отвоёвывала положенные территории, и пылающий закат затухал где-то за стройными силуэтами домов. Ветер трепал кроны деревьев, и листва сыпала с верхушек, устилая плотным слоем тротуары. Толпа редела, люди, кто поодиночке, кто парами спешно покидали площадь, растворяясь в тенях и накатывающей мгле. Первая звезда озорно мигнула с шёлка небосвода. Время уходило. Три минуты. Пять. Если я не найду его за четверть часа, он точно скроется в подворотнях квартала. А дальше, кто знает, что ему взбредёт в голову. Время словно в кошки-мышки со мной играет. Только кажется, что я почти догнал эти несносные минуты, как они вырываются и, смеясь, бегут прочь. Забирая с собой Хибари. Из головы не выходил его безумный взгляд. И как я сразу не понял, что ему будет больнее всех! Нет, после разговора у меня из головы вышибло любое беспокойство. Я отдал часть своей ноши ему, и словно забыл о том, что он совсем не такой хладнокровный, каким кажется. И правда обрушится на него тонной меди и стали. Она раздавит его. Лучше бы он ни слова не знал на моём – на их – языке. Это спасло бы его от стольких проблем. Он в городе, который не знает. Он в бешенстве. Он не может выплеснуть раздражение. Куда он пойдёт? Чёрт, машины остались у рынка. Я рванул по пешеходной улице. Никого уже не было. Только свет фонарей мелко дрожал от крыльев ночных бабочек. Взгляд цеплялся за мелочи, дыхание безнадёжно сбилось, сердце выбивало бешеную дробь. Чёрт, Кёя, если я найду тебя, то убью собственными руками. Обещаю! А если не найду… то завтра прикончу точно. Ну уж нет, котик, ты от меня так просто не денешься! Я не должен был испытывать беспокойство. Как и тогда, когда они остановились в моём доме, просто не должен был. Это ненормально для меня. Для меня всегда всё было очень-очень просто. Предательство и смерть не причиняли мне боли. На сомнения и сожаления времени не было. Я шёл по жизни легко, не боясь разрывать нити и завязывать новые. Наготове всегда держал ножницы, которые с лёгкостью обрезали ненужные связи. Что же теперь изменилось? Почему я не могу просто оборвать беспокойство? Почему эти нити проникают так глубоко в меня и режут, режут решительность в кровь? Неужели мне так важно быть рядом с ними, с глупыми детьми, ввязавшимися в игры, из которых не выходят живыми? Я менялся. Моя постоянная величина вдруг стала переменной. Поменял полюса, как и этот безумный мир вокруг. Может быть, это всё потому, что кто-то идёт по той же дороге, что и я? И однажды я обернусь и увижу прохожего, так похожего на меня. Может быть, мы улыбнёмся друг другу, я попрошу телефон. Я очаруюсь, как очаровываются всегда. Словно падая с разбега в озеро. Ведь всё начинается одинаково?