Я сыграю тебе реквием

Я обернулся через плечо, расслышав неуверенные шаги. По брусчатке шла тонкая, слепленная из тумана и фонарного света фигурка. Мне показалось, что это была кукла. Старая, неправдоподобно маленькая и худая, неживая. Однако у этой куклы был слишком осмысленный взгляд. Изучающий, немного грустный и, в то же время, по-детски наивный. Движения куклы были механическими, очень резкими, но медленными. Будто кукла сомневалась. Шла и сомневалась, правильно ли ступает с пятки на носок, с носка – на пятку. Перенося вес. Кукла подошла ко мне и медленно, очень медленно подняла голову. Я был выше куклы, и смотреть мне в лицо она не могла. У куклы были тёмно-карие глаза, чёрные, растрёпанные волосы с криво сидящей на макушке кепочкой, длинная тонкая шея и несоизмеримо большая рубашка, в которой утопало детское, ещё не оформившееся тельце. Кукла выглядела как очень худой мальчик четырнадцати лет. И кукла была живой. Она со смущенным интересом заглядывала мне в лицо, искала глаза, щупала взгляд. Кукла, нет, мальчик дышит глубоко и часто, выдыхая через рот облачка белесого пара. Я стираю с лица беспокойство и волнение, рисую живую, чуть простодушную улыбку и встаю перед маленькой фигуркой на колени, чтобы ему было удобнее смотреть мне в глаза. Мальчик вопросительно заглядывает мне в глаза, словно спрашивая разрешение на такое неловкое знакомство. - Привет. Как тебя зовут? Мальчик молчит. В его взгляде – замешательство. Словно он не понимает, к кому я обращаюсь. Тонкие, обветренные губы сжимаются. - Я – Дино. А как твоё имя? Я протягиваю вперёд руку. Мальчик рассеянно переводит на неё взгляд, спутанные волосы падают ему на лицо, загораживая обзор, но он словно и не замечает. Лишь смотрит на ладонь. Дети так себя не ведут. Они улыбаются, прыгают, шумят и пожимают руки. Они НЕ ходят по ночным улицам Сицилии одни. Они НЕ подходят к незнакомцам. Они НЕ смотрят им так в глаза. Так, словно пытаются найти в них ответы на свои вопросы. - Я знаю. Голос у мальчика тихий, надломленный. Акцент не местный. - Знаешь что? – я старался сохранять безмятежный вид, но его поведение меня пугало. Он протянул руку вперёд. Господи, какой тонкой и хрупкой она была! Аккуратно упёрся пальцем мне в грудь и повторил тихо: - Дино. Он знает меня? - Ты потерялся? Он покачал головой. - Где твои мама и папа? Уверенный жест повторился. - Ты здесь один? Кивок. - Хочешь конфетку? У меня есть… Я похлопал по пиджаку и вытащил из кармана несколько карамелек в ярких шелестящих фантиках. Взял их сегодня утром для Хибари: подумал, что лишний раз поддразнить его не помешает. Конфеты шуршащей цветной массой посыпались в ладони мальчика. Однако не было похоже, что он рад такому подарку. Ему будто бы было всё равно. Он продолжал смотреть на меня. Пустыми, лишь немного заинтересованными глазами. - Вы хороший. Как будто он вынес вердикт. О чём он думал? Я провёл рукой по волосам и почти мгновенно понял, что сделал это зря. Резкие движения пугали мальчика. - Нечасто мне такое говорят. Спасибо. Эмм, я ищу одного мальчика. Может, ты его видел? Высокий, с тёмными волосами. Иностранец. Зовут Кёя. На самом деле, разговор бы лишь для того, чтобы отвлечь мальчика от ещё более странного, запутанного разговора, в котором, кажется, я участия и вовсе не принимал. Разговор этот, очевидно, вёлся там, в этой маленькой головке под синей кепочкой. Поэтому я очень удивился, когда мальчик-кукла задвигал своими шарнирными суставчиками, указывая на дальний переулок. Но неожиданная удача меня теперь не слишком взволновала. Хибари – взрослый мальчик. Сам как-нибудь до машин дошагает. А этот мальчик – один, замёрзший, на пустынной улице Сицилии. У него, судя по всему, нет ни денег, ни родителей. Плюс ко всему, явные нарушения речи. Я буду настоящим ублюдком, если оставлю его сейчас здесь. - Может, пойдёшь со мной? – я предал голосу максимально возможную интонацию небрежного интереса. Давить на мальчика нельзя было ни в коем случае. - Слушай, а давай мы его вместе поищем, м? А потом я отведу тебя домой. Или мы пойдём в гости ко мне, а? Мальчик активно закачал головой, да так, что мне показалось, что она вот-вот слетит с тонкой, жилистой шеи. - Не бойся. Я ничего тебе не сделаю! Он отступил на шаг назад. - Обещаю. Ещё шаг. - Я хочу тебе помочь! Мальчик рванул так быстро, что я буквально остолбенел. Его путь лежал как раз в тот переулок, на который он только что указал. Однако когда я завернул за угол, мальчика и след простыл. Словно проулок поглотил его вместе с клетчатой, не по размеру рубашкой и синей кепочкой. Я мог только беспомощно озираться по сторонам, но негодника нигде не было. Закрывая и открывая глаза, я постоянно видел руки неизвестного мне сына ночи и приютов. Эти руки, принимающие у меня конфеты в шелестящих фантиках, были слишком бледными, болезненно-худыми, с тонкими вздувшимися ниточками-венами. И следы уколов, почти зажившие и совсем свежие, тоже был видны достаточно явственно. Закрывая и открывая глаза, я испытывал гнев. Ярость. Боль за неизвестного мальчика-куклу, которому суждено быть поглощённым трущобами Сицилии. Мне не должно было быть до него дело. Ведь я знал, куда ведёт ниточка, связывающая его исколотые шприцами руки. Эти нити, красные, бесконечно длинные, тянулись по улицам, вились вокруг фонарных столбов, проникали сквозь стены. Нитями порока были прошиты все улицы ночного города. Но конкретно эта ниточка вела в этот переулок. Я шёл по её следу, уже не надеясь найти мальчика. Ниточка от куклы всегда приводит к кукловоду. Я слышал два дыхания. Одно - полное нетерпения, страха и хрустального, звенящего отчаяния. Второе – рваное, резкое, прерывистое. Дыхание, слетающее облачками белесого пара с тонких, чуть обветренных губ. Губ, которые я целовал. Губ, которые я целовал бы снова и снова. Медленно. Развязно. Знакомый голос наполнил уши знакомым беспокойством и безотчётным желанием защитить слабого. Я приказал себе успокоиться. Если я хочу ей помочь, я должен быть стойким. Голос Элизы я слышал во многих вариациях. По телефону он обычно бывает нечётким, расплывчатым. Она звонит мне из клуба и просит забрать. Она не звонит мужу – не доверяет. Когда её руки неожиданно закрывают мне глаза, в её голосе звенят колокольчики. Игривые, яркие. Будь я другим – я бы отреагировал. Но её маленькие хитрости не вызывают во мне огня. Всё, что сродни вранью, меня убивает. Некстати вспоминается, что Кёя никогда не лжёт. Проглатываю эту мысль и забиваю в самый дальний угол. Но сейчас голос Элизы звенел в ушах болью, непониманием, предвкушением. Последнего было слишком много для жертвы обстоятельств. Иначе я рискнул бы ей поверить. Так, ладно, хватит об этом. Размышлять сейчас глупо и слишком просто. Раз пришёл – действуй! Ты же всегда считал себя хорошим парнем! В старых районах Сицилии, где новые улицы росли, как грибы после хорошего дождя, было много подобных мест. Несколько домов, старая лавка, окна которой были заколочены досками и поверх щедро изрисованы граффити, скрипучая вывеска. Одним словом, тупик. Лучшего места для триллера и искать не нужно. Все атрибуты от глухой, удушающей ночи и до таинственного, на редкость неприятного скрипа проржавевшей вывески были на месте. Как и нужные герои. Только вот я под образ положительного героя-спасителя не особо подходил. Ведь спасать мне хотелось только злодея… Ярость и боль зреют во мне неожиданно сильно и ярко. Что-то изнутри, из самой глубины сердца рвется наружу, царапает рёбра, пробивает лёгкие и грудную клетку. Кровью течёт и выплёскивается с выдохом прочь. В ночь. Красными нитями непонятных мне чувств. Я же клялся себе, что не позволю нитям опутать меня! Но я привычно сдерживаю первобытные инстинкты. Элиза лежала на спине. Видимо, Хибари сдерживался из последних сил, чтобы не нарушить к чертям свои принципы и не ударить маленькую, беспомощную девчонку, затеявшую не те игры. Он обессилено сжимал руки в кулаки, дышал глубоко и быстро, смотрел на неё опьяневшим от боли взглядом… Ещё бы… Весь его мир сегодня упал запыленными развалинами к ногам. Вся его жизнь сегодня рухнула в пропасть, с той самой минуты, как лёгкие наполнились воздухом здания Совета. Теперь ты поймёшь меня, глупый котик. И этот вкус – вкус лицемерия – узнаешь с закрытыми глазами. Он не верил в то, что его спасут. Не верил. Но отчаянно сдерживался, пытаясь справиться с нарастающим нервным возбуждением. Так бывает у охотников, когда они видят доступную, готовую для удара мишень. - Хватит, - мой твёрдый голос разрывает завесу. Пора заканчивать. Реборн и Тсуна наверняка уже уехали. До ближайшего отеля топать пешком квартала два. Мы заявимся туда грязные, уставшие, в помятых костюмах. У Хибари будет вид затравленного зверя. У меня – возможно, зверя обречённого и дико уставшего. Но это как пойдёт. Хибари резко оборачивается. Всё его внимание переключается с жертвы на меня. Он уже не думает о ней. Мысли заняты… не знаю, чем, но он определённо рад меня видеть. Хотя сам себе в этом не признается. Но его плечи расслабленно опускаются, а дыхание на миг застревает в горле. - Дино! Элиза с трудом поднимается сначала на колени, потом и вовсе на трясущиеся ноги. Спутанные волосы, порванное внизу платье. Наверняка бежала. Кровоточащая ссадина на левой руке. Все эти мелочи, словно стрижи весной, проносятся в моём мозгу. Глупые инстинкты! Она тянет ко мне свои руки, тесно прижимается, обнимает. Курчавая макушка едва достаём мне до подбородка. Я легко, словно баюкая, обнимаю её в ответ, утыкаясь носом в светлые пряди. Со стороны выглядит так, что я с облегчением опутываю себя её теплом, ароматом, близостью. На самом же деле я всего лишь проверяю, есть ли на ней запах алкоголя. Есть. Весьма нечёткий, слабый. Это означает, что она не напивалась с горя, а пила – салютуя, празднуя. Причина такого поведения была очевидна. Она хотела полюбоваться на творение Совета, на свою победу, заранее оговоренную случаем. Хибари отворачивается, словно став свидетелем особо интимной сцены. Не ожидал от него такой толерантности. Должно быть, слова сожаления душат его. Представляю, какую картинку он увидел: сначала в кабинете, а затем – здесь, словно в подтверждение. Столько неправильных выводов! Но я задолжал ему. - Дино! Дино! Как хорошо, что ты пришёл, – от слёз Элизы намокает рубашка. Она так сильно цепляется за лацканы пиджака, что мне приходится чуть нагнуться вперёд. Я смотрю на Хибари. Только на Хибари. И мне начинает казаться, что однажды позволив себе сойти с ума чисто в виде эксперимента, я взаправду теряю рассудок. Ведь я уже не только в своём поведении вижу первые симптомы, но и в его. - Он сумасшедший! Он… он… он бежал за мной! Он хотел меня убить! Он набросился на меня! За что, Дино, за что? Этот голос режет его, словно лезвие самурайского меча. Голос совести? Голос боли? Голос невинности и простоты? Голос лжи и обмана? Его или мой, мой или его голос. Я испытываю боль за них обоих. Моя при этом отходит на задний план, теряется. Элиза любит меня. Сумасшедшей, больной любовью, неправильной во всех отношениях. Её любовь причиняет боль всем, и самое главное, ей самой. Её боль в моём молчании, в братских объятиях, в том, как равнодушно я сейчас переживаю её, хотя и лживые, мучения. Боль Хибари – боль раненого одинокого волка. Он знает, что не имеет право на оправдания. Что я не приму извинения, что не поверю ни единому слову. Он это знает. И молчит. Ведь на плаву его ещё держит гордость. Моя боль – тупая оскомина. И нытьё, за которое надо бы избить себя до полусмерти. «Устал быть один». «Устал сидеть в офисе». «Устал быть постоянной величиной». Моя боль. Она противна. Она слабость. И она… неожиданно проходит. Её смывает волна неожиданно странных, противоречивых, но определённо тёплых чувств. Я отодвинул от себя дрожащую девушку и, всё ещё продолжая держать её за плечи, тихо сказал: - Не стоит. Элиза, тебе лучше уйти. Прости, но я не могу тебя проводить. Она была больше чем шокирована. Но быстро истолковала всё в свою сторону. - Д-да. Мне пора. Только, пожалуйста, будь осторожен. Всё правильно, девочка. Я хотел бы поговорить с Хибари наедине. Элиза, пошатываясь, вытирая дрожащей рукой слёзы, покидает переулок. Нет, ну какая актриса! Я смотрю на Кёю. Его трясёт. Чем дольше он будет всё это держать, тем громче и ужаснее будет буря. Буря, которая не может не случиться. Ведь так не бывает. Я задаю ненужный вопрос. Применяю жестокую пытку, заранее зная, что это станет последней каплей. Я знаю, что он ненавидит такие вопросы: намёки на слабость. Он избегает их как огня. - Ты в порядке, котик? – в моём голосе звенят слезливая мерзкая жалость и забота. Кёя срывается. - Не лезь в мою жизнь. Ты здесь для того, чтобы я забил тебя до смерти. И не смей думать иначе! Ты мне никто. Никто, понял! Каждое слово точно удар, резкий, чётко выверенный, хирургически аккуратный. Ни единого слова лжи. Одна неприкрытая, бестолковая правда, которую я итак знал. Но вот что странно. Я с точностью знал, что он мне скажет. Проверял не раз, не два. И никогда не строил иллюзий. Но реакция на его слова поразила даже меня самого. Боль в каждом вдохе. «Как ему удалось так глубоко меня ранить такими простыми словами? Они ведь не должны что-то для меня значить. Он – всего лишь авантюра. Я – всего лишь эгоистичный мафиози, которому однажды стало скучно. Он не моя семья. Я – не его. Тогда почему, почему мне больно?» - так я должен был думать. Но у меня не получается. Я вижу то, чего нет. Я слышу то, что он в свои слова не вкладывал. Я тешу себя мыслями… о чём? О том, что он просто убил бы меня, будь всё так, как он говорит? Отрицать бессмысленно. Я ненавижу его настолько, что, кажется, люблю. Выговорившись, смотрит мне в глаза, ожидая упрёков. Или удара. Я дожидаюсь момента и, когда тишина становится действительно невыносимой, тихо говорю: - Пошли уже куда-нибудь. И отворачиваюсь, медленно пробираясь к следующему переулку. Он идёт следом. Долгие минуты тянутся в тишине. Я с наслаждением впитываю в себя прохладный воздух улиц, заглядываю в тёмные проёмы окон, слежу за отражением в витринах. Плыву по течению и впервые так откровенно радуюсь тому, что иду куда-то зачем-то почему-то не один. «Ты молчишь. И я молчу. Так начинается всегда. Ты никогда ни о чём не спросишь. А я буду сидеть и рассказывать. Ты поймёшь, я знаю». Он идёт рядом, отставая на каких-то полшага. Они кажутся мне одной или двумя бесконечностями, но я не обрываю этого расстояния. Всё будет так, как удобно тебе. Это моя тебе уступка сегодня. За твою истинно самурайскую гордость, не позволившую тебе убить невинного человека. Я поздравляю тебя, Кёя! У тебя нашлось достаточно силы, чтобы преодолеть проклятье Венецианских Львов. Празднуй, аллилуйя! - Ты хочешь мне что-то сказать? Твой голос стынет в морозной тишине и льдинками срывается вниз, так и не успев обратиться в слова. Я знаю, о чём ты меня попросишь. Я не знаю только одного: почему ты это сделаешь. - Будь с ней осторожен. Я улыбаюсь. Несколько нахально, быть может. Я схожу с ума. Теряю рассудок. Падаю в бесконечность и творю в ней, размазывая кляксами чёрные дыры. Я романтик. Последний из ныне живущих. Хотя нет, второй герой идёт рядом со мной. - Я знаю. Он, кажется, впервые удивлён. И это так забавно, что я начинаю тихо посмеиваться над недоумением, так отчётливо проступившим на лице. - Элиза, если ты заметил, в меня влюблена. Но, увы, ответить взаимностью я ей не могу. Поэтому она очень хочет привязать меня к себе. Наверняка ты услышал о её планах… она, знаешь ли, никогда из них особого секрета не делала. Что на этот раз? – я с трудом подавил тяжкий вздох. - Она подговаривала Хайди убить тебя. - Признаться, неожиданно. Принцип: «не мне – так никому» в действии? - Она ей угрожала. Я покачал головой. - Я уже давно понял, что Элиза перешла допустимую черту. Но мне казалось, что, пока я могу не обращать на это внимание, всё хорошо. Оказалось, нет. Сегодня я встретил мальчика… ему где-то тринадцать. И его подсадили на морфин примерно полгода назад. И на его руке был такой же знак, как на любимом кулоне Элизы. Она говорила, что все свои вещи так помечает. Судя по всему, она хотела, чтобы я увидел вас и сделал свои, неправильные выводы. - Так почему ты это не прекратишь? - Я думал, однажды она успокоится. Но, похоже, надеяться на это уже нельзя. - Ты глупец! - Потому что слишком мягок с ней? Возможно… Маленький семейный отель. Таких полным-полно повсюду. Хотя район этот не туристический, постояльцев всегда хватало. Я частенько останавливался в таких вот уютных, маленьких, заставленных разномастной мебелью комнатках, когда хотел сбежать из дома. Здесь всегда одинаково пахнет теплом и лёгким, ровным медовым цветом. Он опутывает каждым кусочком ткани, каждой собственноручно вышитой безделушкой, каждым засушенным гербарием в аккуратной рамке. Он манит тебя обещанием лёгкого, наполненного тихими мечтами и грёзами, сна. Это ощущение так приятно, что порой лишь в нём я нахожу спасение. Мы заходим под козырёк, я приоткрываю дверь и впускаю вперёд Кёю. Он медленно движется вперёд, оглядывается, как затравленный зверь, застывает на месте. Впервые вижу его настолько неуверенным, одиноким. Я тоже огляделся. Длинная стойка, вся усыпана танцующей, поблёскивающей пылью. Старые, с помутневшим от времени стеклом, плафоны. Столики с клетчатыми скатёрками и миниатюрными перечницами. Обои в мелкий цветочек, дверь в кухню, из-за которой тянутся соблазнительные ароматы домашнего рагу. За столиками сидят два пожилых джентльмена. Один читает газету, второй ест густой луковый суп, от которого валит пар. За стойкой стоит полная, немолодая уже женщина с волосами, оплетёнными вокруг головы причудливым венком. Смуглое, всё в морщинках улыбчивое лицо обращается к нам. Улыбка сама собой раздвигает узкие губы, глаза обращаются на Хибари. - Добро пожаловать. Желаете снять комнату? – короткий взгляд на меня – Две комнаты? Хибари затравленно молчит. Ему явно не по себе от такого откровенного дружелюбия. Я спешу исправить возникшую неловкость и здороваюсь. - Доброй ночи, сеньора. Мой бедный младший братишка до сих пор боится спать один. Не найдётся ли у вас двойного номера? - О, конечно. Вот за что я люблю людей из таких вот старых районов! У них никогда не возникнет мысль о том, что мы любовники. Они примут за чистую монету всё, что ты скажешь, невзирая на поздний час и явные различия во внешности. Они ещё не отравлены массовой болезнью пренебрежения и надменности. Они ещё умеют верить. Сеньора долго возилась в ящичках секретера, потом выудила из их недр маленький ключ с номером «13». Протянула его мне и тихо добавила: - Может быть, вам ужин принести? У нас как раз сегодня овощное рагу и суп. Я вежливо отказываюсь и тяну Хибари за локоть. Он бы порвал меня на куски за такое обращение в любой день, кроме сегодняшнего. Сегодня я – его последняя опора. Ему очень повезло с выбором друга. У меня хватит гордости, чтобы не использовать это в своих целях. Лестница под нашим общим весом ворчливо скрипела. Мы терпеливо ждали, пока сеньора преодолеет последние каверзные ступени, пока подойдёт к двери, прошуршит связкой ключей и распахнёт простую деревянную дверь, впуская нас обоих в последнее убежище. Пока мы оглядываем комнату, женщина скромно удаляется. В комнате темно и тихо. Чуть шуршат, словно живые, длинные, в пол, шторы цвета спелых каштанов. На подоконнике сиротливо чахнет герань. Её тёмно-зелёная листва вьётся вниз, стекая водопадом чуть не до пола. Длинный стол, зеркало в человеческий рост, старый-старый фен и стул в чехле. К стене прислонилась высокая спинка кровати, устланной свежим, нетронутым покрывалом нежно-лавандового цвета. Рядом с кроватью распахнутая дверь во вторую комнату – зеркальное отображение первой. - Welcome home, Hibari! – даже сейчас, когда у меня едва достаёт сил раздвигать губы, я нахожу внутри себя подобие радости и привычного радушия. Я обвожу приглашающим жестом комнату. Кёя медленно обходит меня, и с едва слышным стоном падает на кровать. Я знаю, что он сейчас чувствует. Я знаю. И позволяю ему ослабить защиту. Ровно настолько, чтобы я смог проникнуть сквозь неё. - До сих пор… - слова даются ему с трудом. Он выталкивает их через силу, по частичкам выуживая из недр сознания. Я не прерываю его исповедь. Стою и жду, – до сих пор жжёт в груди. В голову всякая чушь лезет. Как будто хочу крови. Навязчивое желание: с ним так безумно тяжело бороться. Их слова… их голоса в моей голове. Они сказали, что я опасен. Сказали, что моя жизнь – помеха их гордости. Они будут следить за мной. Я не могу больше… Я сажусь на кровать рядом с ним. Ткань приятно пружинит, облачка пыли взвиваются в воздух и оседают вниз. Я закрываю глаза, заставляя себя как можно полнее ощутить воспоминания. Они текут во мне, ползут заезженной киноплёнкой. Растекаются вместе с кровью и нервно бьют по венам. Я глубоко вздыхаю и начинаю тихо говорить. - Впервые я попал на собрание Совета, так же, как и ты, в шестнадцать. За три с половиной месяца до смерти отца. Он тогда сопровождал меня. Помню, перед дверьми он просил позволения сопровождать меня. Но ему не позволили. Не потому, что запрещено – потому, что хотели унизить. И он был вынужден это принять. Я помню, как и ты, всё в мельчайших подробностях. Образ двенадцати кресел, подобных тронам, вонзились в мою память, отпечатались на черепной коробке и больше трёх лет снились в кошмарах. И ещё – восьмой слева каменный лев. Когда Глава приступил к финальной части, описывая год слежки за мной, я считал каждый завиток на его гриве, лишь бы не слышать его мерзкий голос. Они признали тебя виновным в том, что ты порочишь их гордость. Сказали, что ты опасен. Что тебя нужно посадить в клетку и огладить от законопослушного общества. Мне они сказали то же самое. Я – своевольный одиночка, которого невозможно контролировать. Я опасен для всех их порядков. Я – обуза. Я официально считаюсь опасным и надо мной установлен пожизненный контроль, как над животным в заповеднике. Ты удивлён, да? Он смотрел на меня с совершенным отчаянием. Он видел, видел сейчас во мне того глупого, вольного юнца, которого я так отчаянно прятал ото всех последние годы. Он понимал, что не одинок. - Я, как и ты, едва вытерпел эту пытку. Но сил у меня нашлось лишь на то, чтобы найти достойную жертву. Помню, смотрел на прохожих и видел в детях завтрашних героев криминальных хроник. Стискивал зубы и искал любого, кто позволит мне сорвать злость. И я нашёл его. Потом я множество раз думал о том, что было бы, не выйди я на ту сторону дороги, не увидь я, как избивают какого-то слабого старика. Но раз за разом приходил к выводу, что место главаря тех бандитов занял бы любой другой. Отец не упрекал меня тогда. Никто не упрекал. Никто, кроме меня. Но одно дело убивать ради семьи, в пылу битвы, забываясь мечтой о спокойствии, обменивая чужие жизни на свою. И совсем другое – смотреть человеку в глаза, видя в них отражение дула пистолета. Жать твердой рукой на курок и испытывать наслаждение от убийства. А потом стоять над его могилой и лицемерно говорить рыдающей от горя матери, что соболезнуешь. Я сделал паузу. Всё, всё, что я столько времени отчаянно прятал за сердце, за душу, за отражение в зеркале, лежало обнажённой, кровоточащей массой перед едва знакомым мне мальчишкой. Мальчишкой, который мог убить меня одним неосторожным словом сейчас. Мальчишкой, которого я признал как равного. - Через три месяца умер отец. Официальная версия – инфаркт. Но на самом деле он с самого своего детства считался нестабильным и опасным. Контролировать его, как и тебя, как и меня, Совет не мог. Понимаешь, о чём я? Гордись тем, что они тебе сказали. Не думай, что твои мысли – постыдны. Смирись с ними. Они называют животными всех, кого не могут покорить. Я говорил, не потому, что наболело. Зудело, конечно, где-то над ухом, что пора бы уже выложить все карты на стол. Хоть кому-нибудь рассказать. Напомнить себе, что не все постыдные, чёрные и просто обожжённые воспоминания ещё сданы в архив. Вон, всё как налегке выложил. Но, если честно, я мог бы и продолжать. Молчаливая поддержка иногда значит больше, чем сопливые истории детства. Но это не тот случай. Самое страшное после Совета помимо необычайной жажды убийства – одиночество. Гулкое, неприятно свежее, как ножевая рана, как дырка в черепе. Вроде бы быть её не должно, а залатать не получается. Кажется, что никому и никогда не было так плохо, как тебе сейчас. Что всё, что было до этого: первая несправедливая оплеуха, проигранный бой трое на одного, испытания Реборна и прочее, и прочее – всё такая ерунда, что даже не сравнится! А ведь тот день, по сути, ничем от других таких же не отличался. И убивал я не впервой, и лекции слушал – тоже. Только вот хуже мне ещё никогда не было, и потом не будет. Я был просто обязан насыпать ему на горку своих мои проблемы. Чтобы пустота вдруг заполнилась чужим мусором, как всегда непохожим на свой. То, что случилось после этого, не могло не случиться. И он, и я это понимали. И ничто нас не отвлекало. За окном, где-то там за завесой из падающих листков календаря, за водопадом ледяных секунд, текла Вселенная. Своим ходом, как всегда. Шумели люди, пели птицы. Гудели легковушки, рычали мотоциклы на оживлённом шоссе. Где-то плакал ребёнок, где-то мурлыкала кошка. Где-то там, далеко от нас, было всё это. У нас была лишь тишина. Лишь свет бледными разводами на хрустящих, свежих простынях лавандового цвета. Лишь цвета, меняющие друг друга. Поочерёдно и совершенно хаотично. Наперекор всем планам. Я не хотел его. Не в том пошлом смысле, который преподносит нам мир. Я желал его в другом – более чистом и правильном смысле. Он был тем, чего мне никогда не суждено достигнуть: он был моим прошлым, моей моралью, моей тоской и болью. Я мог его сейчас потерять. Потерять так, как теряют время. Безвозвратно. Он никогда мне не принадлежал. Никогда не будет. Он приносит боль и забирает её. Он не мой. Но я МОГ его потерять. И это пугало. То, что произошло потом, не могло не произойти. ***