Я сыграю тебе реквием

*** Лицо и шея плавятся, как воск под ярким пламенем. Я плотнее зажмуриваю глаза в бессознательной попытке прогнать навязчивое ведение. Не помогает. Теперь припекает макушку, даром что блондин. Но безвыходных ситуаций не бывает. И я натягиваю с головой покрывало. Блаженная темень накрывает меня полностью, и я глубоко зарываюсь в свежие накрахмаленные подушки. Воздух пахнет не так как обычно. Обычно в моей комнате пахнет свежим чёрным кофе со сливками, домашней выпечкой Хайди и гортензиями, которые ещё не иссохли только благодаря стараниям служанок. Да и свет слишком яркий. Я глубоко, прожигая лёгкие воздухом, вдыхаю. И тут же закашливаюсь от шока. Постель определённо пахла страстным сексом и чистейшим чёрным шёлком. Мм, запах волос Кёи… Твою мать! Я резко приподнялся на локтях, сбрасывая с себя одеяло. Через распахнутые шторы сплошным медовым потоком лилось яркое полуденное солнце. На полу, как и полагалось, валялись мои брюки и рубашка. Ноги путались в бледно-лавандовом одеяле. Значит, не сон… Твою мать! Мой крик души услышали только стены. Я в спешном порядке огляделся. Кровать выглядела так, словно на ней долго и с любовью валялись два диких медведя. Собственно, так оно и было. Только роли бурых мишек старательно выполняли я и Хибари. Бардак выглядел впечатляюще. Подушки валялись на полу, простынь смялась, покрывало опуталось вокруг ног канатом. И этот запах… тонкий и тёплый запах его тела. Я со стоном повалился на подушку. В голове так отчаянно ярко вспыхнули самые колоритные видения вчерашней ночи, что я чуть не задохнулся ими. Ароматы, цвета, густые волосы под пальцами, воздуха не хватает, всё душит и зовёт, спину раздирает от твоих рук… Я дышу глубоко и медленно, жадно вбирая в себя по крупицам воспоминания. Особенно в память врезались впечатления. Это было выше моих сил! Но каким-то неуловимым образом мне удалось выдержать до конца. Не сломаться. И не сломать его. Последнее, пожалуй, было важнее. В комнате стынет холодная, отупляющая тишина. Греющая своим вечным чёрным пламенем ночь угасла с первыми лучами восходящего солнца. С завтрашним рассветом умрёт и этот аромат ещё неостывших простынь – единственных свидетельств моего сладкого кошмара. Всё, что согревало эту комнату, исчезло. Растворилось, наверняка, по привычке забыв попрощаться. Я напрягаю слух, хотя знаю, что это бесполезно. Ничего. Никого. Ни в ванной, ни в смежной комнате, которую мы с тобой проигнорировали. Пусто. Глухо и пусто в сердце, которое, по идее, должно сейчас заходиться приступом паники. Но я давно для себя решил, что Облака в клетку не запирают. Так что жалеть было бесполезно. Он принадлежал мне лишь однажды. Этого однозначно мало, чтобы чего-то требовать. Он не мой. Я не его. И границы наших отношений даже после всего этого до конца не ясны. Он мне не любовник. Не пара. Не друг и, однозначно, больше не ученик. Но и не посторонний тоже. Красная нить, я её сейчас чувствовал всем дрожащим, отдохнувшим телом, вела далеко за пределы небольшого номера уютной гостиницы. И, по сути, неважно, знаешь ли ты о её существовании или нет – рано или поздно ниточка дёрнется, притащит меня к тебе. А дальше… посмотрим по обстановке. Я лежу на смятых простынях, с комфортом заложив руки за голову. С закрытыми глазами. Заново переживая то чувство, когда цвета и температура зашкаливают за допустимые пределы, а бушующее цунами крика и наслаждения слизывает остатки сознания, выкидывая тебя на другую сторону то ли кровати, то ли целой планеты. Непередаваемое ощущение. И, если Кёя испытал меньше, я обязан ему астрономическую неустойку. В окна бьёт яркий свет. В мыслях – тишина. Мелким зудом по слуху. Вибрация где-то под подушкой. Приглушённый звук скрипок на секунду замер, чтобы разразиться басами тяжёлого рока. Я порылся под подушкой и нарыл телефон. Честно, я бы очень удивился, если бы мне никто сегодня не позвонил. Босс я или нет, в конце концов? Отвечать не хотелось, но я покорно нажал кнопку принятия вызова. - Да, Ромарио? Его хриплый, взволнованный голос прорывается из трубки наружу. Я слушаю, зачем-то киваю. Сообразив, что он не видит сей понимающий жест, покорно хмыкаю в трубку. Свинцовая тяжесть сковывает мышцы. Отупляющий эффект ночи медленно проходит, и голова начинает немилосердно трещать, как после хорошей пьянки. Он коротко докладывает, задаёт какие-то несущественные вопросы. Я не в состоянии лгать и говорю тихо: -Давай потом, а? Мне сейчас не до этого. Не дожидаясь ответа, нажимаю сброс и откидываю телефон в сторону. Грубо, конечно, но иногда проще сказать правду, чем что-то выдумывать, прятаться за каркасами стандартных ответов. Может, волноваться будут меньше, хотя бы раз? Рука обессилено падает вслед за телефоном. Странное опустошение накатывает и щекочет нервы. Я, неожиданно даже для самого себя, начинаю хохотать. Громко, в голос, в ответ на презрительное молчание потолка и всего мира. Представляя, как Хибари шёл домой в рубашке без пуговиц, как оправдывался и прятал взгляд или презрительно молчал, я захлёбываюсь пьяным смехом с оттенком отчаяния. Но истерика стихает, так и не успев набрать оборотов. Плевать. Я и не такое переживал. Всё вышло лучше некуда: он сломал себя, сломал меня. Вытянул свой билет, отчитался и с чистой душой уехал в Японию вместе с другими Хранителями. Повторюсь ещё раз: он не мой. И, после того, как сгинет в притоке свежего, горячего воздуха сицилийских улиц аромат его тела, я снова начну думать, что он мне никогда и не принадлежал. Я уже начинаю в этом сомневаться. Я выхожу из номера через полтора часа, гладко причёсанный, свежий после душа, невозмутимо готовый распрямить плечи и высоко держать голову. Всё правильно! Так и надо. Я был бы полнейшим ничтожеством, если бы позволил этому взволновать меня дольше, чем на час. Хибари сам бы дал мне затрещину за такое слабоволие. Небрежно накинутый на плечи пиджак, гордая походка, равнодушный взгляд – вроде всё готово. Сидит, как влитое. Дверь с надломленным стуком захлопывается за моей спиной. Там, в маленькой комнате, останутся мои секреты. Секреты, которые будешь хранить ты. Латунная табличка с номером «13». Кто-то склонен приписывать ему мистическую, нездоровую силу. Для меня же это просто натуральное число без особого смысла. Не хуже и не лучше других. Ключ приятно греет ладонь. Я закрываю дверь и спускаюсь по лестнице. Вчера она казалась раз в десять длиннее. Может быть потому, что я держал твою руку? Я с удовольствием позавтракал в холле этой чудесной гостиницы свежим кофе, яичницей и салатом, дожидаясь свою машину. Потом, когда Ромарио сказал, что будет ждать меня у рынка, поблагодарил столь радушную хозяйку, пообещал как-нибудь зайти и пошёл по заполненным улочкам в сторону фруктового рынка. Там мне неожиданно попался вчерашний знакомый в синей кепочке. Голодный, ещё более незаметный и странный, чем вчера, мальчик пытался незаметно стянуть яблоко с лотка, но каждый раз получал отпор в виде крепкого удара по голове. Судя по всему, он был у Элизы вроде живой игрушки, и после вчерашнего задания она его попросту здесь забыла, как забывают жестокие дети ненужные куклы на детской площадке. Я аккуратно подкрался к нему сзади и бережно, дабы окончательно не напугать, взял за плечи. Мальчик, конечно, попытался снова сбежать, но теперь я был абсолютно к этому готов. Он, в конце концов, не виноват в том, какой оборот порой принимают взрослые игры. Так что логично было бы сделать ему небольшой подарок за то, как честно и искренне он пытался выжить в жестоком мире мафиози. Подарить ему иную, полную нормальных детских развлечений и лишённую постоянной ломки, жизнь. Крепко держа его за руку, я вёл его по бесконечным рядам торговых прилавков. Мальчик, очевидно, осознав тщетность своих хилых попыток, окончательно перестал вырываться и покорно жевал большое красное яблоко. Я жевал второе. Захлопывая за собой дверь машины, я не испытывал никакого чувства горького разочарования. Руку, как ни странно, грела крепкая, бесконечно длинная нить. В кармане пиджака зазвонил призывно телефон. Незнакомый номер. Я поднёс трубку к уху и тихо, чтобы не насторожить мальчика на соседнем сиденье, позвал: -Алло? Молчание. Ровная тишина. Я посмотрел на экран. 14.47. То самое время. Но теперь я знал, что нужно сказать, чтобы заставить тишину стать более значимой, более терпкой. Конечно, мой собеседник молчал. Я не сдержал довольную улыбку и коротко бросил в трубку: -И не надейся, что сбежал от меня, котик! И сбросил вызов. Пробегаясь пальцами по холодному экрану телефона, я думал, что ещё нескоро забуду это «маленькое итальянское приключение», однако, как это всегда и бывает, стоило включить зажигание, как ровная повседневная жизнь вытеснила из памяти всё, что секунду назад казалось таким важным. Я знал, что это далеко не конец и был абсолютно готов на новую авантюру… *** Flashback в ТУ ночь. Мысленно я ликовал. Я мог гордиться собой, ведь я не просто хотел быть сумасшедшим. Я им был! Вполне натурально сходил с ума от невозможного желания: обладать и принадлежать. Две невозможные грани. Анти-математический предел, стремящийся к бесконечности. Я мог едва ли не с гордостью кричать, что сегодня я – буйно помешанный. Но почему-то кричать об этом не особо хотелось. Более того, отвлекаться от основного действа не было вообще никакой возможности. И по вине Хибари мой рот был постоянно чем-то занят. О том, ЧЕМ КОНКРЕТНО, лучше даже не упоминать. Самое смешное было в том, что Хибари думал точно так же. Он знал то же, что и я. Он жил теми же вздохами, дышал той же обречённостью. Он был рядом. И одновременно, как никогда далеко. Повторюсь, он мне никогда не принадлежал. Он никогда не был моим. И именно поэтому я мог позволить себе всё, что угодно. Нашим единственным взаимным обязательством было подарить друг другу наслаждение. Бесстыдное и аморальное – неважно. Важно то, как это сделать. Мы не знали друг о друге совершенно ничего – и одновременно слишком много. Интуитивно настораживались от малейших звуков, но, ведомые инстинктами, упрямо двигались вперёд. Ведь только так – с закрытыми глазами, отдавшись полностью – падают в бездну. Сине-чёрную, манящую обещанием вечного покоя, темноту. Наши губы соприкасались, мимолётно, быстро, едва задевая чувствительные рецепторы. Горячее, влажное дыхание заполняло пространство между нами. Я чувствовал в нём предвкушение, ожидание. И сам отчаянно желал того же. Лёгкое поддразнивание было невыносимо. Мне до стона, до крика, до ненависти хотелось поскорее насладиться – вдоволь и навсегда – этими губами. Но торопиться не хотелось. И я бессильно сжимал в руках хрустящее, свежее покрывало. Я сминал его губы, скользил по ним языком, надавливая на затылок. Я подчинял его своей воле и одновременно, до невозможности откровенно, попадал в его власть сам. Но очевидное доминирование с моей стороны его откровенно взбесило. Его глаза наполнились злостью и страстью. В какой-то момент мне кажется, что первое пересиливает, но это настолько заводит, что я лишь сильнее бешу его. Возбуждая все свои инстинкты. Гуляя по канату, протянутому над многоэтажками и небоскрёбами. Я представлял себе, что он будет сопротивляться. Или лежать прекрасной восковой куклой, медленно млея от моей наглой ласки. Я привычно отдавал себе ведущую роль. Но, естественно, клише моему Хибари было незнакомо. Он просто не умел быть банальным. И быстро перехватил инициативу, что я ему, признаться, с удовольствием позволил. Язык мазнул по уголку губ, скользнул мне в рот и играючи принялся ласкать мой язык. Я ошарашено смотрел на Хибари, он отвечал мне наглым самодовольным взглядом и, уже освоившись, принялся ласкать так, что я почувствовал, как звереет моя натура. Он вообще отдаёт себе отчёт, что я вот-вот потеряю контроль и над ним, и над особо прыткой частью своего тела? Его вообще колышет, что нельзя в клетке со зверем так эротично изображать кусок свежего мяса? А, плевать. Он поплатится за такой откровенный вызов! Мелкий паршивец! Он закусывает мои губы, и я слетаю с катушек. Ни с кем не целовался, значит? А я повёлся… Моя ярость проступает сквозь прикосновения и, уже ни черта не соображая, я дёргаю его за талию на себя, заставляя приблизиться. Врываюсь в его рот, терзаю губы языком, наклоняя назад, заставляя прогибаться. Нагло хватаю за бедро и непослушными пальцами расстёгиваю ремень. Его язык на моём языке. Мне сносит крышу. Никаких утончённых ласк и долгих прелюдий. Мне сейчас не до этого. Чёрная ночь за окном – чёрная ночь в его волосах. Слепящие искры на стекле – как в моих глазах. Я доказываю. Доказываю ему, что это не случайность, не алкоголь и не обстоятельства – это моё желание. Я терзаю его губы, его тело, его брюки, потом рубашку. Знали б вы, как чертовски неудобно расстёгивать эти глупые пуговицы одной рукой! Воистину дьявольское изобретение. Вконец взбесившись, резко дёргаю ткань на себя. Пуговицы с негромким звяканьем рассыпаются по полу, его рубашка распахивается, обнажая грудь. Взгляд Кёи становится угрожающим. - Я забью тебя до смерти. Чёрт, как сексуально звучит его голос. Хриплый, низкий, соблазняющий. В нём звучит угроза. Самая желанная в эти минуты. - О да, Кёя. Сегодня я позволю тебе всё, - голос меня подводит и то, что должно быть сказано с усмешкой, звучит как мольба о новой, более чувственной и жестокой пытке. Я отрываюсь на мгновения от сладостно горящих губ и заворожено наблюдаю за тем, как ползёт, утончённо лаская, обнимая, грубая ткань по плавному изгибу ключиц, вниз к животу. Хищно слежу за тем, как обвивает тугая, непослушная, царапающая руки ткань роскошное тело Кёи. Я скольжу взглядом по изгибу плеча, торсу, узкой полоске белья над брюками. Хибари прекрасен странной красотой. Чисто мужской, но для мужчин. Невероятно дикой и гибкой, как у кошки, но совершенно не похожей на женскую. Он был соблазнительно хорош, и всё моё естество сейчас кричало диким зверем: «Возьми его. Возьми». «Хочу». Я на секунду смежил веки, восстанавливая безнадёжно сорванное дыхание. Не сорваться. Только не сорваться. Потерпеть ещё немного. Ровно столько, чтобы получить истинное удовольствие от этой увертюры. Открывая глаза, я уже совершенно спокоен. Черта-с два я потеряю голову в такой момент! Я нагло ухмыляюсь, смотрю Кёе прямо в глаза. Он умело скрывает недоумение и опаску. Хочу его поцеловать. Немедленно! Грубо впиться в губы и заставить стонать от возбуждения. Этого мне хочется сейчас больше всего. Но, вместо этого, я хищно приближаюсь к нему; задевая кончиком языка ключицу, веду влажную дорожку, облизывая шею и, вдыхая полной грудью терпкий аромат кожи, ловлю губами мочку уха. Он не позволяет себе дрожать, но напряжение и чёрный, кипящий смолой, взгляд выдаёт его с головой. Нравится, мой мальчик? А уж мне-то… одного твоего выдоха мне в волосы хватает, чтобы демоны начали драть мне грудь, настойчиво умоляя сию секунду повалить тебя назад, на девственно-чистое покрывало. Надо же хоть как-то отомстить тебе за такое откровенное соблазнение. Прохожусь ещё влажным языком по краснеющему ушку и тихо, наполняя его сознание своим ядом, говорю: -Раздень меня, Кёя. Его имя таяло на языке, желание тугой пружиной вонзилось в живот, стоило лишь представить, как его руки начнут долгую пытку ожиданием. Но покрасневшее ушко и явственная дрожь стоили того. Он замешкался. Всего лишь на секунду, словно бы для того, чтобы доставить мне ещё больше удовольствия. А потом резко повернулся: я едва успел уловить это движение. Хлестнул меня волосами, словно пощёчиной за непозволительную наглость. Неуловимым кошачьим движением выгнулся в моих руках, ластясь к живому телу. - Как хочешь. Чёрт, как же развратно звучит его голос! Ни единой нотки страха, недоверия или ненавистного притворства . Он не лжёт. В отличие от тех пустых людишек, с которыми я спал раньше, он никогда не лжёт. Я чувствую в этом голосе, в бархатных интонациях настоящий вызов. Мне знаком этот самоуверенный взгляд, знаком этот всепоглощающий аромат наслаждения. Но его пальцы, так аккуратно и ненавязчиво скользящие по плотной ткани брюк, мне пока незнакомы. И ощущение удавки на горле, жар во всём теле, дикое стремление немедленно впиться в чуть раскрытые губы – вот это для меня впервые. Порхающими, уверенными движениями Хибари разделывается с моей рубашкой. Чёртов педант не знает спешки и, вместо того, чтобы растерзать этот хлам, бережно складывает его на спинку кровати. Стоит ли упоминать, как бесит меня такое относительное спокойствие? Лично я, лично сейчас, готов рвать и метать, готов до потери сознания целоваться, готов к таким пошлостям, о которых никогда раньше и не помышлял… А он тут затягивает! Но я молчу. Так как эту игру предложил я сам, то и останавливать её не имею права. Только не так. Только не с ним. Хибари ни на секунду не колеблется. Лишь медлит, непозволительно медлит, до предела растягивая удовольствие пыткой. Мне кажется, я схожу с ума. Верх и низ теряются, звуки оглушают, а стыд ворчливо прячется под палас, когда его рука на секунду – на короткий миг – проскальзывает вдоль полоски белья. Это небрежное, случайное движение сродни муке, превращает меня в дикого зверя. Я дышу глубоко, пытаясь прогнать наваждение, но он, этот чёртов девственник с ненормальным стремлением к истязаниям, заинтересовавшись реакцией моего тела, повторяет движение. И я падаю. Хватаю его за руку, тяну на себя, заставляя упасть. Ведь падать вместе гораздо приятнее. Ты явно недоволен. Грубостью ли, или тем, как я прервал твои забавные игры с моим телом – взгляд становится темнее и гуще. Но губы… губы, словно приглашая, раскрываются для меня, и тёплое, влажное дыхание накрывает моё лицо. Чёрт. Мы целуемся страстно, не прерываясь, выпивая дыхание до последнего вздоха. Болезненное возбуждение будит во мне такую дикость, что всё остальное летит в пустоту. Я грубо стаскиваю брюки прямо вместе с нижним бельём, отшвыриваю их в сторону и мгновенно забываю. Вот оно! Готовое, обнажённое, жаждущее тело подо мной. Его невозможно не желать, не хотеть. Замираю и любуюсь этим великолепным скульптурным изваянием. Лунный свет, разбавленный мглой помещения, льётся на тонкий шёлк кожи, застревает в волосах, любовно ласкает точёные скулы. Будь я чуть более терпеливым и сдержанным, то удвоил бы удовольствие долгой, мучительной прелюдией. Я бы медленно раздевал его, ласкал чувствительные точки, целовал медленно и нежно мягкие сладкие губы, водил языком по всему его телу… Но я не мог, не хотел ждать. Я жаждал обладать им, властвовать. Чувствовать. Жажда только нарастает, и поцелуи не могут её утолить. Вокруг всё плавится, изгибается и рвётся под давлением, я давно лечу в несоизмеримо глубокую пропасть. Контроль безвозвратно утерян, чувства, горькие, горячие, рвутся наружу. Я задыхаюсь. Мне жарко и больно. Изнутри тлеет моя уверенность. Сейчас никаких шуток. Никаких поддавков. Никаких игрушек. Он не ребёнок. А сейчас он станет моим любовником. Языком по шее. Слизывая аромат жара и желания, терпкий, возбуждающе знакомый. Я дышу и задыхаюсь: воздуха нет. Есть концентрированное удовольствие. - Кёя, я хочу тебя. Сейчас же. В его глазах загорается что-то. Что-то такое, отчего мне становится ещё больнее и слаще одновременно. Электрические искры, бурный ультрафиолет легчайшими токами проскальзывает по его телу и рвётся через пальцы в моё тело, в душу. Я чувствую. Я чувствую это безумство. Сумасшествие. Я чувствую и напитываюсь этим ощущением свободы и беззакония. Непередаваемое ощущение. Если бы я мог – я бы подарил его ему. Всё это время… всю эту жизнь… я искал то, чего не существовало в принципе: покой, чистоту, тишину. И не находил ничего. До этого момента. Жёстко, безапелляционно впиваюсь в губы. Так хочется отплатить за эти порочно-блаженные секунды. Если бы я мог, если бы я только умел дарить нежность… Но я не могу. Не сейчас, когда жажда и боль от невозможности обладания душит меня, рвёт на куски. Только не сейчас! Поцелуи кипящим маслом льются на кожу. Я уже ни черта не соображаю. Белые вспышки мелькают в голове, сумасшедшая карусель катит вперёд. Хибари дышит прерывисто, поверхностно. Сжигая отведённый на двоих кислород. Мы сейчас так похожи. Одинаково возбуждены. Идентично беспардонны. Я тяну его руку к себе. Уверенно кусаю плечо, одновременно скользя пальцами. Ниже. Ниже. И ниже. Горячо. Его член пульсирует в моей ладони. Его рваные, смазанные движения сводят меня с ума. Я почти теряю сознание. Он сопротивляется наслаждению, причиняя себе боль. Я двигаю рукой быстрее. Она вся в смазке. Давай же, Кёя. Покажи мне себя таким, каким хочешь. Обнажённым, готовым, мокрым. Вызывающе прекрасным. Он сопротивляется и кусает до крови губы. Красный цвет бесподобно контрастирует с нарочитой бледностью кожи. Я слизываю солёную, со стальным привкусом влагу, успокаивающе целую. Теперь он кусает мои губы. Крупицы боли делают наслаждение ещё более острым, фееричным. Я надавливаю на головку, обвожу пальцами по центру – и задыхаюсь его стонами. Он стонет тихо, проникновенно, почти жалобно. Умоляя отпустить и взять себя одновременно. Он терзает мой член неаккуратными, резкими движениями. Его бёдра, против воли, трутся о мои. Он, словно гулящая кошка, бесстыдно предлагает мне себя. Кёя умеет доставить наслаждение. Такому не научишься: эти безыскусные стоны и невинные, но безумно развратные движения только на уровне инстинктов. В противном случае от них тянет фальшью. Он не похож на ноющую, смущающуюся девственницу, на опытную, слишком сладострастную куртизанку, на жертву насильника. Он живёт, дышит той же ночью, разделяя со мной всё: и боль, и удовольствие. Я даю ему короткую передышку. Влажно целую крепкую, судорожно вздымающуюся грудь, вожу бесполезные узоры языком по животу. На секунду застываю. И проникаю влажными, в прозрачной смазке, пальцами в узкое, горячее тело. Кёя не кричит. Мгновенно подхватывает волну наслаждения и бьётся в ней. Глотает боль, как самое желанное блаженство. Он уже готов. Он уже жаждет напиться вдоволь этой агонии. Он хочет меня. - Кёя. Его имя тает между нами. Губы задевают друг друга. Его руки на моих плечах. Тянутся к горлу. Ложатся на кожу и давят. Я задыхаюсь. Он не хочет, чтобы я произносил его имя. Он не хочет, чтобы я жил. Он ненавидит меня так яростно, что путает это с любовью. Или страстью. Я позволяю его горячим пальцам сжаться. Но взамен требую, вырываю долгожданный, тёплый, нежный поцелуй. Непослушными губами целую приоткрытый рот, глотаю его дыхание, впиваюсь пальцами в угольно-чёрные пряди. Я поднимаю его за бёдра и медленно, уверенно направляю на себя. Девственное тело было горячим и до невозможности узким. Я закусил губу. Жар, охвативший меня, был слишком силён, чтобы просто так его выдерживать. Мне нужна была доза. И я искал её в его коже и глазах. Теперь забывался не только я. Он выгнулся до хруста в костях, отдаляясь от меня, раскрываясь, ломая себя от боли. С открытыми глазами. Ловя истерзанными липкими от крови губами прохладный воздух. Боль, похожая на чистейшее удовольствие, опутывала нас. - Кёя. Его имя. Короткое, броское. Неправдоподобно соскользнуло с губ, как бретелька с обнажённого плеча. Я не двигался. Замер. Остановился и даже не дышал, заворожённый видом Хибари. Он был, как никогда порочен, исключительно прекрасен, великолепен. Он был моим. Единожды. И навсегда. Его бёдра охватывали моё тело, его руки сцепились за спиной, безбожно раня, сжимая, передавая сквозь кожу частичку своей обречённости. Это было великолепно. Ни секс, ни хорошая драка и не дорогое вино – ничто не могло сравниться с тем ощущением полного растворения, испепеляющего жара, отчаяния. Я испытывал всё это одновременно, впитывая, всматриваясь, влюбляясь снова и снова в эту бесконечную тьму. Я дышал ароматом его волос. Жил его болью. Создавал невесомость вокруг наших тесно сплетенных тел. Я знал одно: это не любовь. Не то чистое, трепещущее чувство, отдающее сладостным ароматом сакуры. Мы причиняем друг другу боль. Пока нельзя иначе. Ведь мы не принадлежим друг другу. Я – часть мира за границами понимания, он – часть общей Вселенной. Это не похоть тоже. Это страсть, чистейшая, как афганский героин. Это сила, растекающаяся по венам. Это просто судорожное ненормальное влечение. Мне хочется кричать, что я ждал его так долго! Кёя с трудом себя сдерживал. Боль. И наслаждение. Не представляю, что он, такой гордый, испытывал сейчас, так бесстыдно завися от каждого моего движения. Он сжимался вокруг меня, не в силах подавить судороги. Он рвался и метался. Я терпел долгие минуты, когда он сможет привыкнуть к этому. Но боль и томительное ожидание подстёгивали. Его влажный член тёрся о мой живот. Я снова не выдержал, впился в губы, влажно лаская языком. И начал двигаться. Каждый толчок – наслаждение и крик. Уже не понимаю, кто из нас кричит, а кто – шепчет. В ушах звенит. Движение. Влажная кожа. Трение. Сине-чёрные искры адреналина. Афродизиак, размазанный по коже. Глубокий поцелуй; воздуха не хватает. Контроль теряется где-то за пределами, простыня обматывается вокруг ног. Хибари прижимает свою голову ко мне, пряча глаза. Он невозможно хорош. Невозможно прекрасен. - Я хочу тебя, Кёя. Хочу. Волны становятся выше. Вода кидает нас из стороны в сторону, каждый толчок отзывается ноющей болью во всём теле. Приближается тот момент, когда проще умереть, чем испытать наслаждение. Я ни черта не соображаю. Держу худую талию в руках, насаживая на себя. Впитывая в себя. - Быстрее. Голос Хибари неконтролируемо срывается на стоны. Я насаживаю его на себя, грубо, страстно. Ласкаю худое горячее тело. Волны выше… они вот-вот выплеснут нас за грань. Мысли и движения абсолютно хаотичны. Меня колотит от накатывающего наслаждения. Меня накрывает с головой. В ушах звенит. Тело бьётся в дикой конвульсии. Я уже не сдерживаюсь и стону прямо в рот Кёе. Его уносит следом. Кёя рвётся прочь, выскальзывает из моих ослабевших рук и падает на измятое покрывало. Его грудь вздымается, как кузнечные мехи, пальцы дрожат, губы истерзаны и кровоточат. Он рассеянно слизывает кровь, сглатывает, не глядя на меня. Я не знаю, что сказать. Да он ничего и не ждёт. Медленно, постепенно приходит в себя от первого в жизни оргазма. Ресницы дрожат, румянец возбуждения ещё тлеет на щеках. Я, двигаясь с трудом, укрываю его лёгким покрывалом. Мало ли, вдруг простудится. А через мгновения меня накрывает совсем иная темнота, ровная и гладкая, как поверхность моря в штиль… End of flashback