Вечное цветение под красным небом

«Сердце мое, я так и не смог понять, где для меня в этом мире есть тихая гавань, чтобы дождаться там новой встречи с тобой. Куда ни приткнусь — от тоски не укрыться, и так тяжело в груди, будто ношу внутри гранитную глыбу. Пытаюсь, как ты сказал, "просто жить", наполняя себя чужими историями, игнорируя эту тоску, как поступают все сильные. Только мы оба с тобой не учли, что я у тебя совсем не сильный».

* * *

Я не планировал оставаться в Киото более чем на несколько недель, но последняя из моих историй растянулась почти на четверть года. Впервые довелось увидеть этот город в середине апреля: я едва успел полюбоваться угасающими вздохами цветущей вишни и нежно-розовыми коврами лепестков, в грациозном умиротворении плывущих по поверхности каналов то ли в сторону озера Бива, то ли от него. После жаркого, влажного Пхукета утренний прохладный воздух в Кансайском аэропорту наполнил легкие радостной свежестью, от которой я так давно отвык. Тогда я еще не подозревал, что свежесть эта обернется судорожными предрассветными заворачиваниями в три одеяла и хронической недолеченной простудой длиною в весь ближайший месяц. Древний город завораживал своей аутентичной, минималистической элегантностью, в которой после нарядного, яркого юго-востока мне виделась поначалу скупость, а затем изысканная сдержанность. Я избегал широких улиц, туристических троп и скоплений иностранцев, блуждая с камерой наперевес по незнакомым переулкам и стараясь влиться в эту удивительную атмосферу размеренно текущего времени, где каждой минуте дня есть свое назначение. Но особенно глубоко прочувствовать ее получилось, как это ни удивительно, в доме, где я остановился. Старая традиционная постройка в два с половиной этажа, продуваемая всеми апрельскими ветрами, сырая от дождей и плохо держащая тепло, располагалась в нескольких минутах ходьбы от железнодорожной станции Хиейзан-Сакамото, буквально в двух шагах от одного из синтоистских храмов. Из окон ее можно было лицезреть захватывающую дух озерную панораму. Хозяин дома, пожилой мужчина с аккуратной бородкой по имени Синъитиро Ито (я сразу же взял манеру звать его Ито-сан, не совершая позорных попыток изящно произнести личное имя), при встрече бесконечными поклонами довел меня до боли в пояснице в старании проявить ответную учтивость. Он прекрасно владел английским — насколько я мог судить со своими скудными языковыми познаниями, — был терпелив и доброжелателен, говорил медленно и степенно, словно быструю речь считал неприличной, и в то же время тщательно обдумывал каждое свое высказывание. На первом этаже он держал лавку, в которой помимо обычного набора всевозможных местечковых сувениров можно было попробовать традиционные сладости вроде рыбок «тайаки» или рисовых шариков «моти». На втором располагалась жилая зона: его собственная скромная комнатка, небольшая кухня и универсальное помещение — нечто среднее между гостиной и кабинетом. Третий полуэтаж, напоминающий мансарду, был отдан в мое распоряжение за более чем скромную плату (которую, к слову, впоследствии Ито-сан несколько раз отказывался брать, мотивируя это тем, что я помогал ему с делами в магазине). Слушая внимательно ознакомительный рассказ об окрестных красотах, я украдкой всматривался в его необыкновенные черты: узкое лицо казалось слишком рельефным для японца, собранные в тугой пучок, серебристые от седины волосы на концах нетипично завивались, а темные, живые глаза под четкой линией изогнутых бровей ярко выделялись на довольно бледной коже. Я несколько раз погружался в себя, продолжая рассеянно кивать в ответ на его реплики, и размышлял о том, что Ито-сан в молодости был очень привлекательным мужчиной. Да и время к его наружности отнеслось с уважением, придало ей благородства. Еще в первый день знакомства я приметил в его гостиной короткий меч на подставке, возвышении, напоминающем небольшой алтарь. Ножны были украшены по одному краю тонким серебристым орнаментом, а рукоять оплетена мягкими кожаными ремешками. Меч этот производил впечатление иное, нежели другие катаны, что я успел повидать в туристических и тематических магазинах. Невооруженным глазом можно было заметить, как бережно относится к нему хозяин, но, несмотря на это, едва различимые отметины, потерторсти и перемены в цвете рассказали бы даже такому дилетанту, как я, что перед ним отнюдь не сувенир, а настоящий антикварный спутник воина, не раз показавший себя в бою. Я предположил тогда, что Ито-сан вполне мог бы оказаться потомком какого-нибудь древнего самурайского рода, сохранившего семейную реликвию. Это могло также объяснить его интересное лицо: еще перед отъездом в Японию я где-то читал, что военное сословие этой страны в былые времена отличалось от крестьянского по фенотипу в пользу более рельефных, «европейских» черт. Помимо катаны на алтаре стояли две черно-белые фотографии, маленькая статуэтка Будды, подставка для ароматических палочек в виде пиалы с песком и неизвестный мне белый цветок в горшке. По вечерам Ито-сан часто звал меня вниз, в эту комнату, приглашая на угощение к маленькому столику, у которого поначалу мы сидели на коленях. Я выдерживал в такой позе около получаса, стараясь игнорировать затекающие ноги, но после пары чашек сакэ проницательный хозяин устраивался по-турецки, и я с облегчением следовал его примеру. Мы рассказывали друг другу о культуре своих стран, делились историями из жизни, порой откровенно сплетничали и смеялись, и мне бесконечно льстило ощущение, что этот почтенный человек так открыто наслаждается моей компанией. — У меня был план посетить Австралию, — в один из таких вечеров признался я, наблюдая, как он набивает табаком свою маленькую курительную трубку. — Но не слишком продуманный. Оказалось, туда необходима виза, а получить ее не так просто, представляете. Уже почти билеты купил, а тут отказ, — я вздохнул разочарованно, но почти сразу продолжил. — А потом обнаружил неожиданно, что с этого года Япония фактически отменила визы для туристов, и решил, что это знак свыше. Сначала собирался лететь в Токио, стал искать жилье, а там такие цены... — Да, это ведь Токио, — кивнул Ито-сан, затянувшись и осторожно выпустив дым в сторону распахнутого навстречу озеру окна. — Я родился там и рос недолгое время. Но сейчас он совсем другой. Да, столько всего изменилось. Этот город воскрешает давно успокоенные чувства. Добрые и не слишком. Старые воспоминания... Старик замолчал и снова затянулся, устремив взгляд в озерную даль, а я замер и приготовился к продолжению рассказа, захваченный таким нетипично эмоциональным началом. Однако, выдохнув новую порцию белого тумана, он неожиданно сменил тему и с упоением взялся травить анекдотического характера истории о выходках местных туристов.

* * *

Спустя всего неделю мы снова сидели на подушках у маленького столика, на котором были теперь разложены разного периода фотографии, черно-белые и цветные, постановочные и случайные, полные жизни. После всего, что я слышал о жителях этой страны, никак не ожидал, что один из них так быстро и легко согласится впустить меня не только в свой дом, но и в такие личные пространства, как рассказы о собственных приключениях, жизненном опыте и даже семейной истории. — Вот моя невестка с внуками, — рассказывал Ито-сан об одном из снимков с нескрываемой нежностью в голосе. — Жена второго сына, порядочная девушка из достойной семьи, воспитанная, с образованием. Молодцы эти двое, сразу о семье подумали, и вот, погляди, какие замечательные мальчишки получились. Старший уже ходит в школу, ответственный ученик, все учителя довольны. Младший в этом году тоже пойдет, шебутной, но сообразительный, доброе сердце, — он аккуратно взял еще несколько фотографий. — А вот старший сын с невестой. Они все никак не решатся на серьезные шаги, говорят — отец, не дави на нас, мы еще молодые, хотим мир посмотреть, денег заработать для семьи. Собираются в Токио переезжать, говорят, там возможности, перспективы... а дома-то всегда очаг теплее. Люди на снимках неизменно улыбались, рождая внутри у меня светлое чувство, будто все в этой семье воспитывались во взаимной любви, теплоте и заботе. О своей супруге старик также говорил с большим почтением и ласковыми искорками в глазах, и после нескольких придающих смелости чашек сакэ я решился попробовать расспросить его об «алтаре», уцепившись за эту ниточку. — Скажите, Ито-сан, а женщина на фото позади вас, рядом с цветком, — это ваша жена? — спросил я, стараясь скрыть откровенное любопытство в голосе. — Нет-нет, — махнул рукой старик, мягко улыбнувшись. — Моя хозяйка живет в городе, с внуками время проводит, невестке помогает. Они и меня зовут перебраться в Киото, но куда я там? Места и так немного, да и кто будет за лавкой смотреть... — А кто же тогда позади вас? — настоял я. — Матушка моя, — он потянулся за фотографией и аккуратно передал ее мне. На снимке, скромно опустив взгляд, стояла одетая в праздничную одежду миловидная девушка с зонтиком в руках, на вид не более двадцати с небольшим лет. Лицо ее было типично азиатским, аккуратным, гладким и круглым, и с сыном в чертах были схожи только глаза. — Добрая женщина, но болезненная, умерла совсем молодой, и сорока не было. — А рядом, на другой фотографии — это отец? Ито-сан вздохнул, молча вернул портрет матери на место и задумчиво взял в руки изображение, на котором была запечатлена пара похожих, будто близкие родственники, мужчин: один совсем молодой, изо всех сил старающийся выглядеть старше — суровым выражением лица и прямой спиной, но веселые огоньки в глазах выдавали в нем юношеский задор; второму, вероятно, шел четвертый десяток, на лице его застыла спокойная, доброжелательная улыбка. Оба были одеты в одинаковые традиционные наряды. — Это Мацуда Кейтаси-сама и его сын Рюдзи, — с едва уловимым оттенком печали сказал Ито-сан. — Достойнейший человек, которому я обязан всем, что имею. Он происходил из древнего, очень уважаемого рода, глубоко образованный человек, воспитан в строгих традициях... и в них же растил сына, — приподнявшись и встав перед алтарем на колени, Ито-сан двумя руками бережно снял с подставки катану и повернулся, чтобы передать ее мне. — Это один из мечей, перешедший к нему через многие поколения. С трепетом в груди я принял от него оружие, восхищенно разглядывая изящный узор на ножнах и сложный рисунок круглой гарды. Под кожаными ремешками на рукояти тоже имелась выпуклая декоративная деталь серебристого цвета, изображающая какое-то животное — не то лисицу, не то барсука. — Он был самураем? — поинтересовался я, слегка вытянув из ножен клинок. — Я слышал, только самураи могли носить две катаны. — Да, действительно, было принято носить катану и вакидзаси, короткий меч, который сейчас у тебя в руках, — поправил меня Ито-сан. — И да, он им был. Ты, вероятно, мог слышать, что еще в XIX веке, после реставрации Мейдзи, сословие самураев существовать формально перестало. Но традиции не забывались, а семьи с прочными устоями чтили свою историю. По своему духу он безусловно им был. Вернув меч в ножны, я с легким поклоном протянул его обратно хозяину, затем взял в руки фотографию Мацуды, чтобы разглядеть тщательнее. Определенно при встрече этот человек вызвал бы во мне глубокую симпатию. Помимо контекста весомости, в который его поместил рассказ старика, мужчина был, без сомнения, красивым — во всяком случае, в рамках моего европейского восприятия: мягкая, будто растушеванная линия бровей, темные, четко-очерченные, полные губы, высокие скулы, аккуратно собранные на затылке волосы... и очень открытый, ясный, проницательный взгляд. — Это фото, скорее всего, было сделано еще до войны или в самом начале, — снова заговорил Ито-сан, вернув меч на место и присев рядом со мной. — За несколько лет до того, как Рюдзи вступил в ряды камикадзе. И, конечно же, погиб. Разбился сам и разбил сердце отцу. Полагаю, я противоречу сам себе, ведь кодекс бусидо говорит о презрении к смерти и чести пасть в бою... но когда это твой ребенок, смириться невозможно, — он глубоко вздохнул и замолчал на пару минут. Я не решался прервать тишину, молча разглядывая старую фотографию, и вскоре, оправдав мои ожидания, он продолжил: — Быть строгим к себе часто бывает гораздо легче, чем требовать этого от себя по отношению к другим. Особенно к тем, кого мы любим и так боимся потерять. Ты не жалеешь себя, кидаясь в бой, твои мысли заняты грандиозными идеями. Но когда ты наблюдаешь близкого на волоске от гибели или гибнущим — ты раз за разом умираешь вместе с ним. Умираешь и живешь дальше, и так каждый день, снова и снова. Его уже нет, он уходит свободным, оставив тебе всю боль за двоих и огромную жалость к собственному бесконечному одиночеству. Мацуда-сама, по заветам своих предков, должен был гордиться сыном, но в действительности только медленно сходил с ума от горя. Плечи старика поникли, взгляд ушел будто бы в себя, однако спустя несколько секунд он выпрямился и заговорил более твердым голосом: — Но выходя на улицу, он всегда был спокоен и приветлив. Когда мы встретились с ним впервые, он сказал мне, что горе, как рваную одежду, следует оставлять дома. Меня тогда побили мальчишки с соседнего переулка, я сидел у причала и плакал. Он взял меня на руки, успокоил и отвел к матушке. Заботился по возможности о нас с ней. Делился едой, если у самого имелась. Без его помощи мы бы не пережили войну... Я часто ходил к нему в дом, он обучал меня грамоте, языкам и другим наукам. Мацуда-сама был очень образованным человеком, разносторонним, эрудированным. Добрым. Порядочным, — взгляд старика потеплел, а скорбно нахмуренные брови разгладились. — От него никогда не пахло дурно, в какой бы нужде мы все ни находились. Всегда опрятный. Он даже давал мне смотреть свою пару мечей. Он затянулся глубоко и замолчал теперь уже надолго, щурясь на что-то недостижимое на другом берегу. Человек из его рассказа буквально оживал в моем воображении, деталь за деталью, штрих за штрихом. Казалось, я с легкостью мог бы теперь представить его внимательную, одобряющую улыбку в ответ на первые попытки юного подопечного освоить навыки каллиграфии или счета. — А что с ним стало после войны? — мой осторожный вопрос пробудил Ито-сана от задумчивости. — Ему удалось пережить ее? — Ненадолго, — не сразу отозвался тот. — Как и полагается самураю, он совершил сэппуку. — Не смог смириться с поражением? — предположил я. — Но ведь это очень болезненная и долгая смерть. — Ему помогли в этом. — Помогли? — Один человек согласился помочь ему уйти достойно. Гайдзин. Солдат-оккупант. Красивая ирония, не так ли? — хозяин усмехнулся и плеснул нам еще сакэ. — В один из его последних дней я случайно наблюдал, как он учит этого американца отсекать голову одним ударом. Я был слишком мал, чтобы понять, что это значит... удивлялся, зачем учить иностранца благородному искусству владения мечом. Прежде чем совершить обряд, он передал нам с матерью денег и уговорил уехать из этого непристойного места... Мы перебрались сюда, в Киото. Уже здесь мы узнали о его смерти из сообщения от того американца. Я проплакал неделю, никак не мог успокоиться. Да и матушка вытирала слезы тайком. Пока он был рядом, в нас жило ощущение... уверенности, может быть. А без него — как моллюски без раковины. Хотя он и после смерти о нас позаботился. Я слушал и чувствовал, как в груди, прямо под сердцем, копится тяжесть чужой горечи, несмотря на вроде бы удовлетворительное завершение жизни героя этого рассказа. От богатой фантазии или яркости описания я так легко мог вообразить эту сцену окончания пути, но в голове никак не укладывалась одна деталь. Неужели такой уважаемый человек не смог найти ни одного владеющего мечом соотечественника для такого важного и ответственного дела? Отчего он был вынужден просить содействия у малознакомого иностранца, еще и в спешке его обучать, рискуя поплатиться в случае неудачи долгими предсмертными муками? — А кем был этот гайдзин? Этот солдат. Как они познакомились? — спрашивать прямо мне не позволяло чувство такта. Ито-сан смерил меня тяжелым взглядом и, устало вздохнув, постарался перевести тему.

* * *

Солнце вставало прямо над озером и билось лучами в окна моей мансарды, нарушая совиный образ жизни, но уже через пару недель я взял за привычку просыпаться с рассветом, радуясь этому чистому, золотому свету, наполняющему сердце жаждой творить. В одну из поездок в Киото я закупился тушью, акварелью и бумагой и попробовал отразить на ней красоту пейзажа — разумеется, с весьма скромными результатами, однако попыток не оставлял. Хозяин домика редко выходил на улицу и предпочитал наслаждаться свежим воздухом, приоткрывая окна, хотя я не единожды выманивал его на прогулку. В первый раз он согласился из вежливости с целью показать мне окрестности: помимо Бивы в шаговой доступности имелись целых три буддийских и три синтоистских храма. К маю мы уже по три-четыре раза в неделю закрывали лавку и коротали вечера за неспешным променадом вдоль живописного берега. Все это время я носил в груди почти неприличное желание расспросить его о той истории с самоубийством человека, которого старик почтительно именовал Мацуда-сама. Побродив в сети, я выяснил, что подобное обращение из современной разговорной речи почти исчезло и употребление его говорит о неизмеримом уважении к предмету беседы. То, что Ито-сан так трепетно дорожил даже воспоминаниями о нем, делало его фигуру еще более загадочной, а мое любопытство усиливало неоднократно. — Позвольте мне спросить, Ито-сан, — сам от себя не ожидая такой смелости, неожиданно начал я во время одной из наших сумеречных прогулок. — Какая все-таки связь была между тем американцем и господином, о котором вы рассказывали мне? Я все никак не могу уяснить, для чего необходим был именно иностранец. Старик отозвался не сразу и был, как мне показалось, даже рад, что угасающий дневной свет позволяет ему укрывать истинные эмоции: — Выбор был не велик, — вздохнул он, нахмурившись. — Есть такое старинное изречение: «Добрая слава едва за ворота вышла, а дурная уже за тысячу ри». Тяжелое время, пусть ты никогда о нем из своего опыта не узнаешь. Тот мужчина... его звали Майкл. Майкл Хендерсон, если память меня не подводит. Не знаю, был ли он здесь во время военных действий. Может быть, в самом конце. Это был совсем юный солдат, ему на тот момент едва исполнилось восемнадцать. Хотя мне он казался огромным, грозным и опасным гайдзином. Сильный, широкоплечий, высокий — выше тебя. В форме, с выправкой. Я много раз видел его выпившим... да куда уж там — совершенно пьяным, не способным даже прямо улицу перейти. Но всегда с выправкой, как старый офицер. Он был хорошим человеком. Религиозным, даже пацифистом. Но ты знаешь, как это случается на войне? Самые молодые, еще не окрепшие духом, делают самую грязную работу. Человечность, взращенная в них матерями, разрывает им души. Кто-то искусственно себя ожесточает, кто-то отгораживается эмоционально, третий находит себе оправдания, другой начинает пить... Американская пропаганда работала очень эффективно до окончания войны, они видели в нас дикарей со звериными традициями. А после, во время оккупации... да что я говорю, — старик махнул рукой и снова замолчал. — А как они встретились? — я попытался направить ход его мысли. — С чего начали знакомство? Почему-то не удавалось представить потомка самураев Мацуду, собранного в образ по крупице со слов хозяина, выпивающего за барной стойкой с американским солдатом на брудершафт. — Весь этот быт послевоенный, жестокость, калеки, братские могилы на тысячи, десятки тысяч тел... его это потрясло. Если ты христианин, то должен понять. Ваши святые учат всепрощению, миру, благодати. Да и на курсах молодых бойцов готовят к другим вещам. Он едва мог это вынести, и в свободное время, когда появлялась возможность думать, он желал забыться. Пьянствовал, посещал публичных женщин, окунался в такую жизнь до самого дна. Так и встретились. Мацуда-сама был очень чувствительным к чужим эмоциям, очень эмпатичным. Думаю, он мог бы стать отличным психологом в наши дни. После их знакомства американец часто приходил к нему на всю ночь, чтобы излить душу и побеседовать. Оставлял ему деньги за эти ночи. Они могли говорить часами, до самого рассвета... Ито-сан вдруг замолчал и отвернулся к озеру, скрестив руки на груди, будто сказал что-то, о чем теперь сожалел. Его реакция и новые детали рассказа засели у меня в голове тихим колокольчиком в виде пока невыразимого ощущения неправильности и неизбежности складываемой из обрывков картины. Я понял, что в этот вечер выпытать что-то еще у меня не получится, но все же попытался спасти разговор: — Получается, они были друзьями? Не поворачиваясь, Ито-сан в очередной раз глубоко вздохнул, затем с почти ощутимой болью в голосе ответил: — Ветер и вишневый цветок не могут быть друзьями. Уже ночью, в тщетных попытках заснуть, я никак не мог уйти мыслями от этой истории, хотя все еще боялся делать слишком смелые предположения. Из праздного любопытства я набрал в поисковике имя «Майкл Хендерсон» и, к собственному большому удивлению, почти сразу же наткнулся на британского писателя — полного тезку героя рассказа японца. Удивило меня не совпадение, так как сочетание таких распространенных имени и фамилии безусловно дало бы результаты, но сами названия его книг. Одну из них, «Прощение: разрывая оковы ненависти», я скачал на планшет в намерении впоследствии прочитать. Но не прошло и пяти минут разглядывания темного оконного проема, как я вернулся к тексту, не в состоянии унять какую-то неясную тревогу. Пробежался по оглавлению и почти неосознанно сразу перешел к главе «Еще один мост через реку Квай», рассказывающую о примирении узников-англичан и их пленителей японцев. Ближе к утру в памяти моей раз за разом всплывала цитата одного из героев книги: «Я понял, что наши поступки не проходят бесследно. Если мы причинили кому-либо зло и не можем искупить свою вину, то в последующей жизни зло возвращается к своему источнику, и нам предстоит претерпеть страдания еще большие, чем те, какие мы сами причинили другим живым существам». Я засыпал с вопросом, возможно ли, что американский солдат Хендерсон убийством... нет, не так: содействием в совершении желанного для японца обряда самоубийства сам для себя искупал вину перед теми, кому успел причинить зло?