Вечное цветение под красным небом

«Оказывается, я жестокий человек, сердце мое, ты ведь знал об этом? Способный закрыть глаза на чужую боль в угоду собственной похоти. Только ли похоти? Самолюбию. Тщеславию. Эгоизму. Бог знает, чему еще. Грею руки о чужие пожары. Мучил ли я тебя? Расскажешь ли мне при встрече или милосердно умолчишь? Будешь ли держать обиду или простишь, как всегда прощал? Искуплю ли вину своим бесконечным, невыносимым одиночеством здесь, без тебя? Сколько еще ждать? Я слабый, видишь?.. мне страшно. Где бы найти такого солдата, чтобы помог преодолеть этот страх?»

* * *

За три дня до отъезда я застал Ито-сана стоящим на коленях у алтаря с задумчивой улыбкой, полной светлой печали. Осторожно опустившись рядом, я молча стал ждать, когда он обратит на меня внимание, так как не желал мешать движениям его внутреннего мира. — Сегодня годовщина со дня смерти матушки, — объяснил старик, повернувшись ко мне через несколько минут. — В праздники и памятные даты у нас принято поминать усопших близких. — Поэтому вы ставили сюда рис в начале мая на все праздничные дни? — я обрадовался своей догадке, одновременно смутившись заглянувшей в мысли идеи. — Ито-сан, скажите... могу я тоже помянуть близкого человека? Даже члена семьи фактически. — А что любил этот дорогой тебе человек? — спросил меня хозяин и поднялся в намерении отправиться на кухню. — Из еды? — я в растерянности опустил руки на колени, задумавшись на пару секунд. — Многое. Тайскую еду. Фрукты любил. Прежде чем он вернулся с несколькими сливками на маленькой деревянной тарелке, я вытащил бумажник, достал из него слегка мятую фотографию и поставил рядом с двумя другими. В последний год я привык избегать смущенно-ласковых глаз запечатленного на ней человека, скользя взглядом по сдержанной улыбке и аккуратному подбородку. Пришлось приложить усилие, чтобы посмотреть на него прямо, испытывая одновременно радость, стыд и болезненную, острую, упрямо не затухающую любовь. — А почему вы оставляете здесь один только рис? — в попытке отвлечься от нахлынувших воспоминаний спросил я. — Когда мы еще жили в Токио, в том портовом квартале, разные периоды бывали. Порой по нескольку дней не видели ни зернышка риса, — старик взял в руки фотографию матери и ласково погладил пальцами ее лицо. — Особенно зимой тяжко приходилось. Как-то раз в одну из этих зим с дождями стеной поверх снега и пепла к нам постучался Мацуда-сама, чтобы поделиться таким рисом. Простым, холодным. Ты бы побрезговал. Не имею понятия, где он его раздобыл, но в ту ночь... я никогда ни до, ни после не ел ничего слаще этого безвкусного, подсохшего риса. Это для него... — Ито-сан поправил чашку, слегка передвинув ее. — А это чай в память о матушке. Она каждый день поила меня горячим чаем, чтобы не простыл в непогоду. До самого последнего дня просила не переохлаждаться и беречь горло. — Ито-сан, — мне вдруг подумалось, что сейчас уместно было бы задать такой вопрос, о котором я размышлял накануне ночью, заинтригованный найденными в сети сведениями о ритуале сэппуку. — Не писал ли Мацуда-сама перед смертью стихотворения? Я читал, что это было важной частью церемонии. — Да, это действительно так, — кивнул старик. — О его стихотворении, если таковое было написано, я никакой информацией, к сожалению, не располагаю. Но у матушки осталось письмо, — он достал из-за алтаря шкатулку из темного дерева, вытащил из нее хрупкий, пожелтевший от времени лист бумаги и протянул его мне. Я ощутил, что прикасаюсь к чьей-то реликвии, и восхищенно выдохнул: — Какая великолепная каллиграфия. Совершенно не разбираюсь в иероглифах, но мне кажется, так искусно, ровно и аккуратно не каждый художник сумеет написать. Вы позволите мне его сфотографировать? — Пожалуйста, — хозяин махнул рукой в знак согласия. — Тот американец, мистер Хендерсон, лично привез его нам, чтобы передать в руки. Само письмо, некоторые его вещи и два меча. Этот солдат был честным человеком. Мацуда-сама завещал нам продать мечи, чтобы зажить достойно, но у матушки не хватило духу так поступить с памятью о нем. Она продала только катану, а второй меч удалось сберечь. На часть вырученных денег мы купили этот дом и открыли лавку. Начали продавать недорогую пищу в дорогу... Я сохранил снимок в телефоне, тогда как воображение параллельно рисовало очень ясную картину с рядовым Хендерсоном, высоким плечистым парнем с серьезным лицом на пороге лавки. Перед ним — хрупкую напуганную женщину в поклоне и выглядывающее из-за двери робкое, любопытное личико ее сына. — Получается, эти мечи спасли вас от нищеты и других бед, — тихо предположил я. — Верно. И подарили надежду на благополучное будущее. Которая, я считаю, вполне оправдалась. — Да, — я искренне улыбнулся. — Ваш род цветет уже третьим поколением. А что стало с тем американцем? — Он прожил достойную жизнь. Насколько я знаю, оставался хорошим человеком до самой смерти. Хоронили его пышно, с почестями, не так давно. Даже в газетах писали. Помню, он присылал мне после войны гостинцы — книги, шоколад, вещи детские. Писал нам, интересовался нашими делами. Мы оба замолчали на недолгое время. Казалось, Ито-сан вновь устремился мыслями в глубокое прошлое, так как на мой вопрос о месте захоронения Мацуды отреагировал не сразу. — Точно неизвестно, где покоится его прах, к моему огромному прискорбию. Полагаю, что в одной из братских могил.

* * *

Ближе к ночи, лежа в своей постели, я воспользовался приложением распознавания текста в попытке перевести предсмертное письмо Мацуды, но результат вышел настолько искаженным, что добраться до сути смог бы только знаток восточных оборотов речи и негласных правил эпистолярного жанра. Переводчик, например. В памяти всплыл образ Хидеки и его мимолетное упоминание своей будущей профессии. Без лишних предисловий я отправил ему сообщение с просьбой о помощи в переводе, затем еще некоторое время лежал, в мыслях возвращаясь к проведенной с ним ночи. Воспоминания о нем вызывали легкую улыбку и приятное чувство в груди — ощущения, похожие на те, что приходят после прочтения хорошей книги или по завершении какого-нибудь успешного творческого процесса. Он ответил только на утро и проявил живой интерес к упомянутому мной документу. Я сразу же выслал ему фотографию письма и кратко рассказал о личности Мацуды, после чего мы договорились встретиться на следующий день в Киото. Ранним утром в ожидании поезда и по пути в город я не мог перестать думать о том, какая ментальная пропасть разделяет этих двух внешне схожих людей: того, чья жизнь оборвалась почти столетие тому назад, и того, кто пришел ему на смену теперь. Я не имел в своем воображении собирательных образов их поколений, но имел два конкретных портрета, разница между которыми казалась мне расстоянием, измеряемым в световых годах. Невольно я задавал себе бесконечные вопросы: насколько глубока эта пропасть между современным японцем и им же несколько поколений назад? Что такое француз сегодня и француз столетием ранее? Кто есть немец в этом и прошлом веке? Американец сейчас и в начале сороковых? Все течет и меняется, прогрессирует и деградирует, обновляется, подстраивается. Но хотя немец в тридцатых и немец в наши дни далеки друг от друга в манере, самооценке и подаче себя, сам стержень характера един, несмотря на масштаб национальных трагедий. Советский гражданин и гражданин новой России, даже вывернутый наизнанку, остается собой. Американец сороковых и современный гражданин США — гармонично меняющаяся единая ментальность. Насколько тяжелее японцу оправиться от унизительного поражения? И насколько для выживания его дисциплинированной души вынуждена меняться ее суть? Мацуда с Хидеки представлялись мне как два портрета, глядящие друг на друга из разных концов галереи. Самурайский дух, прелесть его увядания — и прозападный образ мысли с чуждыми Японии ренессансом и гуманизмом в основе, перетекающими в разумный эгоизм, пришедший на смену служению. Мацуда как гармоничная в своей задумке часть чего-то целого и большого. Хидеки как явление о самом себе. И фоном древний Киото. Женщины в традиционных нарядах, вежливая ложь в каждой беседе, культ красоты мимолетного, показательная гордость собственной самобытностью, деревянные храмы с характерными изогнутыми крышами, чайные домики с круглыми цветными фонарями, юные майко, улыбающиеся объективам туристов... умиротворенное созерцание. А через пару кварталов — аккуратные улицы современного мегаполиса, одетая по последней моде молодежь со смартфонами в одной руке и стаканчиком американо в другой, скучная геометрия архитектуры, высокотехнологичные стоянки, яркие рекламные вывески и ровные ряды автомобилей. Хаотичная суета погони за новыми горизонтами. Я вышел из поезда с камерой наперевес и по уже знакомому пути отправился в старинную часть города, где планировал поискать удачные моменты и ракурсы. Улицы еще не успели наполниться потоками туристов: в лучах утреннего солнца они становились похожими на ожившие гравюры. Всего несколько попыток запечатлеть эту хрупкую тишину заставили меня понять, что объектив не способен передать красоты того покоя, почти осязаемого, летающего, как ветер, между многочисленных храмов города. Ближе к полудню на многолюдной в этот час улице мне улыбнулась удача завести непринужденную беседу с компанией одетых в яркие кимоно девушек с традиционным макияжем и замысловатыми прическами. Не имея ни малейшего понятия, кем они являются — не то настоящими гейшами, не то просто нарядными кокетками, — я был удостоен их смеха, застенчивых улыбок и искреннего желания быть фотогеничными. Позировали они с удовольствием, после чего самая смелая, смущенно смеясь, протянула свою визитку с контактными данными и просьбой прислать ей фотографии. В ответ на мое обещание поделиться удачными кадрами она ловко выудила из своей прически изящную маленькую заколку и отдала ее мне со словами, что теперь я не забуду о нашей встрече. Окрыленный девичьим вниманием, я какое-то время бездумно гулял, не в силах перестать улыбаться. Позже Хидеки, окинув взглядом визитку, пояснил, что эта находчивая особа является дипломированным юристом и никакого отношения к гейшам не имеет, но приятного впечатления это никак не умалило. В тот день мне встретилась еще одна женщина, воспоминание о которой осталось особенно ярким. Она торопливо просеменила мимо меня, не поднимая глаз. Укутанная в темно-синий шелк, с простой прической, без макияжа и возраста, только раз она обернулась мельком на мое «Извините», одарив едва заметной виноватой улыбкой, затем подобно лисице скользнула в один из чайных домиков, закрытых для посетителей в такое время. Все, что я успел заснять на камеру, — это ее убегающий взгляд и смазанный полупрофиль, тогда как четким вышел только золотисто-молочный лотос на рукаве. Побродив еще некоторое время, я расположился в небольшом футуристическом кафе, отправил свои координаты Хидеки и написал пару отзывов на туристическом портале, после чего отложил ноутбук в сторону и достал блокнот с набросками, бездумно взявшись за карандаш. В момент появления моего собеседника я не без смущения обнаружил под своей рукой полусознательный набросок мужчины в халате с хризантемами и без прически. Будь я немного талантливее, в нем легко бы мог угадываться Мацуда, хотя образ его в данном случае получился откровенно эротичным. Я захлопнул блокнот и помедлил в растерянности, не совсем понимая, как следует поздороваться с юношей — не то подать руку, не то поклониться. Но он опередил меня, рассмеявшись от моих метаний, торопливо поцеловал в щеку и упал в кресло напротив. — Прости за опоздание, пришлось задержаться на занятиях, — выдохнул он, расслабившись на мгновенье, но тут же подскочил, чтобы сделать заказ. Каждое его движение говорило о том, что этот человек привык жить на бегу, а от наигранной ленивой грации не осталось и следа. Вернувшись, он расположился поудобнее, отпил свой кофе и вытряхнул из сумки несколько папок. В одной из них оказался сложенный вдвое лист, на одной половине которого была напечатана присланная мной фотография письма, на второй же были его собственные зашифрованные для меня замечания. — Предупреждаю, что я переводил не дословно, а максимально близко по смыслу, — он сразу перешел к делу, очевидно, в нетерпении обсудить со мной результаты своего труда. — Это красивое послание, хотя написано оно не по правилам, что мне показалось немного странным. Видно, что человек, который его написал, очень спешил... я даже думаю, что его одолевали сильные эмоции. Посмотри, — он пододвинул лист ближе ко мне и указал на один из совершенных, на мой непросвещенный взгляд, иероглифов. — Вот здесь, видишь? Дрогнула рука. Но он не стал переписывать. Хидеки пересел ко мне, почти прижавшись бедром и заставляя подвинуться. Его почерк в подстрочном переводе распознать я затруднялся, потому он стал читать мне вслух. — «Ито Эйуми-сама, — начал он приглушенным голосом, то ли из уважения к покойному, то ли стараясь сохранить интимность. — Простите мне мою дерзость...» — А почему «сама»? — прервал я его. — Так разве принято обращаться к женщине? — Это устаревшая форма, она вне категории пола, для очень уважаемого человека. Итак, — он продолжил читать. — «Простите мне мою дерзость писать вам без надлежащего обрамления...» «...Ураган сравнял это некогда спокойное место с землей, теперь здесь одна болотная гниль. Но даже в такой грязи способен родиться и зацвести белый, как горный снег, лотос. Один из таких цветков вы взрастили собственноручно и теперь должны уберечь его от новых непогод. Прощу вас, берегите себя, чтобы иметь достаточно сил для заботы о нем. Я благодарю всех богов за то, что вам удалось благополучно уехать. Дети не должны расти в подобной среде и становиться свидетелями тех мук, которые были частью его жизни. Синьитиро-кун уже достаточно взрослый молодой человек, он все понимает. Самая великая драгоценность его жизни — это вы. Имей я счастье быть его отцом — молил бы вас: напоминайте ему как можно чаще, что совершенствованию конца быть не может, и его ежедневный долг — прилежно учиться. Нет толка в том дне, который не сделает его лучше, чем был он в день предыдущий. И не будет того дня, когда он станет вправе сказать: "Я знаю достаточно". Учите полагаться лишь на себя, не бояться ошибок, но исправлять их. Учите, что милосердие — это другая сторона храбрости и неотъемлемый спутник силы. Учите, что умение сохранять молчание — другая сторона красноречия. Расскажите о том, что быть хорошим человеком или плохим — это всегда выбор и поступки. Невыразимой радостью было ваше присутствие в моей жизни. Человек, с которым прибудет это письмо, передаст вам некоторые вещи. Стоимость их высока даже в наше ненадежное время, потому прошу вас оказать мне честь: продать их и распорядиться средствами на благо вашего будущего. Эта зима обещает быть холодной, не скупитесь на теплые одежды и горячую еду. Еще раз молю о прощении за непочтительность тона этого послания и смелость писать вам в таком ключе.» — Итак? — Хидеки выдохнул, отложил лист, взял в руки кофе и выжидающе посмотрел на меня. — Действительно красивое послание, — согласился я, впечатленный слогом и манерой изложения. Вероятно, для того, кто знаком с контекстом, скрытые между строк эмоции были более очевидны. Образ Мацуды в моем воображении сделался еще более реальным, обрел дыхание и жизнь в глазах, которые теперь смотрели с укором, осуждая за эротизированность восприятия, от которой я и сейчас не в силах был абстрагироваться. Без прикрас и лишних комментариев я попытался пересказать Хидеки историю этого человека — такой, какой знал ее со слов Ито-сана. Юноша слушал меня с вежливой улыбкой, за которой невозможно было угадать реальные эмоции. Лишь несколько раз уголок его рта подрагивал, выдавая личную заинтересованность и душевный отклик. На миг мне показалось, что по лицу его скользнуло горькое сожаление. — Хидеки, — осторожно начал я, собираясь уточнить деталь, которая казалась мне в этом сюжете немного странной. — Может быть, ты сможешь это объяснить. Ты понимаешь, спрашивать такое у Ито-сана не представляется возможным, а мы с тобой все-таки... как-то откровеннее и с меньшим количеством табу. — Бесспорно, — кивнул он в ответ. — Скажи, как так получилось, что в такой неоднозначной деятельности оказался востребованным... такой человек? То есть... Когда я пытаюсь представить себя молодым мужчиной, воспитанным в реалиях нашей западной культуры столетней давности... мне трудно поверить, что я, простой американский солдат, не имея весьма определенных наклонностей, смог бы счесть привлекательным... Я замолк, пытаясь подобрать слова, но Хидеки меня опередил: — Мужчину за сорок? — парень рассмеялся. — Сделай скидку на время и традицию. Я думаю, он был немногим старше тебя, но я ведь счел тебя привлекательным? Женился, скажем, в восемнадцать, сына потерял, например, в тридцать четыре или пять. Не секрет, что наши лица для вас выглядят моложе. — Но все-таки это мужчина, — возразил я. — Разве это не порицалось? — Нет, — хмыкнул Хидеки. — Это ваши атавизмы и предрассудки, с элементами именно вашей культуры они перешли и к нам. Ты говорил, что этот человек чтил самурайские традиции, и это значит, что он ясно представлял себе процесс... ах, ты не знаешь? Что между самураем и его учеником, как правило, присутствовала такая связь... — Какая связь? — удивленно перебил его я. — Сексуальная, — судя по триумфальному хохоту собеседника, мое вытянувшееся лицо приносило ему откровенную радость. — Это никаким образом ничьей репутации не вредило. Ты же понимаешь... Старший воин учит младшего, передает ему свои знания и силу, — он подвигал бровями с намеком. — В буквальном смысле передает. — Неожиданно, — хмыкнул я. — У греков, мне кажется, была похожая история. — Я бы рекомендовал тебе почитать Мисиму, — Хидеки взял мой телефон и быстро набрал в поиске название книги. — Это откровенно гомосексуальная вещь, которую издали еще в сорок восьмом, кажется. Автору тогда было чуть больше двадцати, и поверь мне, его писательская карьера от этого никак не пострадала. К тому же... мне кажется, люди в то время думали о том, как скорее восстановить страну после всех этих ужасов войны. Им было не до охоты на ведьм, как вы говорите. — И все же. Одно дело — личные отношения с близким другом или учителем, и совсем другое... — я замялся. — Выбор такой... деятельности. — Это не выбор. — Не сопротивляться обстоятельствам — это выбор. Хидеки помолчал несколько секунд, прищурившись, затем неожиданно улыбнулся: — Хорошо, если тебе хочется так считать. В любом случае, насколько я знаю, наши культуры по-разному смотрят на интимную близость. У вас, мне кажется, слишком много предрассудков. В задумчивости укладывая в сознании его слова, я не заметил, как он потянулся за моим блокнотом и стал неспешно его листать, издавая одобрительные звуки. — Мне нравится, как ты ловишь момент, — в его взгляде появилась тень восхищенного уважения. — Это похоже на жанровую фотографию. Как будто через секунду они продолжат движение. Это он, да? Я смутился, заметив, как он остановился на странице с последним наброском. — Как ты считаешь, Хидеки, — я решился задать еще один лишающий меня покоя вопрос. — Почему вам так к лицу... страдание? Почему это настолько сексуализированно? Это беспокоит и меня. Я полностью осознаю личную трагедию этого человека, я испытываю сочувствие и осознаю его боль, и уважаю его мужество, восхищаюсь его добротой, но... — Но это тебя заводит, — беспечно закончил за меня парень. — Да, — я обескураженно опустил голову, затем снова с надеждой взглянул на него. — Я плохой человек? Шовинист? Ксенофоб? Или это тенденция? Почему так... — Нет, ты не плохой, — теперь уже он перебил меня голосом чуть более жестким, чем обычно. — Просто гайдзин. Так было всегда. Помнишь эту оперу? «Мадам Баттерфляй». И еще тысяча похожих историй. Вас возбуждает наша боль, мы для вас виктимный фетиш. Но знаешь что? — он усмехнулся и подмигнул. — Для самих себя тоже. Почитай Мисиму.

* * *

В вечер перед моим отъездом мы с хозяином лавки провели, сидя на берегу Бивы и любуясь на отражающиеся в водной глади розовые закатные облака. Уютное молчание прерывалось недолгими диалогами, снова сменялось полной взаимной приязни тишиной, один говорил, другой смеялся... и снова молчание. Я давно не ощущал такого правильного спокойствия внутри, и в тот миг мне казалось, что месяцы, проведенные с этим человеком, погасили наконец угли непрерывной тревоги, которые я носил в себе последние несколько лет. Я размышлял о жизни, о своей и чужих историях, старался найти общий ключ, универсальную отмычку для каждой и для всех вкупе. Раз за разом мысли возвращались к противоречивому наброску. — Ито-сан, — позвал я задумчиво. — Как вы полагаете, может ли быть, что основа трагедии Мацуда-сана была в том, что род его прервался без возможности восстановления? — Почему без возможности, — хмыкнул тот риторически, взглянув на меня искоса, но после вздохнул и заговорил совершенно иным тоном. — Путь воина учит, что для каждого, вне зависимости от сословия, однажды наступит час, когда его род угаснет. Но если время твоего рода истекло, ты должен принять это и не противиться концу, и таким образом ты можешь его спасти. Некоторое время мне понадобилось, чтобы вникнуть в этот парадокс. — Ито-сан! — меня вдруг посетила замечательная во всех аспектах идея, довольна простая, но показавшаяся мне в тот миг гениальной. — Но ведь бывает наследование не по крови, а по духу, по воспитанию, по... Он ведь в итоге передал вам, как сыну, все, что имел при себе, и материально, и духовно. И то, как вы чтите его... как отца, на семейном алтаре. Это ли не возрождение? Через вас, через ваших детей. Ведь получается, что, даря вам свои знания, подарив мечи, он этим подарил и жизнь. Как это делает отец. Дарит жизнь, а затем отдает все, что имеет, чтобы эта жизнь продолжалась. Молча старик смотрел на меня до тех пор, пока на глазах его не выступили слезы, которые он тут же смахнул со светлой улыбкой. Утром следующего дня он поднялся до рассвета, чтобы успеть накормить меня завтраком. Я спросил его, знает ли кто-то еще историю Мацуды во всей полноте обстоятельств, на что он ответил, что сам хранил ее в сердце все эти годы, не дозволяя никому прикоснуться к памяти об этом человеке. Я тогда еще подумал, что теперь, когда груз этой судьбы разделен со мной, ему должно стать легче на душе. Мы прощались долго, будто члены одной семьи. Я попытался оставить ему на память что-то из своих вещей, но Ито-сан только отвечал, что в этом доме и так будет жить принесенная мною драгоценность — воспоминание о нашей дружбе. И все же он согласился принять напечатанные фотографии, надолго задержав взгляд на смазанном портрете убегающей незнакомки из Гиона. — Этот кадр, — он поставил изображение на прилавок у стены на самом видном месте. — Самый удачный. Именно он передает истинную красоту. Ты сумел ухватить суть. Еще по пути в аэропорт я не знал, куда приведет меня очередная дорога, собирался купить какой-нибудь горящий билет в направлении, на который укажет случай. Я покидал Японию с хорошим чувством, что впереди ждет новое начало, и оно будет другим. Все еще поиском смыслов, все еще попыткой обрести себя цельного, но уже на шаг ближе к цели. Устав вертеть подаренную заколку в руках, я приколол ее к вороту рубашки.

* * *

Восемь месяцев заняла у меня попытка изложить историю Мацуды в публицистическом ключе для последующей печати. К моменту отправки в издательство я несколько десятков раз начинал сначала, переписывал, компоновал, удалял и добавлял детали... И изо всех сил старался писать с той деликатностью, которой собственным примером научил меня Ито-сан. Еще через два месяца я получил сообщение от знакомого редактора, что слегка укороченная версия моей статьи с иллюстрациями заняла несколько разворотов в его ежемесячном альманахе. Получив пару экземпляров на руки, я тут же отослал один в Киото. Ответ не заставил себя ждать. Старик писал, что благодарен мне за бережность и образ, который более располагает к себе как героический, нежели очерненный позором. В письме он спрашивал как будто самого себя, был ли конец того человека концом настоящего самурая по духу? И сам продолжал: кто-то поспорил бы, что для истинного война даже такая смерть не в силах смыть позор, легший тенью на его имя, а другой бы рассудил, что смертью этой он себя полностью реабилитировал. Но правда только в том, что жизнь эта не будет забыта: жизнь всего лишь человека. Всего лишь еще одна печальная судьба, еще одно искалеченное войной уязвимое и слабое существо, которым является каждый из нас. Но в этой истории — существо с неисчерпаемой силой духа. А я в итоге остался с тем нерешенным внутренним конфликтом, продолжая задавать себе вопрос — чем это стало для меня? Эстетизация чужой жизни — как удручающий шовинизм с моей стороны? Объективизация, овеществление, если взглянуть глазами западного человека. Даже когда человеческая судьба становится предметом искусства. Но в культуре, где я нашел этот источник, к искусству относятся с уважением и трепетом, коих нет в отношении чьей-то жизни вне искусства. Смерть Кейтаси Мацуды — как завершающий штрих, последнее движение кистью, превращающее позорное и больное существование в прекрасную трагедию.